SLA на любовь

       Пару часов спустя, когда они вернулись домой, Эодред осталась в квартире одна. Боромиру всё-таки пришлось ненадолго отойти в офис, чтобы подписать те самые горящие документы.              Она приняла душ после пляжа и, вытирая волосы полотенцем, задумчиво посмотрела на свою черную атласную пижаму. Вещи сиротливым комом лежали прямо на крышке корзины для белья — Эодред специально бросила их на самое видное место. Оставить их внутри было нельзя: во-первых, она боялась просто забыть о них в суете отъезда, а во-вторых, перспектива того, что Боромир при ближайшей стирке наткнется на её забытые «труселя», казалась ей сомнительным удовольствием.              «А, в жопу...» — подумала она, понимая, что черное пятно на белом пластике слишком уж мозолит глаза.              Она скомкала атлас и решительно запихнула его в свою косметичку. Просто чтобы не маячило перед носом. «Перед сном достану и постираю», — пообещала она самой себе.              Надевать этот комплект сегодня вечером она уже точно не собиралась. Во-первых, ей было откровенно, непростительно лень снова втискиваться в скользкий шелк. А во-вторых, что она, зря, что ли, тащила через столько миль свой второй блядский спальный наряд?              Натянув домашнюю одежду, Эодред принялась мерить шагами небольшую комнату. Эмоции переполняли так, что усидеть на месте было физически невозможно. Ей жизненно необходимо было с кем-то поделиться. Выплеснуть всё это. Рассказать о том, каким потрясающим он был, когда выходил из воды. О его трогательной, почти медвежьей заботе, когда он охранял их вещи. И особенно о том, как на пляже он мазал ей спину солнцезащитным кремом — его огромные, чуть шершавые ладони скользили по её лопаткам так невероятно бережно, словно она была из тончайшего стекла, но при этом в каждом мимолетном касании чувствовалась абсолютная, первобытная мужская сила.              Эодред не выдержала, схватила телефон и набрала номер Илвэ. Подруга ответила почти сразу, на фоне шумел закипающий чайник.              — О, роханская путешественница на связи! — бодро раздалось в трубке. — Ну рассказывай, как там твой жаркий Юг? Как море? Как тимлид? Вы там уже планируете свадьбу?              — Море прекрасно, — Эодред невольно расплылась в глупой, счастливой улыбке, падая спиной на застеленную кровать. — И он... он просто невероятный, Илвэ. Мы сегодня были на городском пляже, и…              Она хотела пуститься в поэтичные описания его широкой спины, гладкой груди и нежных рук, но Илвэ, абсолютно верная себе, сходу перевела разговор в сугубо практическую плоскость.              — Это всё отличная лирика, Эо, — перебила подруга и, судя по звукам, активно начала что-то жевать. — Ты мне суть давай. Ну и как, он большой? Там?              Эодред поперхнулась воздухом, мгновенно сбившись с романтического настроя.              — Э-э-э… не знаю.              — Как это — не знаешь? — чавканье в трубке прекратилось. — Вы же спите вместе!              — Ну, именно что спим, Илвэ. Не трахаемся же.              — ЧЕ-Е-Е?! — возмущенный вопль подруги, казалось, мог пробить звуковой барьер. — Ну ты даешь!!! Вернее, НЕ даешь! Спишь с мужиком в одной кровати и НЕ ДАЕШЬ! Кошмар какой-то. Я бы дала чисто из жалости! Ну, я так на неделе и дала, помнишь Никанора? Разраб из соседнего отдела, симпатичный такой.              — Ну? — Эодред обреченно присела на край кровати, понимая, что сейчас будет очередная поучительная история.              — Ну вот, мы после вписки вместе ночевали у кого-то на хате. Смотрю — лежит такой одинокий, несчастный на диване. Красивый. Ну, мы и переспали.              — Просто потому, что чувак лежал одиноко на диване? — скептически уточнила Эодред.              — Ну да! Ты видела его руки? И еще он так жалобно храпел… И вообще, он не был против!              — Еще бы он был против, — фыркнула Эодред. — И что, вы вместе теперь?              — Не-а, — легкомысленно отозвалась Илвэ. — Оказалось, он женится через два месяца. Сказал, что, может, даже на свадьбу позовет. Знаешь, на ком женится? Ну, та девчонка из HR, рыжая такая, сисястая…              Илвэ и дальше бы с упоением продолжила описывать свои высокоморальные отношения с парнями, их девушками, и то, как и почему она гордо откажется идти на эту свадьбу (вероятно потому что не с кем оставить дочь, да и вообще это «как-то неприлично»), но в этот момент в замочной скважине провернулся ключ. Боромир вернулся. Это значило, что треп пора было срочно сворачивать.              — Всё, мне пора, он пришел, — зашептала Эодред.              — Давай. Пока. Люблю тебя. Целую! — бодро отозвалась Илвэ.              — И… я тебя, — сдавленно и неловко протянула Эо.              Она совершенно не привыкла говорить такие слова вслух. Эта абсолютная, звенящая открытость подруги, которая своей дочке по десять раз на дню говорила о её достоинствах и о том, как сильно её любит, была для Эодред чуждой. В её суровой семье не бросались громкими фразами. Ей обычно говорили «ты умная», «ты молодец» или снисходительное «ты ничего». В Рохане ставили на поступки, а не на слова. Если посчитать суммарно за всю жизнь, Эодред признавалась кому-то в любви ровно трижды. И два из этих разов — Илвэ.              На пороге появился Боромир, выглядевший слегка уставшим после офиса. Эодред тут же подошла к нему. Они обнялись, и он мягко поцеловал её в губы. Это было быстро, потому что высокий мужчина — это, конечно, безумно красиво и статно, но вот шее Эодред, которой приходилось задирать голову под неестественным углом, это не особо нравилось.              — Ой, а чем это у нас так вкусно пахнет? — Боромир с наслаждением втянул воздух, разуваясь.              — Я подумала, ты, может, захочешь чего-то кроме макарон… — Эодред чуть смущенно улыбнулась. — Я сделала сырники. Нашла у тебя в холодильнике творог.              Пока Боромир ушел в ванную мыть руки и переодеваться в домашнее, Эодред хлопотала на крошечной кухне, накрывая на стол. Она через приоткрытую дверь болтала о всяких мелочах, рассказала, что звонила Илвэ, пересказала пару безопасных сплетен. А затем, раскладывая золотистые сырники по тарелкам, как-то мимоходом спросила:              — Как там в офисе? Подписал свои бумажки? Что у вас вообще по срокам с этим проектом?              Боромир вышел из ванной, на ходу одергивая свежую серую футболку. Раньше, он всегда выходил к ней «при полном параде» — застегнутый на все пуговицы и идеально выглаженный, словно всё еще находился в офисе.              Но сейчас в его облике сквозила непривычная, почти интимная поспешность. Он даже не до конца вытер лицо: капли воды поблескивали на скулах, а густая борода осталась влажной, впитывая влагу и становясь от этого еще темнее. Эта его домашняя небрежность, босые ноги и запах кедрового мыла создавали иллюзию абсолютного уюта, который в следующую секунду разбился о его странную, тяжелую заминку.              Он остановился на полпути к столу, и вся минутная расслабленность мгновенно испарилась. Боромир подошел к Эодред вплотную. Она как раз собиралась поставить на стол очередную порцию, но он мягко, но настойчиво забрал из её рук тарелку, отставил её в сторону и взял ладони девушки в свои.              Его большие пальцы чуть заметно дрожали, перебирая её тонкие запястья.              — Эо… — голос Боромира стал глухим, каким-то виноватым. — Как раз про работу… Я раньше хотел сказать, просто всё никак не мог подобрать момент. Мой контракт продлили. Мы не успели сдать релиз в срок, и я должен еще тут задержаться.              Эодред замерла. Внутри всё похолодело.              — Задержаться? — тихо переспросила она. — Ты не вернешься в Минас-Тирит в октябре?              Он тяжело покачал головой, не отпуская её рук, словно боясь, что она сейчас вырвется и убежит.              — Эо, я виноват перед тобой, — с горечью выдохнул он. — Я должен был стараться лучше. Сидеть ночами, пинать отдел, но вытащить этот проект вовремя.              — Нет, не говори так, — она инстинктивно сжала его пальцы в ответ. — Ты не машина, Бор.              — Ну или хотя бы сказать тебе об этом раньше. Сразу, как узнал.              — А ты… не только что узнал? — Эодред нахмурилась.              — Нет… — он опустил глаза. — Контракт продлили еще перед свадьбой Хамы. Если бы я только знал тогда, как всё сложится между нами, я бы отказался подписывать допник. Послал бы всё.              Эодред усмехнулась, хотя вышло немного нервно.              — И тебя бы уволили с волчьим билетом за срыв корпоративного проекта.              — Зато мы были бы вместе, — упрямо, с отчаянием в голосе возразил Боромир.              — Ну, мы и так вместе, разве нет? — она заглянула в его потемневшие глаза.              Боромир тяжело вздохнул, большим пальцем поглаживая её запястье.              — Да. Но это отношения на расстоянии, Эо.              В её голове мгновенно вспыхнула паника, мозг начал лихорадочно просчитывать варианты: как оформить перевод, как получить рабочую визу на Юг, сколько это займет времени… Но она тут же одернула себя. Она не хотела бросать свою семью, свою устоявшуюся жизнь и карьеру в Рохане. Боромир был прав, это было тяжело.              — Жизнь в принципе штука тяжелая, — философски заметила Эодред, заставляя себя улыбнуться. — Мы справимся. Это ведь всего лишь восемь месяцев, да? До весны, да?              — Да, — Боромир смотрел на неё с недоверием, словно ожидая подвоха. — Ты… ты не злишься на меня? Что я скрыл?              — Нет, как ни странно, нет. Я понимаю, почему ты молчал. А теперь садись кушать, пока всё не остыло.              Они сели за стол. Сырники получились отличными, но Эодред жевала механически. Внутри неё всё еще липкой змеей вертелся один-единственный, самый главный страх. И, проглотив очередной кусок, она наконец решилась его озвучить.              — Бор… — она подняла на него серьезный взгляд. — А если вы и в этот раз не успеете? Если твой контракт опять продлят?              Боромир, у которого за обе щеки был запихан сырник с вареньем, замер. Он прожевал, тяжело сглотнул, взял салфетку и очень четко, глядя ей прямо в глаза, произнес:              — То я пошлю всех к Балрогу и вернусь домой.              Этот ответ, произнесенный с железобетонной, пугающей уверенностью тимлида, был мгновенно обработан её внутренней системой и получил твердый статус «Accepted». Тревога отступила.              Эодред с облегчением выдохнула и пододвинула к нему свою тарелку с недоеденным сырником.              — Не поможешь мне? А то я наелась.              Вечером того же дня они, как и планировали, снова поехали на побережье. И хотя Эодред честно взяла с собой купальник, в воду она так и не полезла. Зябко поведя плечами, она сослалась на то, что солнце уже садится и купаться сейчас слишком холодно.       Но на самом деле её холодило совсем другое. Её пробирало до костей от надвигающегося, неизбежного расставания с Её Морем. И если расставание с бескрайней синей гладью дол-амротской воды она как-нибудь перенесет, то вот разлуку с глубоким карим омутом его глаз… Тоже, конечно, перенесет, но уже стиснув челюсти и скрипя зубами. В конце концов, «восемь месяцев — это же не так уж и много, правда?», — мысленно, словно мантру, повторяла она себе, глядя на накатывающие волны.       Боромир больше не вспоминал вслух о своем дневном признании и продленном контракте. Слова вообще редко были его главным инструментом. Но по тому, как неуловимо изменилось его поведение, как он стал относиться к ней еще бережнее и трепетнее, Эодред сделала однозначный вывод.       Он ни на минуту не выпускал её из виду. Постоянно приобнимал за плечи, перехватывал её ладонь, прятал её от свежего вечернего ветра за своей широкой спиной, то и дело невесомо целовал в макушку и мягко поглаживал большим пальцем костяшки её пальцев. Он словно непрерывно, отчаянно и очень тактильно просил у неё прощения.