SLA на любовь

      Когда они вышли из лапшичной на прохладную, залитую огнями улицу, телефон в кармане куртки Боромира ожил. На экране светилось имя младшего брата.              — Да? — Боромир нажал на кнопку ответа, приобняв Эодред за плечи, чтобы она не мерзла на ветру.              — Брат… скажи мне, что ты тоже страдаешь, — раздался в динамике хриплый, абсолютно загробный голос Фарамира.              — Страдаю, Фар. Давай больше не будем пить эту дрянь, ни-ког-да.              — Не говори мне про нее! Я до сих пор не чувствую ног. И пищевода, — пожаловался Фарамир, шмыгнув носом. — А Гритос вообще лежит на полу в гостиной и клянется, что уплывет с эльфами в вечные земли.              — Держись. Пей воду. Завтра всё обсудим, — усмехнулся Боромир. — Конец связи.              В этот вечер они передвигались по городу исключительно на метро. Садиться за руль Боромир был всё еще явно не в состоянии, да и пробки в центре южной столицы никто не отменял. К тому же, это был отличный повод показать Эодред подземку Дол-Амрота.              Местное метро разительно отличалось от вылизанных северных или столичных станций. Оно было старым, сугубо практичным и насквозь пропитанным влажным, тяжелым воздухом портового города. Высокие сводчатые потолки и потускневшие от времени мозаики из цветного стекла соседствовали с обшарпанной плиткой, а запах морской соли и озона намертво въелся в бетон. Из динамиков вагонов бархатный, почти гипнотический женский голос плавно объявлял станции на певучем, официальном синдарине, но в самой толпе этот язык звучал редко.              Крупный портовый узел всегда притягивал мигрантов, а в последние годы подземку Дол-Амрота и вовсе наводнили толпы беженцев из Харада. Смуглые, уставшие люди с баулами, шумные, резкие компании сбивающейся в кучи молодежи в дешевых куртках — всё это создавало специфический, напряженный фон. Боромиру эта публика категорически не нравилась. На протяжении всего пути — и по дороге в лапшичную, и теперь, на обратном пути в кампус — его внутренние радары работали на пределе. Он находился в состоянии звенящей боевой готовности, постоянно держа Эодред предельно близко к себе и глухо заслоняя её своим огромным телом от сальных, недвусмысленных взглядов южан и случайных толчков в разношерстной толпе.              Когда они наконец вышли из вагона на своей станции и встали на длинный эскалатор, медленно ползущий вверх, к выходу в город, Боромир позволил себе немного выдохнуть.              Он встал на ступеньку ниже Эодред, так что их лица оказались почти на одном уровне. Его тяжелые руки привычно и невероятно надежно легли на её талию, словно выстраивая вокруг неё непреодолимую крепостную стену. Сквозь плотную ткань её рубашки он чувствовал тепло её тела. Она стояла так близко, что он ощущал легкий, едва уловимый аромат её шампуня, который смешивался с запахом остывающего вечернего города и резким ароматом харадских пряностей, тянущимся со станции.              В его голове, заглушая гул механизмов, как заевшая пластинка, крутилась одна ошеломляющая, пульсирующая мысль: «Я целовал её. И она целовала меня».              Боромир никогда не был сторонником публичного проявления чувств. Его всегда глухо раздражали парочки, висящие друг на друге в транспорте или на фудкортах. Но сейчас, после всего этого напряжения, глядя на её спокойный профиль и чувствуя её абсолютную, доверчивую податливость под своими ладонями, он понял, что все его суровые принципы летят к барлогам.              Он просто мягко потянул её на себя, заставив обернуться. И, наплевав на едущих мимо людей, на гул эскалатора, на яркий, больничный свет ламп и толпящихся внизу пассажиров, уверенно накрыл её губы своими. Шум подземки моментально исчез, стерся из реальности, оставив только невероятную, сносящую крышу мягкость её губ. Эодред тихонько выдохнула от неожиданности, но тут же ответила, доверчиво вцепившись пальцами в ворот его куртки.              А потом, уже поздно вечером, когда они наконец добрались до безопасной тишины квартиры, разложили скудные покупки и легли в постель, это скопившееся за день напряжение достигло своего абсолютного апогея.              Эодред переоделась в ту самую черную пижаму. Боромир всю жизнь терпеть не мог шелк и атлас. Ему всегда казалось, что это максимально непрактичные, холодные, скользкие и бессмысленные ткани, на которых банально неудобно спать. Но сейчас, когда Эодред в этом струящемся черном атласе забралась на кровать и легла прямо на него сверху, это сводило его с ума.              Гладкая, прохладная ткань скользила под его широкими ладонями, обрисовывая и подчеркивая каждый изгиб её тела. Она лежала на нем, плотно прижимаясь грудью к его груди, и крепко обнимала его за шею. Её растрепавшиеся волосы щекотали ему лицо, создавая вокруг них какой-то интимный, закрытый от всего мира кокон.              Они целовались долго, жадно, глубоко исследуя друг друга. Боромиру стоило колоссальных, нечеловеческих усилий воли, чтобы держать свои руки только на её талии. Он отчаянно боролся с первобытным, пульсирующим желанием сорвать с неё этот проклятый, сводящий с ума скользкий атлас и начать лапать её везде, изучая каждый миллиметр её кожи. Тяжелое, тянущее напряжение внизу живота стало почти болезненным. Он был готов целовать её шею, губы и ключицы до самого рассвета, полностью и бесповоротно потеряв контроль над ситуацией.              Правда, неизвестно, к чему бы в итоге привело это пьянящее безумие, если бы девушка вдруг не отстранилась.              Она уперлась ладонями в его напряженную грудь, чуть приподнялась и виновато, тяжело дыша, пробормотала:              — Бор… подожди.              Боромир замер, тяжело сглатывая и пытаясь урегулировать сбившееся дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, оглушая.              — У меня губы уже болят, — с легкой, смущенной усмешкой пожаловалась она, потирая лицо. — И подбородок от твоей бороды жутко жжет. Пощади.              Он моргнул, возвращаясь в реальность. Посмотрел на её припухшие, покрасневшие губы и действительно растертую его жесткой щетиной кожу на нежном подбородке.              Боромир аккуратно выдохнул, убирая руки с её бедер, и мягко прижал её голову обратно к своей груди, зарываясь носом в её макушку. Что ж. На классическое, недвусмысленное разрешение «бери меня прямо сейчас» это не было похоже от слова «совсем». Скорее, на жалобу в отдел охраны труда.              Но зато это было самым искренним, честным и безопасным завершением этого сумасшедшего дня. И засыпая с ней в обнимку, Боромир был абсолютно счастлив.