SLA на любовь

      Связь прервалась. Боромир медленно убрал телефон в карман. От этих двух простых слов — «буду ждать» — у него внутри всё мучительно, сладко сжалось. Он вспомнил брошенную за обедом небрежную фразу дяди про иллюзорность дедлайнов, и его челюсти непроизвольно стиснулись.              Он вернется. Во что бы то ни стало, он выбьет этот перевод и закроет проект. И желательно даже раньше октября.              Сделав глубокий вдох, Боромир пошел догонять семью. Отец и Фарамир уже ушли далеко вперед по аллее, снова о чем-то споря, а Финдуилас остановилась у куста цветущего миндаля, терпеливо дожидаясь старшего сына.              Когда он подошел ближе, она сочувственно заглянула ему в глаза и мягко коснулась его предплечья.              — Ты так много работаешь, Борушка, — в её голосе звучала неподдельная материнская жалость. Очевидно, она решила, что он отстал от них ради срочного звонка по проекту. — Даже в свой праздник на телефоне. Ты такой молодец.              Боромир не стал её разубеждать. Он лишь кривовато усмехнулся и честно ответил:              — Да… Просто я очень хочу вернуться домой побыстрее.              Финдуилас грустно улыбнулась. В этой улыбке читалось всё: они оба прекрасно понимали, какие на самом деле планы выстроены на его жизнь у Денетора, и как сильно эти корпоративные, монументальные планы расходились с тем, чего сейчас хотел сам Боромир. Но обсуждать это вслух было не принято.              Мать убрала руку и кивнула вперед, на удаляющиеся мужские спины.              — Идем, догоним их, пока они там друг друга не поубивали, — она тихонько вздохнула. — Он правда совсем не хочет постричься?              Боромир проследил за её взглядом. Фарамир как раз упрямо мотнул головой, откидывая кудри с лица.              — А зачем? — пожал плечами Боромир. — Ему же и так хорошо.              — Ну… — протянула Финдуилас.              Она не стала развивать мысль, но по её поджатым губам и изящному жесту, которым она поправила свой идеальный шелковый шарфик, Боромир понял всё без слов. При всей своей мягкости, мать всё же была плотью от плоти их системы и тоже ценила в людях что-то более строгое, правильное и понятное.              Остаток дня пролетел в суете: они съездили к морю, поужинали в тихом семейном ресторанчике на набережной, где отец, к счастью, больше не поднимал рабочих тем, а затем пришло время прощаться.              Вечером арендованный седан затормозил у ворот корпоративного общежития. Боромир открыл дверцу, собираясь выйти, но неожиданно следом за ним на асфальт выскочил и Фарамир. Машина, мигнув фарами, плавно отъехала, увозя родителей в их гостиницу в центре города.              — Что, не захотел провести еще немного времени с матерью и отцом? — усмехнулся Боромир, глядя на брата.              Волосы Фарамира всё еще были туго стянуты на затылке в строгий хвост — тот самый вынужденный «компромисс», на который он пошел на скамейке в заповеднике, просто чтобы мать перестала вздыхать, а отец перестал пилить ему мозги.              — Не спрашивай, — Фарамир поморщился, поправляя воротник куртки. — Да и мне нужно занести кое-какие документы местному коменданту.              — Какие еще документы на ночь глядя?              — А это, брат мой, сюрприз. Иди к себе, я скоро зайду, — Фарамир вдруг сунул руку в глубокий карман и, выудив оттуда плоскую жестяную баночку, бросил её Боромиру. Боромир рефлекторно поймал жестянку. Сардины. — Вот, кстати. Займись пока ужином.              Боромир скептически покрутил банку в руках.              — Фар, мы ели сегодня рыбу. Я понимаю, что мы на побережье, но не каждый же день давиться морепродуктами.              — За обедом мы ели элитный суп из требухи для снобов, — парировал брат, направляясь к крыльцу. — А это — честная пища первых людей. Историческая классика.              — Что-то я сильно сомневаюсь, что первые люди закатывали свою рыбу в жестяные банки с ключом на крышке, — саркастично хмыкнул Боромир, догоняя его.              Они подошли к корпусу и потянули на себя тугую стеклянную дверь. В ярко освещенном, просторном холле за стойкой клевал носом седой консьерж.              — Mae g’ovannen, — дежурно, но уважительно поздоровался Боромир на синдарине, местном корпоративном стандарте вежливости на Юге.              — Suilad, — эхом отозвался Фарамир, кивнув старику.              Консьерж встрепенулся и приветливо забормотал что-то в ответ. Здесь пути братьев расходились. Боромир махнул рукой и пошел прямо по длинному коридору, в сторону своего жилого блока, а Фарамир уверенно свернул в правую дверь, на которой висела строгая синяя табличка: «Hîr e-mbar» — Комендант общежития.              Боромир успел лишь переодеться в домашнее и поставить на плиту чайник, щелкнув кольцом на банке с сардинами, когда дверь его комнаты без стука распахнулась.              Фарамир вошел внутрь, выглядя подозрительно довольным, и с размаху бросил на стол связку ключей с пластиковым брелоком.              — Ну, радуйся, — возвестил он, стягивая с волос материнскую резинку и позволяя кудрям свободно рассыпаться по плечам. — Я договорился. С сентября переезжаю в эту общагу, на пару этажей выше тебя. Перевезу вещи в конце лета.              Боромир замер с открытой банкой в руках, так и не донеся рыбу до тарелки. Он уставился на ключи, потом на брата, медленно осознавая масштабы этой новости. Фарамир не просто курировал филиалы. Он окончательно якорился здесь, на Юге.              Это было именно то, о чем Боромир втайне мечтал в свои самые одинокие дол-амротские вечера — чтобы младший брат был рядом, чтобы было с кем поговорить и выпить пива. И вот, брат будет рядом. Но вместо радости в душе Боромира сейчас разрастался ледяной, липкий раздрай. Он планировал жить на работе, ночевать в офисе и грызть землю, лишь бы закрыть этот проклятый проект быстрее. А Фарамир, судя по всему, был абсолютно убежден в том, что старший брат останется здесь надолго.              — За… зачем? — хрипло выдавил Боромир, ставя банку на стол. — Я же уезжаю в октябре. Мой контракт на релокацию — всего на год.              — Пока на год, — беспечно отозвался Фарамир.              Он скинул ботинки и прошел в ванную комнату, продолжая кричать прямо оттуда. Благо, его зычный, поставленный голос легко позволял перекрывать шум льющейся воды. Эту оглушительную вольность, как и саму привычку говорить громко, в полную силу легких, младший брат приобрел именно здесь, в свободном прибрежном городе.              Уехав из-под гнета отца в восемнадцать лет, за эти четыре года Фарамир словно заново научился дышать. В Минас-Тирите, в их холодной квартире, он привык говорить тихо, почти вполголоса, инстинктивно вжимая голову в плечи, чтобы лишний раз не провоцировать Денетора на нотации. Но Дол Амрот с его морскими ветрами, шумными студенческими кампусами и портовыми кабаками изменил его. Здесь Фарамир научился петь те самые партизанские песни под гитару, перекрикивать шум прибоя и уверенно спорить с преподавателями. Его голос окреп, налился силой и бархатной глубиной, так что теперь за совместными обедами в корпоративной столовой, когда Фарамир увлекался рассказом и сидел слишком близко, звуковая волна заставляла барабанные перепонки Боромира болезненно вибрировать.              — Но ты сам говорил, там работы непочатый край! — продолжал вещать из ванной этот новый, независимый Фарамир. — А тем более… ну, вернешься ты в Минас-Тирит в своем октябре. Посидишь пару месяцев рядовым разрабом на старой зарплате, а потом тебя гарантированно на новый выездной проект отправят.              Боромир закрыл глаза. Фарамир был прав, и от этого становилось только тошнее. Да, такое имело место быть. Формально контракт, заключенный на год, подразумевал по истечении срока триумфальное возвращение в столичный штаб на прежнюю должность и прежнюю зарплату. Но на практике тех тимлидов, кто уже доказал свою готовность к длительным релокациям и кризис-менеджменту в регионах, корпорация не оставляла в покое больше, чем на пару месяцев. Из них делали вечных корпоративных кочевников, бросая затыкать дыры в самых проблемных филиалах по всему Средиземью, а в случае отказа просто выживали из компании.              — А тем более… — Фарамир вышел из ванной, энергично промокая полотенцем лицо и шею. Его волосы на висках намокли и потемнели. Брат бросил полотенце на спинку стула и посмотрел на Боромира кристально-ясным, проницательным взглядом человека, который давно избавился от иллюзий. — Насколько я слышал краем уха, дядя Имрахиль и отец за обедом говорили о том, чтобы зачислить тебя в штат сюда, на Юг, на постоянную основу. Ну, помнишь, когда они про местную недвижимость так активно рассуждали?              Боромир заставил себя растянуть губы в дежурной улыбке, кивнул брату и с тихим жестяным хрустом дорвал крышку на банке с сардинами.              Фарамир, восприняв это как молчаливое согласие, уже отвернулся и по-хозяйски загремел дверцами шкафчиков. Он достал ковш, налил в него воду, чтобы поставить варить макароны на гарнир, и принялся деловито, без лишней суеты накрывать на стол на двоих.              Выкладывая рыбу на тарелку, Боромир поймал себя на мысли, что всё это становится слишком запутанным. И чем дальше — тем сложнее. Он так и не рассказал брату об Эодред, истинном объекте своей симпатии и единственной причине рваться домой. А зачем? Фарамир никогда особо не распространялся перед ним о своей личной жизни, и Боромир негласно платил ему той же монетой, уважая чужие границы. Поэтому теперь просто заявить брату в лоб «я очень жду, когда вернусь в Минас-Тирит» означало бы вызвать лавину вопросов, отвечать на которые он пока был просто не готов.              Но он также ясно понимал, что долго скрывать своё категорическое нежелание оставаться в Дол Амроте не получится. Этот клубок из корпоративных интриг, отцовских планов и его собственных, глубоко личных причин уже разросся до угрожающих размеров.              Боромир смотрел на закипающую в ковше воду и испытывал странные, двоякие чувства. С одной стороны, его пугало то, как уверенно и методично система стягивает вокруг него петлю. Но с другой… где-то глубоко внутри, под слоем усталости, зарождалась мрачная, почти мстительная радость от осознания того, что этот клубок скоро неминуемо лопнет. Напряжение достигнет пика, пузырь взорвется, и тогда ему больше не придется ничего скрывать, юлить и ждать одобрения. Ему просто придется принять бой.              И он был к нему готов.