Резолюция: Won't Fix (Не будет исправлено)
***
На недостроенной даче пахло свежей сосновой стружкой, сырой землей и дешевым коньяком. Гримболд сидел на перевернутом ведре в темном, пропахшем бензином и старыми досками сарае в дальнем углу участка. Этот сарай был его единственным убежищем от шумной, балаганной попойки, которая кипела в самом разгаре в недостроенном доме. Там, за тонкими стенами, родители Гримболда и их старые друзья праздновали очередной выходной. Это была их обычная «синергия»: женщины пархали у плиты и мангала; мужчины, уже прилично наквасившиеся, сидели за столом, шумно пили и раздавали женщинам указания. Смех и запах жареного мяса долетали даже сюда, но Гримболд чувствовал себя бесконечно далеким от этого. У него была своя попойка. И эпицентром её был телефон, зажатый в огрубевшей, грязной ладони. Они даже не поговорили. Не созвонились. Всё закончилось здесь, на экране.Вы:
Привет, очень скучаю.
Думаю, смогу вырваться со стройки в среду.
Ты как?
Ответ пришел не сразу. Эодред: Не знаю, наверное не очень. Я много думала последнее время и наверное лучше нам будет расстаться... Просто я устала от давления со стороны моих родителей и эти вечные скандалы, и это не самое главное. Я не вижу в нас будущего. Просто ты готов идти на уступки, я нет, со временем ты во мне разочаруешься из-за этого и будет только больнее... Извини, что так вышло, хотела бы я вернуть время вспять и сделать так чтобы у тебя не было этой боли, чтобы мы были коллегами и хорошими друзьями, чтобы не писать тебе все это... Умоляю, не теряй себя и веру в судьбу, ты прекрасный человек и достоин счастья, но я знаю что я не смогу его тебе дать. Если у меня есть шанс, что ты сможешь меня простить и есть шанс не терять такого друга как Грим, дай мне знать. Прости, мне правда очень жаль, что так вышло( Гримболд сделал глубокий глоток коньяка прямо из горлышка. «Ты готов идти на уступки, я нет». Вот оно. Она сама это признала. Она просто эгоистка. Он ломал себя через колено ради неё. Он начал читать эти занудные книги по искусству, доставал билеты, планировал поездки. Он всё делал для неё! Она писала про какое-то «давление». Какое, к морготу, давление? Он просто заботился о ней. Он оберегал её, направлял, потому что был старше, опытнее, знал жизнь лучше, чем её сумасшедшая семейка. Он строил для них надежную крепость, а она, видимо, считала это клеткой. Он отдавал ей всего себя, а она оказалась просто неблагодарной. Из-за стены сарая донесся зычный хохот его отца. Этот звук, как триггер, запустил механизм памяти. Гримболд вспомнил свою мать. Вечно забитую, с замазанными тоналкой синяками. В детстве его мир сжимался до размеров кулака его отца. Когда отец пил, дом превращался в минное поле. Гримболд помнил, как однажды бросился между ними, растопырив худые руки, чтобы защитить мать. Отец просто отшвырнул его ногой, как назойливую шавку. Тогда Гримболд поклялся себе, что никогда не будет таким. И он не был! Он никогда не поднимал на Эодред руку. Он обеспечивал её, он строил этот дом, он не пил, пока они были вместе. Он был идеальным мужиком. Настоящей каменной стеной. А она? Она просто не оценила. Родители с самого начала не верили в его отношения с Эодред. Мать как-то покачала головой: — Хорошая девочка. Но бросит она тебя, сынок. — Нет! — наорал он тогда. — Не бросит! — Породниться с родом Эорла... это из разряда фантастики, — тихо произнесла мать. — Она птичка красивая, редкая. Не по зубам таким, как мы. Улетит. И вот она улетела. Мать была права. Эодред оказалась просто слишком избалованной, чтобы оценить настоящего, надежного мужчину. Ей, видимо, подавай скандалы и эмоциональные качели, раз спокойная, распланированная жизнь с ним её «душила». Но боль от этого меньше не становилась. За время их встреч она заставила его поверить, что ему можно открыться. Она вытянула из него признания, заставила обнажить душу, а теперь просто плюнула в неё и ушла. Гримболд сидел на грязном полу сарая, и по его небритым щекам текли горячие, злые слезы. Слезы дикой, жгучей жалости к самому себе и ненависти к несправедливости этого мира. Пальцы с остервенением били по экрану, вываливая на неё всю эту ядовитую обиду. Ему нужно было уколоть её так же больно.Вы:
Только начал понимать,
сколько мало нужно для счастья,
душу изливал, я правда, замечал,
что не особо интересно.
И на самом деле понял как любить, и опять забыть
на несколько лет. Потому что все вы бабы одинаковые,
и чтобы это забыть и поверить вам нужны годы.
В голове крутилась одна из их самых первых ссор, когда она бросила ему в лицо: «Я вообще не верю в любовь». Гримболд тогда подумал: «Ничего, я научу тебя». И вот чем это обернулось.Вы:
А еще сейчас понял, помнишь, ты говорила,
что любви не существует, а я думал, дурак, обратное.
Так да ее не существует,
всеми правят органы детородные органы, всем надо трахаться.
А что бы родную душу найти, это не возможно в наше время...
Вчера вечером надо мной пролетали два ворона
и я знал что быть беде, сегодня один кружил над домом,
и это всем известный признак очень плохой беды.
Не знаю, почему я еще пишу тебе все это.
Я просто жалок, а строил из себя хрен пойми кого,
я вообще не приспособлен к жизни, да и так существую только…
Экран высветил её быстрый ответ. Даже сейчас она пыталась остаться «хорошей». Эодред: Не нужно так, я не верю в любовь, но верю в родственные души, ты найдешь ещё свою, а я свою Какое лицемерие. Гримболд зло, истерично хохотнул. Звук эхом отразился от голых стен сарая. Пальцы выбили жестокий, мстительный вердикт — пусть знает, что её ждет судьба обычной, скучной клуши, от которой она так бежала.Вы:
Поверь, через год ты будешь в белом платье,
все те девчонки уже замужем.
Я теперь и в родственные души не верю,
все это обман и попытка успокоения.
И теперь я хочу сорваться и уехать куда-нибудь
начать искать ту самую забыв свое прошлое.
Но осознаю что нету будущего, и нету той самой.
И знаешь я все таки хочу сказать тебе спасибо,
за то что показала, как жить, но увы
так же без тебя у меня не получится…
Поток этой исповеди было просто невозможно остановить, а он даже не успел напиться.Вы:
У тебя слезы на глазах постоянно,
у тебя родители обеспеченные...
не я тебя не прощу, ты прости,
что увидел в тебе девушку, рано тебе еще.
Сам виноват. Не разглядел.
Вы:
Ты очень жестокий человек,
видимо это в тебе от твоих родителей,
все давай, пока, я нужно разлюбить тебя.
Вы:
Еще ничего не вышло, я ничего не понимаю
что вообще происходит, что было и что будет,
все девчонки от меня бегут видимо я очень
большое чмо, которое никто никогда не сможет
полюбить я замечал это что ты не любишь.
Приду с отпуска и уволюсь я не смогу видеть тебя больше
Он откровенно манипулировал её чувством вины, давил на жалость, угрожал увольнением. Он ждал, что она запаникует. Что бросится его переубеждать, напишет: «Нет, пожалуйста, не ломай свою карьеру из-за меня!». Как делала раньше, когда он начинал давить. Но ответ, высветившийся на экране, выбил у него почву из-под ног своей спокойной, убийственной практичностью. Эодред: И насчёт работы не спеши, если хочешь оставайся, я наверное сама с сентября уволюсь Гримболд уставился на эти строчки, чувствуя, как внутри всё леденеет. Она не пыталась его спасти. Она не умоляла его остаться на работе. Она просто... отпускала. Была готова уйти из компании сама, лишь бы поставить в этой истории окончательную точку и не пересекаться с ним. Это деловое, отстраненное равнодушие било больнее любых истерик и оскорблений. Поняв, что этот рычаг давления сломан, он попытался сохранить лицо, скатываясь в мелодраматичный трагизм:Вы:
И знай, ты лучшая девушка,
которая была в моей жизни, ей и останешься.
Вы:
Нет, Эо, уж много воспоминаний в моем кабинете,
мне будет тяжело, очень.
Но экран оставался безжалостно равнодушным. И тогда осталась только звенящая реальность. Гримболд перечитал свои сообщения. Тот самый Гримболд, который всегда всё держал под контролем, сейчас сидел в сарае и упивался жалостью к себе. Отчаянным, резким движением он набрал последний аккорд этой истерики:Вы:
Зачем мы пересеклись судьбами,
толи для счастья, толи показать что все мы говно и чмошники,
которые не ценият друг друга...
Вроде был человек и нет человека, но он жив здоров,
а его нет и ты никто…
Вы:
Я замкнут в мире своем и нету выхода,
я лягу спать так или иначе, я когда нибудь этого захочу,
а сейчас мне нужно умиротворение и алкоголь и
побольше второго, и да я нытик, я не мужик,
я обманщик и клоун, я хрен пойми кто, ах да,
я просто хороший парень, у которого будет все когда нибудь
хорошо... Спокойной ночи.
Вы:
И точка, жирная такая точка,
посреди предложения.
Он заблокировал экран и бросил телефон на грязный дощатый пол. В темноте сарая было тихо. Алкоголь обжигал внутренности, но жгучая обида на весь мир меньше не становилась. Снаружи продолжалось дружное веселье, от которого его тошнило. Он всё делал правильно. Он был хорошим. Это просто они все одинаковые. И дальше он пойдет один.
Пока нет отзывов.