SLA на любовь

      Боромир стоял в гулком вестибюле станции метро «Аргонатская» уже пятнадцать минут. С каждой минутой его уверенность в собственных силах таяла быстрее, чем снег на раскаленной печи. Дол-амротская акклиматизация, на которую он так опрометчиво махнул рукой, настигла его в самый неподходящий момент и ударила наотмашь. Промозглый, влажный и ветреный Юг не шел ни в какое сравнение с этой звенящей, ледяной пустотой, царившей в сердце Гондора.              Январский мороз в Минас-Тирите был особенным. Он не просто щипал кожу; он проникал под одежду, прошивал насквозь пальто и тот самый «счастливый» шерстяной свитер, добирался до ребер и высасывал остатки тепла из организма, в котором за эти месяцы практически не осталось защитной жировой прослойки. В сухом, морозном воздухе борода, которую он перед отъездом домой наконец-то более-менее ровно подровнял в барбершопе, быстро покрылась колючим инеем, и теперь каждое движение челюстью отзывалось неприятным хрустом.              Он судорожно переминался с ноги на ногу у стеклянных дверей, стараясь не стучать зубами. Ждать внутри было вынужденной мерой, но даже здесь, в относительном укрытии вестибюля, было чертовски холодно из-за постоянных, гуляющих сквозняков от тяжелых входных створок. Нет, Эодред не опаздывала. Это он просто приехал раньше, не рассчитав, как быстро замерзнет. Теперь ему оставалось только всматриваться в толпу.              Когда Эодред наконец вынырнула из подземного перехода, Боромир непроизвольно улыбнулся. Она выглядела уставшей — бледная кожа, тени под глазами (что было совершенно неудивительно, учитывая, во сколько они вчера закончили говорить), но в этом нелепом, безразмерном пуховике она была такой родной, что у него на секунду перехватило дыхание.              Он сделал шаг ей навстречу, инстинктивно приподнимая руки. Боромир никогда не был любителем телячьих нежностей, да и она, как он только сейчас отчетливо вспомнил, всегда обнималась при встрече с Хамой, с Гамлингом, с тем же Гимли, но почему-то не с ним. И всё же сейчас, после этих бесконечных месяцев разлуки, его порывистая натура требовала хоть какого-то физического контакта. Ему отчаянно хотелось просто ощутить её рядом.              Но Эодред, заметив его движение, вдруг как-то странно и резко дернула плечом. Она остановилась за шаг до него и демонстративно спрятала руки глубже в карманы пуховика. Повисла неловкая, царапающая пауза. Объятия не случилось.              Боромир медленно опустил руки. В тонких психологических материях он порой оставался абсолютно слепым, прямолинейным гондорским медведем. Его мозг, затуманенный холодом и усталостью, тут же начал перебирать причины.              «Может, я ей неприятен? — с неприятным, тянущим чувством подумал он, глядя на её напряженную позу. — Она смотрит на меня и видит какого-то ходячего мертвеца. Эта нелепая борода… Наверное, просто не хочет дотрагиваться до меня, потому что я выгляжу как бродяга».              — Привет, — хрипловато сказал он, пряча неловкость за улыбкой. Иней на бороде смешно хрустнул. — Не замерзла?              — Привет. Пока только ноги, — Эодред шмыгнула носом, смущенно поправляя дурацкие вязаные кисточки на ушах своей громоздкой шапки. — Куда пойдем? В кафе?              Боромир оглянулся. Сквозь стеклянные двери вестибюля было видно ближайшую кофейню. Она сияла огнями, но за запотевшими стеклами виднелась плотная толпа людей, стоявших в очереди у стойки. Шум, гам, звяканье посуды — всё это сейчас казалось ему невыносимым. Глухая мигрень, верная спутница его дол-амротских будней, снова начала пульсировать в висках.              — Слушай, там так людно, — признался он. Ему было холодно, но пока это казалось вполне терпимым. — Может, просто пройдемся по центру? Я хотя бы разомнусь, а то стоять уже невмоготу. Да и говорят, город к праздникам красиво украсили.              Эодред с готовностью закивала. На морозе, вдоль заснеженных аллей, они инстинктивно пошли очень близко друг к другу, прижимаясь плечами, чтобы сохранить хоть каплю тепла. При каждом её шаге дутые болоньевые штаны издавали забавное, ритмичное «фить-фить», и этот звук каким-то чудом немного успокаивал мечущиеся мысли Боромира.              Он слушал её сбивчивый рассказ о новостях их старого офиса, о том, как Гамлинг снова пролил кофе на спецификацию, и совершенно не удивлялся тому, что она сохранила контакт с коллегами. Он кивал в такт, и вдруг, когда они вышли на центральную площадь, сияющую сотнями гирлянд, на него нашел совершенно нетипичный порыв. Он никогда не понимал страсти сотрудников отдела к селфи, но сейчас ему отчаянно захотелось зафиксировать этот момент. Заморозить его, чтобы потом, в пустом Дол Амроте, смотреть на это фото и вспоминать, что в его жизни было тепло.              — Погоди, — он остановился, доставая телефон. Аппарат уже пару раз предупреждающе пищал о низком заряде, поэтому Боромир сразу перевел его в режим максимального энергосбережения.              Он включил фронтальную камеру и, поняв, что сенсор не реагирует на материал, стянул толстую перчатку прямо зубами. Пальцы тут же обожгло ледяным воздухом, но он не обратил на это внимания, вытягивая руку вверх.              — Иди сюда, — позвал он её.              С экрана смартфона на них смотрела странная пара. Высокий мужчина с осунувшимся лицом и ледышками на бороде, в чьих глазах впервые за эти месяцы появилось что-то, кроме тупой обреченности — слабая, но искренняя искорка жизни. И рядом с ним — она. В безразмерном пуховике и этой проклятой шапке, делающей её похожей на гнома-переростка.              Боромир нажал на кнопку, но в ту же секунду Эодред инстинктивно поднесла руку в несоразмерной, огромной варежке к лицу, практически полностью прикрывая его и оставляя видными только испуганные глаза.              Кадр щелкнул. Боромир посмотрел на получившийся снимок, потом на неё. Впрочем, что считать «нормальным» фото? Ему нравилось и так. Чтобы не убить батарею окончательно, он быстро заблокировал экран и сунул телефон в глубокий внутренний карман куртки, ближе к телу.              — Почему ты закрыла лицо? — с искренним недоумением спросил он.              — Не знаю, — Эодред отвела взгляд, ковыряя носком ботинка снег. — Я выгляжу максимально глупо в этой шапке. Как чучело. Отец заставил надеть, грозился вообще из дома не выпустить.              «Глупо?» — Боромир моргнул. Он посмотрел на колыхающиеся от ветра кисточки на её ушах, на то, как смешно она шмыгает носом, и в его голове не родилось ни одной насмешливой мысли.              — По-моему, ты выглядишь очень мило, — совершенно естественно, без задней мысли ответил он и легонько подергал за одну из вязаных кисточек.              Она замерла. Эодред уставилась на него так, словно он заговорил на черном наречии. В её широко распахнутых глазах мелькнуло такое искреннее, беззащитное удивление, что Боромир даже растерялся, не понимая, что такого особенного он сказал. Но она ничего не добавила, лишь часто заморгала и отвернулась, пряча лицо в воротник.              Они пошли дальше. Эодред болтала, её штаны делали «фить-фить», и вдруг она вспомнила про какой-то смешной рабочий мем, который хотела ему показать. Она стянула варежку, полезла в карман пуховика и достала свой телефон. Экран мигнул яблоком и тут же погас, превратившись в черный кирпич.              — Да чтоб тебя! — выругалась она. — Из-за мороза батарейка сдохла в ноль. Слушай, у тебя с собой пауэрбанка нет?              — Нет, тоже уже пожалел, что не взял, — Боромир помотал головой. Пальцы рук уже начали неприятно деревенеть, но в целом он держался нормально. — Не расстраивайся, мем потом покажешь, когда куда-нибудь в тепло зайдем.              — Да мем-то ладно, — Эодред со вздохом сунула бесполезный кусок пластика обратно в карман. — Просто мне где-то через час нужно будет отцу позвонить. Я обещала быть на связи. Мы только помирились, не хочется его расстраивать.              — Тебе… уже пора? — в голосе Боромира предательски проскользнуло разочарование.              — Нет, нет, конечно! — Эодред торопливо замахала варежкой. — Просто думала, мало ли, ты не захочешь по такому жуткому морозу долго гулять. А теперь вижу, что, наверное, ошибалась, вот и хотела просто сказать старику, чтобы не ждал меня к обеду в три.              — Нет, что ты, я рад прогуляться, — Боромир с трудом достал свой аппарат непослушными, негнущимися пальцами и нажал на кнопку разблокировки. — Вот, возьми мой телефон, набери его сейчас, если помнишь номер…              Но едва он снял блокировку, экран предательски мигнул тусклым светом, высветив поверх обоев крупное, назойливое окно с уведомлением о десяти процентах заряда. Эодред, стоявшая вплотную, тут же это заметила.              — У тебя тоже садится, — констатировала она, кивнув на экран.              — Да, на таком морозе долго не протянет, — Боромир смахнул уведомление. — Давай я сейчас быстро гляну по картам, где поблизости можно взять зарядку в аренду, мы дойдем туда, и ты оттуда уже спокойно позвонишь?              — Давай.              Ближайший аппарат, где имелись зарядные станции в аренду, оказался на площади Белого Древа. Идти до нее было недолго, минут десять.              Но где-то на полпути Боромир вдруг понял, что тело перестает ему подчиняться. Кусачий, злой мороз, который до этого был просто дискомфортным, но вполне логичным фоном, внезапно исчез. Вместо него откуда-то из-под ребер поднялась пугающая, неестественная волна тепла. Ему вдруг показалось, что стало жарко — настолько, что под воротником свитера выступила испарина и на мгновение даже захотелось расстегнуть пальто.              Мир вокруг внезапно потерял резкость. Голова пошла кругом, заснеженный тротуар качнулся под ногами, а перед глазами густым роем поплыли темные мушки. Ощущение было точь-в-точь как от жесткого теплового удара на летнем гондорском солнцепеке. Боромир никогда не испытывал ничего подобного на морозе и на секунду растерялся, не понимая, что за злую шутку играет с ним собственный организм.              Но стоило его замедленному, вязкому мозгу сложить два и два — ватные, неподъемные ноги, тошнотворную слабость под ложечкой и пальцы рук, которые не просто озябли, а попросту перестали существовать, превратившись в бесчувственные деревяшки, — как пришло жуткое осознание. Это была никакая не жара. Это был тот самый критический сбой, когда холод окончательно сожрал последние внутренние резервы и пробил его защиту насквозь.              Упрямо стиснув челюсти до скрипа, Боромир заставлял себя делать шаг за шагом. В ушах нарастал тяжелый, густой гул, похожий на шум океана, глушащий даже скрип снега под ботинками. Делать вид, что всё в порядке, стало физически невозможно — он начал тяжело, с присвистом дышать ртом, а его плечо то и дело заваливалось в сторону идущей вплотную девушки.              Эодред резко осеклась на полуслове. Она затормозила, нахмурив брови, и цепким, встревоженным взглядом просканировала его побледневшее лицо. Каким то смазанно-дерганым движением стянула варежку и прижала тыльную сторону голой ладони прямо к его щеке.              Для Боромира это прикосновение осталось лишь смутным, глухим давлением где-то на периферии чувств. Его кожа омертвела настолько, что он совершенно не почувствовал её тепла. Зато сквозь плывущую перед глазами пелену он очень четко увидел, как её глаза округлились в неподдельном, животном ужасе.              — Предки милостивые, Бор… ты же ледышка! — испуганно выдохнула Эодред, отдернув руку.              — Пустяки, — Боромир попытался отмахнуться, но голос прозвучал глухо и хрипло. Ему было по-настоящему плохо. Мир кренился набок. — Идем. Тут недалеко осталось…              Он попытался сделать еще шаг, но не смог. Они как раз поравнялись с монументальным зданием Исильдурских торговых рядов — роскошным старинным пассажем под арочной стеклянной крышей, сияющим витринами дорогих бутиков.              Боромир споткнулся на ровном месте. Он бы рухнул прямо в снег, но руки Эодред с неожиданной силой вцепились ему под локоть, удерживая на ногах. Тяжело дыша, она решительно потащила его непослушное тело к тяжелым дубовым дверям входа.              Они ввалились в спасительный жар длинного коридора, пропахшего дорогим парфюмом, кофе и праздничной выпечкой. Резкий перепад температур ударил по затуманенному мозгу Боромира не хуже кувалды. Он сделал два неверных шага по мраморному полу, и мир перед его глазами окончательно качнулся, распадаясь на серые и белые пятна. В ушах протяжно зазвенело.              Не говоря ни слова, он тяжело свернул к стене и, больше не в силах держать спину ровно, просто сполз по мраморной облицовке вниз, садясь на корточки прямо на грязную, затоптанную плитку пола.              Его колотило так, что тряслась одежда, а из груди вырывались рваные, болезненные хрипы. Губы приобрели пугающий, синюшно-серый оттенок. Сил встать у него больше не было.              Сквозь мутную пелену, застилающую глаза, Боромир увидел, как Эодред в панике рухнула перед ним на колени. Её болоньевые штаны издали громкое, суетливое «фить-фить», которое резким эхом отскочило от стен пассажа.              Он сидел, вжавшись головой в колени, и чувствовал, как его бьет крупная, неконтролируемая дрожь. Зубы выбивали дикую дробь, которую он не мог унять, как бы сильно ни сжимал челюсти. Сквозь нарастающий гул в ушах он видел её расширенные от ужаса глаза — она испуганно скользила взглядом по его осунувшемуся лицу, по покрытой сосульками бороде, явно не понимая, как он мог так быстро и страшно сломаться.              — Бор! Боромир, посмотри на меня! — её голос пробивался сквозь ватную заложенность в его ушах, звеня от нескрываемой паники. Её пальцы сжались на его щеках сильнее. — Здесь, на цокольном этаже, там горячая вода, нужно хоть руки согреть. Понимаешь?! Вставай!              Боромир попытался сфокусировать на ней блуждающий взгляд. Лицо Эодред то расплывалось, то снова становилось четким. Губы слушались ужасно плохо, нижняя челюсть ходила ходуном, и слова вылетали наружу жалкими, рваными хрипами.              — Сейчас… — просипел он, пытаясь вдохнуть теплый воздух. — Сейчас, Эо… дай мне секунду…              Он стиснул зубы, оперся трясущимися руками о стену и попытался вытолкнуть свое тяжелое, одеревеневшее тело вверх. Он же здоровый мужик, он не может вот так валяться у неё в ногах и пугать её до смерти. Но ноги, намертво сведенные жестокой холодовой судорогой, просто отказались ему повиноваться.              Боромир бессильно осел обратно на грязную плитку. Всё, на что его сейчас хватало — это виновато и потерянно смотреть снизу вверх на перепуганную девушку в нелепой шапке с болтающимися кисточками, которую он так искренне назвал милой. Сил встать у него больше не было.