SLA на любовь

      Боромир был невероятно ответственным водителем, и вождение всегда служило ему лучшей терапией. Стоило ему опуститься в кресло, пристегнуть ремень и положить руки на руль, как мозг автоматически отсекал лишние эмоции, переходя в режим холодной, аналитической концентрации. Дорога отрезвляла его в любых, даже самых тяжелых ситуациях.              Будь то выматывающее совещание с бесконечным ором со стороны бизнеса из-за сорванных дедлайнов; или тот мерзкий, царапающий изнутри день, когда он увидел в соцсетях её фото с цветочками и чужой мужской рукой в кадре... Руль лечил всё. Иногда в Минас-Тирите он специально садился в машину глубокой ночью и просто бесцельно ехал по пустой трассе. Исключительно для того, чтобы выдохнуть и привести мысли в порядок.              И сейчас он очень, просто отчаянно надеялся, что мерное гудение мотора, контроль дистанции и необходимость следить за знаками снимут это звенящее физиологическое напряжение, которым его с самого утра щедро одарил этот внезапно ворвавшийся в его холостяцкую квартиру ураган по имени Эодред.              Так и получилось: как-то незаметно густая, тяжелая утренняя похоть, так настойчиво испытывавшая его силу воли, отступила, уступив место щемящей нежности и умилению.              Сначала, пока они ехали по городу, он периодически поглядывал, как девушка, смешно выгибая шею, пытается разглядеть между белыми фасадами домов кусочки моря. А уж когда Боромир решил, что можно поехать прямо по побережью — как он, собственно, и хотел повезти её вчера из аэропорта, но из-за ужасной пробки пришлось петлять какими-то окольными путями, — её реакция превзошла все ожидания.              Эодред подалась вперед и, опираясь ладонями о торпеду, с таким чистым, щенячьим восторгом уставилась на открывшуюся бескрайнюю синюю гладь, искрящуюся под солнцем, что Боромир отвлекся. Он засмотрелся на её сияющий профиль и едва не въехал в бок выруливающей на перекресток машины. Его резко отрезвил возмущенный гудок клаксона. Боромир ударил по тормозам, виновато поднял открытую ладонь над рулем в качестве извинения перед другим водителем и твердо решил больше от дороги не отвлекаться.              Впрочем, об этом решении он ничуть не пожалел, потому что как только они приехали, припарковали машину и подошли к самой гавани, вид действительно открылся завораживающий. И нет, Боромир имел в виду совсем не море. На эту синюю, холодную и промозглую зимой стихию, вечно кишащую галдящими туристами летом, он уже успел насмотреться за долгие месяцы работы здесь. А вот на другую стихию — которая сейчас затихла, замерла на парапете и восторженно смотрела на своего природного водного сородича, — он готов был любоваться вечно.              Было совершенно очевидно, что она до безумия любит море, но он зачем-то всё равно спросил:              — Тебе так нравится море?              — Да… — тихо, почти благоговейно выдохнула она, не отрывая взгляда от горизонта. — Море — это свобода.              Такую серьезную, немногословную Эодред было непривычно и странно видеть, но в этой её тишине было столько скрытой глубины, что любые другие слова сейчас показались бы лишними.              Этот день вообще казался поделенным на маленькие, яркие включения. Следующее такое включение произошло, когда они гуляли по набережной, и Боромир внезапно столкнулся со своими местными родственниками.              Он встретил кузена Амротоса и кузину Лотириэль. Боромир стоял, перекидывался с ними новостями и физически чувствовал, как его распирает от гордости и абсолютного счастья от того, что он здесь не один. Что она приехала к нему. Но пока он обменивался с родней приветствиями на местном диалекте синдарина, Эодред тихонько отступила в сторону и села на ближайшую лавочку. Ей, видимо, банально не хватало знания языка, а, как она однажды шутила в офисе: «Стоять, кивать и улыбаться, ни черта не понимая, я готова вытерпеть только на работе, потому что там мне за это хотя бы платят».              Она сидела на скамейке и выглядела по-другому. Тоже тихо, как минуту назад у моря, но как-то не так восторженно. Словно её что-то беспокоило, заставляя сжиматься. Боромира кольнуло чувство вины: может, всё-таки перелет и недавняя температура с антибиотиками дали о себе знать? А он, дурак, потащил её куда-то гулять, на этот соленый ветер. Море можно было посмотреть и поближе к центру, а потом сразу вернуться домой, в тепло!              Он быстро и скомкано попрощался с родственниками и уверенно подошел к ней.              — Устала?              — А? Нет, — она вскинула голову, моргнув. — Просто прохладно.              Она казалась на этой скамейке такой маленькой, немного потерянной, и говорила так тихо, что Боромир инстинктивно наклонился к ней поближе и тоже перешел на приглушенный, мягкий тон.              — Сейчас поедем обратно, — он бережно взял её ладони в свои и поднес к своим губам, согревая их теплым дыханием. — Я в машине печку включу.              Всё это время он не выпускал её рук. Её ладони были чуть суховатыми — сказывался северный климат Эдораса, долгий перелет и сухой воздух в кабине самолета. Кое-где на костяшках виднелись крошечные шелушинки, ногти были коротко и практично острижены, без всякого салонного глянца. Это были настоящие, живые, уставшие руки, и от этой пронзительной реалистичности Боромиру хотелось согреть и защитить её еще сильнее.              — Я не настолько замерзла, — усмехнулась Эодред, чуть порозовев от его жеста, и неловко покосилась на компанию, с которой он только что говорил. — Тем более, неудобно как-то перед твоими друзьями. Мы так резко уходим.              — Это мой кузен Амротос и кузина Лотириэль, — мягко поправил её Боромир, продолжая растирать её пальцы. — И я же гуляю с тобой, а не с ними. Мне важнее, чтобы ты не заболела снова.              — Правда? Извини, я просто вообще ничего не поняла из того, что они говорили, — со вздохом призналась она. — Похоже, тот эльф в аэропорту меня просто пожалел и специально говорил медленнее.              — Какой эльф? — Боромир чуть нахмурился, уловив новую деталь. Но тут же отмахнулся, возвращаясь к теме: — А, неважно. Нет, дело не в тебе. Лотти просто ужасно тараторит и проглатывает половину слов. Она же тут родилась, этот местный южный диалект я и сам порой толком не понимаю. Идем в машину?              Эодред благодарно кивнула, и Боромир, так и не выпустив её согретую ладонь из своей руки, повел её к парковке.              На ужин опять была паста. На этот раз её варила Эодред. Правда, физически и технологически она абсолютно ничем не отличалась от той, что вчера на скорую руку сварганил он сам, но по вкусу Боромиру показалось, что это было лучшее блюдо, которое он когда-либо ел в своей жизни. Просто потому, что приготовила его она.              Потом они созвонились с её отцом. Если вчера девушка, едва переступив порог, просто коротко отписалась «я на месте», то теперь они говорили втроем по громкой связи.              Теоден громогласно интересовался, всё ли у них хорошо, не болеет ли дочь, и строго наказал Боромиру следить, чтобы она думала головой, когда плавает.              — Потому что в детстве, — вещал из динамика рохиррим, — я мог знать, где моя дочь, только смотря на поплавок, в который превращалась её жопа в красных плавках, когда она ныряла. А делала она это постоянно, пока губы не посинеют, и выходила на берег, зуб на зуб не попадая!              Теоден ожидал привычных споров, поэтому искренне, до глубины души удивился, когда Эодред спокойно ответила, что решила пока вообще не купаться, потому что недавно болела и не хочет рисковать здоровьем. На том конце провода повисла тяжелая, осмысливающая пауза.              — Ого… — наконец выдал Теоден. — Нет, Боромир, мальчик мой, я вышлю тебе самый дорогой… что ты там любишь? Неважно, что угодно вышлю! Ты на неё просто поразительно хорошо влияешь.              — Не стоит, Теоден Тенгелевич, — мягко усмехнулся Боромир, переглядываясь с закатившей глаза Эодред. — У вас очень умная дочь, я тут совершенно ни при чем.              — Ох, сколько тебя ждет открытий дивных, парень, — хохотнул старик. — Спокойной ночи вам.              Сегодня вечером Боромир всё же не забыл закрыть тяжелые деревянные ставни, пока Эодред мылась в ванной. И когда она снова вышла в комнату в этом черном атласном комплекте, он обреченно подумал о том, что никогда к этому виду не привыкнет.              Оставив её расчесывать влажные волосы, он поспешно скрылся за дверью санузла. Эодред, судя по густому, горячему пару, висевшему под потолком, любила варить себя заживо. А вот Боромиру, если он вообще планировал сегодня уснуть, жизненно необходим был прохладный, отрезвляющий душ.              Вернувшись в погруженную в полумрак комнату, он подошел к тумбочке, аккуратно положил в ящик контейнер с линзами. Затем он выключил ночник и очень осторожно, стараясь не потревожить уже лежащую под одеялом девушку, лег на самый краешек матраса, закрывая глаза.              — Ты там левитируешь? — вдруг раздался в темноте её насмешливый шепот.              — Что? — Боромир непонимающе моргнул в темноту.              — Ну, между нами сейчас роту солдат можно положить, — Эодред завозилась под одеялом. — Ляг нормально, твоя же кровать в конце концов. Как ты обычно спишь?              — На животе, — честно признался он. — Но если я сейчас так лягу, то тебе места совсем не останется. Я же широкий.              — Тогда компромисс.              Боромир даже не успел сообразить, что она имеет в виду, как вдруг почувствовал тонкие, но на удивление сильные девичьи руки, которые решительно потянули его за плечо. От неожиданности Боромир потерял равновесие на своем жалком клочке матраса и едва не рухнул спиной на пол. В конце концов, сдавшись её настойчивости, он перевернулся на спину, сдвигаясь ближе к центру.              Эодред тут же, как и сегодняшним утром, уютно улеглась щекой ему на грудь, закинув руку ему на живот. Боромир инстинктивно, уже абсолютно не задумываясь, обнял её в ответ, зарываясь носом в её влажные, пахнущие его же кедровым шампунем волосы.              — Вот, так же лучше? — довольно пробормотала она, устраиваясь поудобнее.              — Намного, — тихо выдохнул Боромир, чувствуя, как напряжение долгого дня окончательно покидает тело. — Честно говоря, вчера я почти не спал. Боялся тебя разбудить или... ну, раздавить.              — Я тоже, — призналась она, и её дыхание теплым ветерком коснулось его кожи. — Зато сегодня выспимся.              В закрытой ставнями комнате было темно и тихо. Мерное, спокойное биение его сердца под её ухом работало лучше любого снотворного. Они оба слишком долго шли к этому моменту сквозь сомнения, чужие ожидания, рабочие чаты и тысячи километров, чтобы сейчас тратить время на бессонницу. И в этот раз, переплетя пальцы в темноте, они провалились в глубокий, абсолютно спокойный и счастливый сон почти мгновенно.