SLA на любовь

      Восьмое марта в любой среднестатистической корпорации — это всегда толпы наряженных, щебечущих девиц и необъятные охапки тюльпанов. Восьмое марта в суровой IT-корпорации отличалось лишь тем, что толпа девиц была в разы меньше, но все классические атрибуты праздника сохранялись в полном объеме.              Как сохранялось и то, что в женском туалете в такие дни обычно выстраивалась очередь. Обычно. Но не сейчас. Сейчас там было на удивление немноголюдно: занятыми оказались лишь две соседние кабинки.              — Слушай, а что у тебя с Боромиром? — внезапно послышался голос, бесцеремонно прорывающийся сквозь мерное журчание струи из соседней кабинки.              — Мы друзья, — Эодред ответила максимально кратко. И не только потому, что её уже вусмерть достал этот вопрос от всех подряд, но и потому, что вести светские и уж тем более личные беседы в туалете она считала занятием феноменально тупым.              — И всё? — не унималась коллега.              — Ну да.              — А тебе не хотелось большего? — из соседней кабинки донесся шум сливаемой воды.              Эодред закатила глаза. Блин, ну вот для чего она буквально на прошлой неделе жаловалась Илвэ на то, как её бесит, когда её пытаются свести с каждым встречным-поперечным? Видимо, исключительно для того, чтобы аналитик сейчас вспомнила все офисные сплетни про Боромира. От злости у Эодред даже окончательно расхотелось в туалет, и она принялась резкими, нервными движениями оправлять одежду.              Думает, это приятно? Из-за того, что в их тандеме она — женщина, а он — мужчина, за глаза злые языки периодически шептались, что этот суровый гондорец сидит у неё «на коротком поводке».              Она с такой силой толкнула дверь кабинки, что та, издав жалобный визг «уиииить», с грохотом ударилась о соседнюю перегородку. Сама же Эодред при этом едва не зашибла вышедшую Илвэ, с которой они иногда пересекались на кухне и перемывали косточки менеджерам.              — Тише, тише! — Илвэ испуганно вскинула руки вверх, отступая к раковинам. — Я просто спросила! Просто обычно, когда парень и девушка так тесно дружат, одному сто процентов хочется чего-то большего. Было бы классно, если бы тебе тоже хотелось…              Они вместе подошли к огромному зеркалу над раковинами.              Отражение Илвэ являло собой квинтэссенцию праздничного корпоратива: симпатичная девушка с огромными глазами, идеальными графичными стрелками и уверенным третьим размером груди, который она по случаю Восьмого марта смело упаковала в приличный такой пуш-ап и платье с глубоким декольте. И теперь, судя по тому, как она одергивала ткань, Илвэ всерьез переживала о вульгарности своего наряда.              Эодред же на её фоне выглядела оплотом корпоративной строгости. Сегодня она надела плотную кремовую блузу без какого-либо выреза, но с небрежно закатанными рукавами. Её лицо украшал лишь легкий, почти незаметный макияж: коричневая подводка на межресничке да тушь. Но вкупе с гладко собранными волосами этот минимализм делал её визуально старше и серьезнее. Глядя на неё сейчас, ни один человек в здравом уме не догадался бы, что за этим элегантным фасадом скрывается истинное альтер-эго Эодред — пошлый, матерящийся гном.              — Ни мне, ни Боромиру не хочется «чего-то большего», — Эодред выразительно сделала жест кавычками в воздухе, стряхивая капли воды с рук. — Иди лучше разберись со своими мужиками.              — Да ну их, — отмахнулась Илвэ, отчаянно поправляя края смелого декольте. — Говно, у меня сиськи сейчас выпрыгнут. О чем я вообще думала, когда это надевала?              — О мужиках? — саркастично выгнула бровь Эодред, но тут же смягчилась: — Выглядишь потрясно, правда.              — Точно не о них. Вот они где у меня все, — аналитик выразительно чиркнула ребром ладони по горлу.              — Прикинь, отлично тебя понимаю, — кивнула Эодред, подходя к сушилке. — Я, конечно, ценю вашу всеобщую озадаченность моей личной жизнью, вот только… Мне с головой хватает заботы этого здоровяка в качестве надежного друга, гиперопеки моих братьев и здорового онанизма!              Вопреки ожиданиям, Илвэ совершенно не выглядела ошарашенной. Напротив, она звонко расхохоталась, поправляя у зеркала идеальные стрелки.              — Ну, не знаю, — хмыкнула она. — Наяривать себе вот лично мне вообще не нравится. Как по мне, лучше уж перепихнуться с кем-нибудь чисто для здоровья.              «А вот это уже не нравится мне», — мрачно подумала Эодред. Сама концепция секса «чисто для здоровья», без каких-либо чувств и эмоциональной привязанности, всегда казалась ей сомнительной затеей, оставляющей после себя лишь противную пустоту. Но читать морали в женском туалете в её планы не входило, поэтому вслух она произнесла совершенно другое:              — Ты просто отрицаешь существование технологий. Поверь, вибропуля от «Сарумайзера» — это просто огонь.              — Ой, нет, фу. Я такое не люблю, — Илвэ сморщила аккуратный носик. — Мужские руки, только мужские руки… Ну-у-у, или… — она вдруг остановилась и с хитрой, тягучей улыбкой окинула преобразившуюся Эодред оценивающим взглядом. — Женские тоже норм, я думаю.              — Ой, польщена безмерно! — рассмеялась Эодред, театрально приложив руку к груди. — Но правило «никаких отношений» на женщин тоже распространяется. Прости, любовь моя.              — Динамо! — беззлобно фыркнула Илвэ, подхватывая свою сумочку.              Они вместе посмеялись, еще раз критично оглядели свои отражения в зеркале и, наконец, покинули уборную. Впереди их ждал шумный опен-спейс, где мужская часть команды уже вовсю готовилась к камерному, внутриотдельскому поздравлению.              Глобальное, общебанковское утреннее поздравление, где руководство толкало речи, они уже успешно пережили, и теперь настало время камерного, внутрикомандного празднования.              Вообще, Эодред искренне любила такие дни. Предпраздничная суета — это абсолютно официальный, легальный способ филонить на рабочем месте. Работать она сегодня не планировала от слова «совсем» и была этому несказанно рада. Но эмоциональный фон предательски скакал. Сначала она чуть не расплакалась на утреннем стримовом поздравлении, слишком уж растрогавшись искренними, теплыми словами их мужчин. А теперь еще эта Илвэ со своим: «Было бы классно, если бы тебе ТОЖЕ хотелось».              Тебе тоже?              Что это вообще, Моргот побери, значило? Что, если Боромир говорил с ней? Что, если он сказал Илвэ, что хочет большего?! И какого черта он тогда сказал это ей, а не мне?! Или он ничего не говорил? Или эта длинноногая аналитичка просто ляпнула не подумав, строя из себя великого психолога?!              Эодред рухнула в свое кресло и с головой ушла в этот параноидальный водоворот мыслей. Чтобы хоть как-то заглушить панику, она нацепила на голову свои огромные накладные наушники и врубила тяжелое, ритмичное техно — самое то, чтобы выбить из головы навязчивые теории заговора.              Её лихорадочные рассуждения прервала широкая ладонь, приветливо помахавшая прямо перед её лицом. Эодред моргнула, выныривая из транса, и стянула наушники на шею. Около её стола стоял Гамлинг и с улыбкой указывал куда-то в сторону:              — Эй, барышня, к тебе тут пришли.              Она повернула голову направо и замерла.              Там стоял Боромир. На нем была та самая хорошая, плотная рубашка, которую он надевал на 23 февраля. Эодред невольно заскользила по нему взглядом и в очередной раз мысленно отметила, до чего же, черт возьми, мужчинам идут классические сорочки! Особенно если 99% времени ты привыкла видеть их в растянутых худи, мерчевых футболках или бесформенных свитерах. В этой рубашке его широкие плечи казались еще более монументальными.              — Привет, — его бархатный голос мгновенно заземлил её, прогнав остатки тревоги после разговора с Илвэ.              Боромир чуть неловко достал из-за спины пузатый керамический горшок. В нем сидел чудесный, пушистый куст. Он отдаленно напоминал миниатюрное Белое Древо, вот только на его ветвях уже густо распустились крошечные, нежные розовые розочки.              — С праздником тебя, Эо.              — Ого... спасибо! — Эодред искренне улыбнулась, бережно принимая тяжелый горшок из его рук.              — Ты как-то говорила, что совершенно не умеешь ухаживать за срезанными цветами и тебе жалко, когда они вянут. Я решил, что ну вот... такой проживет дольше.              — Логично, — кивнула Эодред, разглядывая крошечные бутоны, а затем подалась чуть вперед и понизила голос до заговорщицкого шепота: — Но есть одно ма-а-аленькое «но». За несрезанными я ухаживать тоже совершенно не умею!              Она тихо хихикнула и, заметив краем глаза проходящую мимо по проходу их высокую, статную офис-менеджера, добавила уже нормальным голосом:              — Галадриэль Финарфиновна вон постоянно ставит около меня всякие новые цветы и фикусы. Говорит, якобы они тут лучше растут.              — Они действительно лучше растут, — плавно остановившись, невозмутимо подтвердила эльфийка, одарив их легкой улыбкой. — У тебя энергетика очень светлая и живая, Эодред.              — Ага, — хмыкнула девушка, погладив пальцем зеленый листок розового куста. — Только вот кроме этой самой «светлой энергетики» я за ними вообще никак не ухаживаю. Даже поливаю только тогда, когда они уже начинают укоризненно сбрасывать на меня листья!              — Я обычно ставлю себе будильник на телефоне, чтобы не забывать поливать, — признался Боромир.              — И почему я не удивлена? Ладно, тут его, что ли, оставить? — Эодред нахмурилась и чуть привстала со своего кресла, чтобы лучше видеть то, что происходило в зоне отдыха, где было накрыто их праздничное пиршество.              Сисадмин Радагаст Бурый, который, конечно же, околачивался там поближе к залежам сладкого, как раз засовывал себе в рот целиком капкейк с вишней.              — Уважаемый повелитель техники всея! — громко позвала его Эодред. — Спасайте. Это чудо переживет поездку в метро и на автобусе до Эдораса?              Радагаст повернулся к ней с раздутыми щеками.              — Смфчас мвороди нулфь, — невнятно пробубнил он, пытаясь прожевать гору бисквита и крема.              — Жуй-глотай, Радагаст, жуй-глотай! — Галадриэль Финарфиновна была на грани метания искр.              В этой жизни помимо кондиционера на плюс шестнадцать, который упорно посреди лета выставлял Хама, приходя в офис раньше всех, и удушливых, тяжелых синтетических запахов, которыми обожали душиться гномки из бухгалтерии, больше всего эльфийку раздражало, когда так откровенно нарушали застольный этикет.              Радагаст судорожно прожевал остатки кондитерского шедевра, запил компотом из бумажного стакана и со свистом выдохнул: — Так. Роза миниатюрная, горшок керамический с дренажным отверстием — хорошо. Переживет, если аккуратно. Главное, в пакет засуньте, чтобы ветки не поломались в давке.              Эодред сцепила зубы в гримасе полной неуверенности в собственных силах и покосилась на Боромира.        — Аккуратность — явно не мое второе имя…              Он понимающе покачал головой.       — Могу предложить тебе отличный аргумент, чтобы совершенно точно оставить его тут хотя бы до оттепели.       — Валяй.       — Поехали в кино? Там как раз «Зверополис» вышел, ты, кажется, хотела посмотреть.              — Хороший аргумент, но не для той, что растратила всю зарплату на фиг знает что. Прости.              И это было чистой правдой. Последние три дня допросов от отца, коллег и вообще кого только не попадя о ее личной жизни так Эодред подкосили, что, дабы снять стресс, она занялась беспощадным онлайн-шопингом. Она скупала всякую хрень по типу металлического выдавливателя для тюбиков зубной пасты (что, кстати, оказалось совершенно офигенной вещью!), навороченной картофелечистки (проблема заключалась в том, что Эодред вообще не готовила) и много чего еще. А на Восьмое марта она, конечно, получила подарки, вот только поскольку она на каждом углу громко кричала, что «деньги дарят только ленивые», конвертов с наличными она ЕСТЕСТВЕННО не получила.              — Ну… — Боромир чуть замялся, подбирая слова. — Конечно, сам праздник меня осудит за такое предложение. Все-таки женская независимость, борьба за равные права и всё такое... Но, может, ты сделаешь исключение и позволишь за себя заплатить?              И хотя еще утром, на общем праздничном стриме, теплые слова коллег о том, какая она особенная и важная часть команды, чуть не пробили её на сентиментальные слезы, именно этот подход Боромира поразил её больше всего. Этот прием со знанием истинной сути праздника, с пониманием того, что этот день — вовсе не про «праздник весны», «слабый пол» и «украшение коллектива», буквально ударил её под дых. Дыхание сперло, и всё, что она смогла сделать, это растерянно моргать, совершенно не понимая, как и что теперь говорить. Этот мужчина был просто невозможен!              — Позволит, позволит, — послышался мелодичный голос Галадриэль Финарфиновны, которая, к слову, уже накинула плащ и намеревалась покинуть офис. — К слову, нас уже официально отпустили. Так что, Эодред, говори этому молодому человеку «да» и идите гуляйте, пока погода хорошая.              Эодред перевела взгляд с эльфийки на мягко улыбающегося Боромира, чувствуя, как предательски горят щеки.              — Ну… раз за меня всё решили…              Через полчаса они уже спустились в гудящее, переполненное нутро минас-тиритского метрополитена. Эодред так увлеклась рассказом о том, как накануне один из пользователей в тикете на полном серьезе просил «дать доступ к попке» вместо папки, что даже не замечала, как растворились все её утренние тревоги.              Она, словно юркий волнорез, уверенно сновала между плотными рядами сонных и медлительных обитателей подземки. Мертвой хваткой вцепившись в рукав куртки сопровождающего её мужчины, Эодред тащила его за собой. Внушительные габариты Боромира напрочь лишали его маневренности, превращая в неповоротливую баржу позади маленького, но упрямого буксира. Однако эти же размеры создавали потрясающий эффект: завидев надвигающегося сурового «медведя», люди инстинктивно и поспешно расступались.              Вцепилась она в него изначально просто потому, что так было быстрее. Но теперь те мелкие неудобства, которые он невольно доставлял окружающим — судя по сдавленным, вежливым «простите» и «извините», то и дело раздававшимся за её спиной, — безумно Эодред забавляли. Этот легкий треп и забавная ситуация так её расслабили, что она напрочь забыла предупредить домашних. Отец наверняка уже ждал её к обеду.              Доставать телефон в бурлящей толпе на платформе было чистым безрассудством, поэтому она сделала это только тогда, когда они наконец оказались на длинной ленте эскалатора. Эодред специально заняла ступеньку через одну выше него, и теперь оказалась ровно на уровне его глаз.              — Фух… — она шумно выдохнула. — Я только отцу позвоню, чтобы не ждал?              Это был риторический вопрос, так как телефон она уже держала в руке.              Обычно каждый лишний гудок — второй, третий, четвертый — заставлял её паранойю стремительно разыграться. Во-первых, Теоден был уже не молод. А во-вторых, душой и умом он был слишком молод, и если он не брал трубку, это означало одно из двух: либо ему стало плохо (что маловероятно), либо он прямо сейчас воплощает в жизнь очередной стремительный архитектурный пакт в их маленьком государстве. Например, единолично принимает переселенцев из соседнего магазина обоев прямо на стены её комнаты, предварительно, конечно, выдворив старые и передислоцировав стратегически важных пехотинцев в виде шкафа, стола и тумбочки.              Но благо на этот раз обошлось без строительно-монтажных переворотов — на третьем гудке щелкнуло.              — Алло.              — Пап, привет! Я закончила работу.              Она подняла глаза на Боромира и смущенно улыбнулась. Может, ей и казалось, что отчитываться перед родителями о своих перемещениях, когда тебе далеко за двадцать, — это глупо и излишне, но она так привыкла, и это приносило спокойствие им обоим. Да и Боромир совершенно не смотрел на нее осуждающе, в его взгляде читалось лишь теплое понимание.              — Домой или на гулянку? — раздался в динамике бодрый голос Теодена.              — «На гулянку», — усмехнулась Эодред, пожимая плечами и понимая, что Боромиру, который слышал половину её реплик, вряд ли был понятен их специфический семейный юмор.              — И куда идете?              — В кино, пап.              — В кино — это понятно. Куда территориально?              После ежедневных просмотров бесконечных политических и криминальных программ по телевизору Теоден периодически становился невыносимо подозрительным. И не то чтобы она специально хотела его волновать... нет, конечно. Просто Эодред внезапно осознала одну вещь.              — …. А я не знаю куда… В кино? — второе она произнесла, уже вопросительно глядя на Боромира.              Тот лишь одними губами беззвучно произнес название — кажется, это был ТЦ на «Анор-Плаза», — но Эодред не смогла разобрать наверняка, потому что на том конце провода предсказуемо разразился шквал отцовской паранойи.              — Как это ты не знаешь?! А как же ты идешь? Минас-Тирит — огромный город! А если вас не туда завезут? А если маньяки?! Ты вообще с кем там шатаешься, что даже маршрут не удосужилась спросить?!              — А зачем мне знать? — она картинно закатила глаза. Ну что этот старый дед к ней пристал? Если паника не прекратится, можно будет со спокойной совестью сымитировать обрыв связи в тоннеле. — Я же с Боромиром.              На том конце провода гневная тирада оборвалась, так и не успев сформироваться во что-то осознанное. Возникла пауза, а затем раздался звук, поразительно похожий на облегченный смешок.              — С Боромиром?              — Ага. Ладно, пап, нам на пересадку выходить.              — Ну идите, идите. Гуляйте, молодежь, — неожиданно миролюбиво и даже довольно прогудел Теоден. — И прекрати мне так часто звонить! Я уже начинаю думать, что ты проверяешь, не помер ли я тут…              — Па-а-ап!              — …или что тебе там совсем скучно с кавалером!              — Па-а-ап!!              — Будешь домой возвращаться — позвони. А до тех пор больше не нужно. Всё, пока!              В динамике раздались короткие, ритмичные гудки — Теоден, как всегда не тратя времени на долгие прощания, первым повесил трубку. Эодред шумно выдохнула и поспешно спрятала телефон в карман куртки.              Несмотря на гуляющие по метро сквозняки, её щеки предательски горели. Эти вброшенные вскользь отцовские намеки про «кавалера» словно по щелчку вернули её к утреннему разговору с Илвэ в женском туалете, снова подняв со дна души ту самую дурацкую мысль: а тебе не хотелось большего? Но прямо сейчас её волновало даже не это. Куда сильнее её беспокоило то, как она только что выглядела в глазах стоящего рядом мужчины. Наверняка со стороны вся эта сцена с подробными отчетами о маршруте и пункте назначения казалась до ужаса нелепой, словно она — несмышленый ребенок или трудный подросток, которого отец контролирует на каждом шагу.              Она перевела взгляд на Боромира. Он всё так же тактично и невозмутимо смотрел куда-то поверх голов едущих навстречу пассажиров, делая вид, что ничего не произошло. И тут Эодред почувствовала острую, непреодолимую необходимость немедленно оправдаться за эту странную семейную гиперопеку.              — Знаешь... — негромко начала она, глядя на металлические зубья бегущих вверх ступеней. — Папа давно один. И так уж вышло, что по-настоящему он доверяет только мне. Его сестра, Теодвин, живет отдельно, Эовин с ней... Теодред вообще давно съехал на свою квартиру. Эомер, то еще перекати-поле: он то у нас ночует, то у матери, то вообще у брата пропадает. Так что чаще всего мы с отцом дома совсем одни.              Боромир внимательно слушал, не перебивая, и Эодред, немного расслабившись, позволила себе легкую улыбку:              — Поэтому я стараюсь его не волновать лишний раз. Да и самой не волноваться — старенький он уже всё-таки... Хотя, знаешь, что самое забавное? Тебе он почему-то безоговорочно доверяет. Более того, он, кажется, считает своим святым долгом тебя подкармливать.              Брови Боромира искренне, удивленно поползли вверх:              — Подкармливать?              — Ага, — она тихо рассмеялась, вспоминая утреннюю рутину. — Думаешь, это я сама такая запасливая? Он каждое утро пересобирает все мои обеды. Всегда подкладывает в пакет лишнюю домашнюю котлету или огромный бутерброд. Даже если мои контейнеры уже сложены в сумку и я стою в дверях обутая, он всё равно меня догонит, впихнет сверху сверток из фольги и обязательно так многозначительно буркнет: «Это для того гондорца, а то он парень здоровый, ему питаться надо». Так что всё это время ты ел отцовские запасы.              Услышав это, Боромир явно опешил. Образ бывшего сурового начальника службы безопасности Теодена, который по утрам заботливо заворачивает в фольгу котлеты для «того здорового гондорца», оказался настолько неожиданным, что заставил его откровенно смутиться. Он чуть неловко почесал шею, переваривая эту информацию, но губы всё равно тронула теплая, искренняя улыбка.              — Ну, в общем... — Эодред чуть смущенно повела плечом, возвращаясь к первоначальной теме. — Мне просто нужно было ему позвонить. Чтобы он не накручивал себя.              Боромир опустил на нее взгляд. В его глазах не было ни капли насмешки, осуждения или усталости от чужих семейных сложностей — только абсолютное, спокойное принятие.              — Я понимаю, Эо, — просто и искренне ответил он своим бархатным баритоном.              — Спасибо.              Она с облегчением выдохнула, чувствуя, как от этого короткого «я понимаю» внутри расслабляется какая-то туго натянутая пружина.              Эскалатор плавно выровнялся, выплевывая их в гудящий, суетливый вестибюль пересадочной станции. Толпа снова хлынула со всех сторон, грозя разлучить их в потоке спешащих людей. Но Боромир не стал дожидаться, пока она снова ухватится за его рукав. Он сам сделал полшага ближе и привычным, мягким, но уверенным жестом положил широкую ладонь ей на спину, укрывая от людского потока и направляя к нужному переходу.              И пока они шли по длинному мраморному коридору к выходу на пересадку, Эодред поймала себя на удивительной мысли. Впервые за очень долгое время она не искала путей отступления и не пыталась ни от кого убежать. Рядом с этим мужчиной, который ел отцовские котлеты и понимал её с полуслова, ей было невероятно спокойно. И этот вечер ей совершенно не хотелось заканчивать.              Тишину, нарушаемую лишь гулом толпы, прервал сам Боромир.              — Мне бы, наверное, тоже надо домой позвонить... — задумчиво протянул он, глядя на своды станции. — На следующей пересадке наверное или вообще когда выйдем…              Эодред с любопытством скосила на него глаза:              — Тебя тоже дома ждут с подробным отчетом о перемещениях?              — Нет, — он чуть виновато качнул головой. — У брата сегодня день рождения. Утром звонить было слишком рано, у нас с ним сейчас разница в два часа, а потом на работе закрутился, и в обед как-то вообще из головы вылетело.              Эодред возмущенно ахнула и остановилась, заставив его тоже притормозить.              — Ой, ну ты дурень редкостный, конечно! Родного брата забыть поздравить! Звони давай немедленно!              Боромир слегка насупился, явно немного уязвившись такому нелестному новому прозвищу. Заметив, как его суровые брови сошлись на переносице, Эодред не удержалась и, чтобы снять напряжение, с хитрой улыбкой ткнула его пальцем под ребра. Мужчина дернулся от неожиданности, и его обида тут же сошла на нет.              — Ну дойдем до платформы — позвоню, — уже с улыбкой капитулировал он. — Тут всё равно связи нет.              — То-то же! Не дуйся, — Эодред довольно кивнула и огляделась в поисках указателей. — Нам сейчас направо?              — Да.              Она уверенно взяла курс в сторону платформы, но почти сразу же её траектория была резко, но невероятно бережно скорректирована. Боромир мягко потянул её за локоть в противоположную сторону.              — В другое право, Эо, — с легким вздохом поправил он.              — Ой... поняла, — она ничуть не смутилась своей топографической ошибке и послушно пошагала за ним. — Интересно, наверное, родиться в женский день. Но, слушай, твоему брату в любом случае повезло гораздо больше, чем нашей тете Гале.              — А у нее тоже сегодня день рождения?              — Ага! — Эодред усмехнулась, вспоминая утреннюю суету. — И ты бы видел её лицо, когда её в десятый раз за день радостно поздравляли с Восьмым марта, и “ой с днем рождения тоже”! Клянусь, к обеду у нее вместо глаз полыхали две Роковые Горы! Я думала, она кого-нибудь степлером прибьет!              Боромир рассмеялся в голос, и под этот теплый, искренний смех и гул приближающегося поезда они наконец вышли на нужную платформу, направляясь навстречу своему первому настоящему свиданию.