Вдох для полукровки

***

От лица Снейпа

***

Её тело в моих руках казалось пугающе легким, почти невесомым, словно сама жизнь по капле вытекала из неё вместе с ночным холодом. Я шел через парк Хогвартса, игнорируя жжение в мышцах и колючий ветер. В голове набатом била одна-единственная мысль: «Успел». Но стоило мне опустить взгляд на её лицо, как триумф сменялся удушающей горечью. ​Губы. Её губы всё еще хранили ту небрежную, влажную припухлость. Моё воображение — мой личный палач — услужливо рисовало картины того, как Малфой, с его холеными руками и вечной ухмылкой, прижимал её к стене в том проклятом поместье. Как он вдыхал запах её кожи, пока я гнил в подземельях, считая минуты до её возвращения. ​Я почти дошел до ворот, когда пространство впереди дрогнуло. Хлопок аппарации разрезал предрассветную тишину, как пощечина. ​Из тени колонн вышел Люциус. Он выглядел безупречно, несмотря на ранний час, — ни одна серебристая прядь не выбилась из его прически. Но стоило ему увидеть меня с Авророй на руках, как его маска вежливого безразличия дала трещину. ​— Северус? — он вскинул бровь, и в его глазах вспыхнул опасный, почти собственнический интерес. — Неужели наша маленькая наставница не выдержала ночной прогулки? Я собирался навестить её в замке, чтобы... закончить наш прерванный разговор. ​Я почувствовал, как мои пальцы непроизвольно сжались на плече Авроры. Внутри всё вскипело. ​— Она не в том состоянии, чтобы слушать твое красноречие, Люциус, — мой голос прозвучал как хруст льда. — Твое «гостеприимство» едва не стоило ей жизни. Она заблудилась в лесу, пытаясь сбежать от твоих грязных амбиций. ​Малфой сделал шаг вперед, его взгляд скользнул по безжизненно свисающей руке Авроры, а затем остановился на её лице. Он усмехнулся — так, будто мы оба знали какой-то постыдный секрет. ​— Сбежать? — Люциус понизил голос, делая его вкрадчивым. — О, Северус, не будь таким наивным. Женщины всегда убегают, когда хотят, чтобы их догнали. Судя по её виду, мы отлично провели время до того, как пришла эта нелепая сова из Министерства. Ты ведь заметил её губы, не так ли? Моя работа. ​Кровь ударила мне в голову. Я едва удержал палочку в кармане мантии. В этот момент я ненавидел его так сильно, что готов был забыть о приличиях, об обетах, о здравом смысле. ​— Проваливай, Люциус, — прошипел я, делая шаг мимо него. — Пока я не решил, что твоя кровь станет отличным дополнением к моему утреннему зелью. ​— Она вернется ко мне, — бросил он мне в спину, и в его голосе прозвучала абсолютная уверенность. — Твои подземелья пахнут сыростью и старыми обидами, Северус. А я могу дать ей весь мир. И судя по тому, как охотно она подставляла мне лицо для поцелуя... выбор уже сделан. ​Я не обернулся. Я только крепче прижал Аврору к себе, чувствуя, как её холодное дыхание щекочет мою шею. «Ложь», — твердил я себе. «Это всё его ложь». Но перед глазами стоял тот розовый, растертый след на её коже, и каждое слово Малфоя впивалось в мое сердце раскаленной иглой. ​Я нес её, едва осознавая, что делаю. Логика требовала сдать это недоразумение в лазарет на попечение мадам Помфри, но одна мысль о том, что её будут касаться чужие руки, вызывать расспросы, выставлять её слабость напоказ, была невыносима. Я принес её к себе. ​Осторожно, стараясь не раздавить это хрупкое создание, я опустил её на свою кровать. Простыни, всегда казавшиеся мне жесткими и холодными, приняли её тело так, словно она была их частью. Мои пальцы, привыкшие к точным движениям над котлом, мелко дрожали, когда я расстегивал её мантию. Тяжелая ткань, пропитавшаяся лесным холодом и запахом Мэнора, была отброшена в сторону. ​Я должен был отойти. Должен был вызвать эльфа, принести восстанавливающее зелье. Но я замер, глядя на её лицо в тусклом свете моих подземелий. Она выглядела такой беззащитной, такой... моей. А потом мой взгляд снова упал на её губы. Розовое пятно, след «триумфа» Люциуса, горело на её коже как клеймо моего позора. ​Внутри что-то окончательно рухнуло. Ненависть к Малфою, ревность, копившаяся годами в темных углах моей души, и это безумное, запретное влечение слились в один порыв. Я наклонился. ​Это не был поцелуй наставника или спасителя. Это было клеймо. Я впился в её губы со всей горечью, на которую был способен, пытаясь выжечь, стереть, уничтожить вкус Люциуса своим собственным. Я хотел, чтобы она чувствовала мой гнев, мою боль, моё право на неё. ​Она слабо шевельнулась, издав едва слышный звук. ​Я отпрянул, словно меня ударило Круциатусом. Боже, что я делаю? Я стал таким же, как Люциус? Нет, я стал хуже. Я стал зверем, кусающим раненое существо. ​Я резко развернулся и отошел к окну, сжимая подоконник так, что старый камень начал крошиться под пальцами. Ярость на самого себя была настолько велика, что я едва видел комнату перед собой. Когда я услышал её прерывистый вздох и понял, что она приходит в себя, я надел свою самую непроницаемую маску. Лед — единственное, что могло скрыть мой пожар. ​— Очнулись? — я развернулся, и мой голос прозвучал как удар хлыста. — Поздравляю. Вы выжили, несмотря на все ваши старания доказать обратное. ​Я начал мерить комнату шагами, чувствуя, как внутри всё кипит. Каждое моё слово было направлено на то, чтобы оттолкнуть её, чтобы она не увидела, как сильно я на самом деле напуган. ​— Вы думаете, этот маскарад в лесу что-то изменил? — я почти кричал, упиваясь собственной жестокостью. — Ваше поведение в Мэноре было за гранью всякого приличия! Если вы решили, что статус моей помощницы дает вам право становиться подстилкой для Малфоя — вы глубоко ошибаетесь! ​Она попыталась что-то сказать, но я оборвал её. Я не мог позволить ей говорить. Одно её слово — и я сорвусь снова. ​— Молчать! Слушать ваши лживые оправдания я не намерен. У вас есть ровно двадцать пять минут, чтобы привести себя в надлежащий вид. Я не потерплю вашего отсутствия на лекции. ​Я подошел к двери, чувствуя, как на губах всё еще горит её вкус. ​— Ровно через двадцать пять минут вы должны стоять в большой аудитории. Даже если вам придется ползти. И не смейте опаздывать. ​Я вышел, с грохотом захлопнув дверь, и прислонился к ней с другой стороны, тяжело дыша. На моих часах начался обратный отсчет, а в моей душе — долгая зима.