птица падшая. падающая.

Стопы мерзко зудят. Бетонные ступени холодят поясницу и бедра, сигарета, зажатая зубами, ещё не зажённая, мокнет от скапливающейся слюны. Крошащаяся начинка с дешевым табаком медленно осыпается, никакого фильтра, никаких двух кнопочек с незабываемым ментоловым и ягодным вкусом. Розовая зажигалка, облепленная наклейками, теряется под парчой костюма. Жесткая накрахмаленная ткань с лёгким хрустом мнётся, колет оголённую кожу рук, тянущихся в крючковатом сидячем положении тела к стопам, скрытыми балетками. Нежный белый, совсем новенькие, только канифольный порошок и заломы портят облик. Нужно перетянуть ленты. витоквитоквиток. атлас подобно змеям оплетает низ голени. узел, поверх другой, ещё один, спрятать кончики внутрь. как кандалы. Се Лянь уставше прикрывает глаза. Осталось ровно четырнадцать минут, часы и минуты реальности дробятся трещинкой стекла экрана старенького смартфона. Желудок неприятным комком сжимается, пульсирует, голодно воет, последний приём пищи был вчера — недоваренное куриное яйцо с мерзко вязким желтком, ровно две ложки риса, чашка крепко заваренного черного чая с выраженной горечью. И тело все равно ощущается нарощенным мешком, тяжелым грузом со складками кожи, комками набухающих лимфатических узлов, кажется, его тонкое осеннее пальто не выносит эту Пекинскую зиму. Внезапно стало слишком холодно, хлипкий организм даёт сбой, дробится, крошится, выносливость стремительно падает. Се Лянь утешает себя, что всё получится. Правда получится. Неровный огонёк зажигалки опаляет помятый кончик сигареты. Ши Цинсюань говорил, что от голода помогает, сначала угощал сам, позволял стрелять, а потом подсаживаешься просто и пробиваешь в 7-eleven вместе с готовым завтраком, облепленным маркетинговыми наклейками из “низкокалорийно” и “высокобелково”, пачку West. Матушке бы не понравилось. Матушке нужно принести свежие цветы на могилу. На лестничном пространстве тощему телу холодно. Его костюм кажется насмешкой, данная роль — больной придурью балетмейстера. “Мальчик мой, ты будешь главной певчей птичкой принца”, — говорит ему Цзюнь У. “Птичка певчая моя, у тебя размах рук подобен крыльям”, — деликатно шепчет ему Цзюнь У, избыточно неуместно поправляя идеально выверенную вторую позицию рук. “Ты действительно взлетишь лебёдкой”, — довольно произносит Цзюнь У после очередного занятия, только полёт Се Ляня будет держаться аккурат по потоку воздуха, пока ему позволяют, а ветрами руководит о н. Быть лебедем — быть дичью в е г о руках. Ши Цинсюань говорит, что стряхивать пепел в лестничный пролёт между витков блоков ступеней нормально. Лестница уходит далеко вниз, четыре глубоких тёмных этажа, скрывающих брюхо яйцевидного Национального центра исполнительских искусств. Отдалённо слышна суматоха, последние моменты приготовления. Топот ног танцоров, бегающие девочки-гримерщицы, настройка света и декораций. Вечное ощущение, что они не успевают. Се Лянь ёжится. Зимний сезон всегда изводит, в праздники частота постановок возрастает, зал переполнен людьми, готовыми покупать билеты на предновогодние постановки за безумные деньги. Зимний сезон приносит особенно много сбитых стоп и ноющих коленей. Иногда кажется, что он умрёт на сцене до тридцати, застыв в прыжке, а его тело оттащит технический персонал на антракте вместе с остальными декорациями, чтобы поменять образ локации. Обугленный бычок Се Лянь убирает обратно в пачку, останется неприятный запах. Цзюнь У не понравится, если он его поймает перед выходом на сцену — он поймает —, Цзюнь У сморщится, складочки некрасиво сложатся на его лбу. И это все равно, что тебя подростком поймает мать с поличным, только Се Ляню двадцать восемь и извечные нотации с попыткой сделать его удобным заставляют желать выблевать и без того пустой желудок. Удобным быть приходится. “Лебединое озеро” кажется нежной прелестью классики, бесчинство белых пачек и тонких девичьих ног, страдающая Одетта и глупый принц Зигфрид. Глупый принц Зигфрид, которому королева-матушка насаждает женитьбу, а его сердце опленяется девочкой-птичкой, которой он же и обознается. Ши Цинсюаню действительно шло играть неразумную юную дворцовую особу, метающуюся в буре осознавания. Ши Цинсюань сам по себе складный и прелестный, отдаваться ему в па-де-де нестрашно. Потому что Цзюнь У изголяет классику, невинное, но затасканное “Лебединое озеро” подаётся в вариации Мэтью Борна, глупый принц Зигфрид становится центром произведения, лебёдки превращаются в самцов, птиц с мощным размахом крыльев и королевская кровь пленяется лебедем, отдаваясь страстной птице. Се Лянь поджимает губы. Скорее он подстреленная охотником перепёлка, чьё сердце мечется перед грядущим приближением охотника, нежели рьяный шипящий лебедь. Матушка привела его в балет в восемь лет. Гибкий, тонкий и пластичный он изворачивался в пируэтах, пытался подражать Корсару и Дон Кихоту, рьяно исполняя жете и кабриоль, разбивая нежные стопы и пытаясь поднимать хрупких девочек, больше сам походя на юную особу: весь из себя тонкий, угловатый, отросшие волосы собраны в пучок. Со спины не отличишь. Прошло практически двадцать лет и ничего не изменилось. Его тело не обросло мышцам сродни легированной стали, грудная клетка не раздалась титаническим объёмом, он не смог избежать боли. Лебедь Мэтью Борна практически наг, его тело скрывает только подобие бридж, испещрённые тысячей шуршащих белых перьев. Пластиковые кончики неприятно покалывают обличенную бледную кожу. Должно быть щекотно, но не было. Длинные волосы собраны в тугой пучок, залиты избытком лака, декоративный пух шпильками закреплен в скрученных прядях. Птичка, птичка певчая. Только зазубрин с клювом не хватает щипать каждого, кто пытается протянуть руку. На лестнице действительно слишком холодно. Се Лянь кутается в широкую олимпийку, кожа покрывается гуськом, убирает West и зажигалку в глубокий карман, ёжится, горбясь. Голова ноет тупой болью. Остаётся несколько минут, Ши Цинсюань будет волноваться. Публика в зале уже наготове, раздаётся голос диктора, просящего выключить звук на телефонах и не воспроизводить видеосъёмку, гости прокашливаются, шуршат дорогими одеждами, пытаясь удобнее угнездиться в рядах кресел. Сегодня они будут любоваться. Олимпийку Се Лянь бросает в гримёрку, забывая закрыть дверь до конца. Раньше это было бы ошибкой, раньше были моменты, когда его костюмы потрошили, лак для волос портили, рассыпали косметику и заливали липкой колой-зеро верхнюю одежду. Конкуренция в мире тел есть самая убогая конкуренция. А потом появился Цзюнь У. И становится только хуже. Ровный голос диктора с уверенным пекинским диалектом оглашает начало. Вторит то же самое на английском. Се Лянь набирает побольше воздуха в лёгкие, как перед нырком. Вокруг него суетится сотня людей, носятся лебеди, играющие придворных и прислугу. Ши Цинсюань, мальчик-принц, нервно надувает пузыри из жвачки, канифолит повторно подошву балеток, словно это избыток улучшит сцепление обуви с полом, сохраняя возможность легкой верткости. Ши Цинсюаня нужно успеть поддержать, приобнять, сказать, что он справится, уделить этому несколько минут. Но рука Цзюнь У опускается на его плечо первее. Ладонь Цзюнь У тяжелая, холодная и немного мозолистая. И от этого действия органы внутри сразу же сжимаются. Скручиваются в тугой болючий узел, тошнит-тошнит-тошнит. И бросает в озноб. пожалуйста, нет. не трогай меня. не прикасайся. нетнетнетнетнет. Н Е Т. Натянутая улыбка ложится маской на лицо Се Ляня. Потерпеть всего немного. Совсем. Сегодня же будет всё хорошо. Они стоят в закулисье, пахнет лаком для волос и пылью от тяжелой ткани занавеси. Вокруг них остаточная суматоха, между рядами кулис занимают свои позиции остальные артисты. Ши Цинсюань лопает пузырь жвачки последний раз, стряхивает пыль канифоли, попавшую на голени. Щепетильный от нервности, всегда переживает и ждёт сегодня особенного зрителя. Се Лянь не успевает что-либо сделать, даже поймать чужой взгляд, остаётся ровно тридцать три секунды и Ши выпархивает ещё на закрытую сцену, занимая свою позицию. — Вновь куришь, — глубокий голос Цзюнь У вырывает обратно в реальность. Мороз проходится по коже гуськом. Ладонь балетмейстера, ранее лежавшая на плече, плавно соскальзывает к локтю. Не отпускает. Здесь ты привыкаешь, что твоё тело кусок мяса, который можно вертеть как угодно, чтобы сделать из него достойное блюдо. Десятки рук учителей оставят невидимые следы ладоней по всей плоти, густая глиняная масса разогревается под их руками. Пока не треснет на тысячи осколков в печи балета. И разлетится. Се Лянь поджимает губы. Ему не нравятся появившиеся странные “взрослые” привычки в его жизни, ему не нравится, как мир вокруг пестрит избытком сочной еды, как люди могут не испытывать вечной боли, как остальным не нужно глушить свою нервозность и голод затяжками откровенно дерьмового никотина. Можно было отказаться, покинуть тропу театрального совершенствующего, влиться в обычную рутину и в удушающем Пекине стать одним из остальных двадцати миллионов безликих жителей. Он не хочет отступать. пора просто признаться, что единственное, что он умеет, демонстрировать зрительской публике своё израненное тело. и не думать об остальном. умении делать хороший крепкий кофе. рассказывать о литературе и истории. выращивать суккуленты. — Простите, — только и может выдавить Се Лянь. Он не хочет говорить, что это не повторится, потому что вежливые обещания не стоят ничего, потому что бросать сложно, потому что голод ещё придётся как-то душить, а уподобляться девочкам с оземпиком он не может. Рука Цзюнь У сильнее сжимает его за локоть. Оркестр начинает играть, зрители взирают на тонкие движения Ши Цинсюаня, облаченного в облик страдающего принца Зигфрида. Зимний сезон омерзителен изъезженными постановками, каждый год прокатывается одно и то же. Не первый десяток лет и не первое столетие. Они застоялись. И новомодная попытка вырваться из цикла оборачивается определёнными последствиями. Цзюнь У появился два года назад. В один день просто балетмейстера сменили, не то, чтобы господин Ли был плох, пускай и возраст поджимал, но мир несколько не выдержал скандала из ухаживаний пятидесятилетнего мужчины за школьницей. Они занимались этим в танцевальном зале. В раздевалке. В душевой. Он распял тонкую костлявую девочку, разрывая её хлипкие внутренности вялым членом. И никаких радикальных последствий. Не то, чтобы это было чем-то новым. Но ощущение, что подобное повторится ещё раз и ещё ближе не ослабляет. — Кажется, я просил тебя прекратить. Ты уже взрослый мальчик и понимаешь, что плохо, а что нет, — продолжает Цзюнь У. Его рука всё ещё держит Се Ляня за локоть, подушечка большого пальца поглаживает нежную белую кожу лёгкими круговыми движениями. Ещё немного и начнётся процесс заражения подобно кордицепсу, когда его споры проникают сквозь хитиновую оболочку, переходят в активную фазу деления, а после гифами оплетют мускульные клетки жертвы. Се Лянь ощущает, что не может сделать и шага. Ещё две музыкальные партии и его выход. — Я помню, простите, — повторяет Се Лянь. Конечно, он уже взрослый мальчик, взрослых мальчиков не должны ловить за их неуместные привычки и подрезать им оперение крыльев. А про себя отсчитывает секунды до выхода. Два года с Цзюнь У кажутся странным месивом. Он весь из себя обходительный и внимательный, достаточно властный, похожий больше на того, кому впору занимать роль директора или чиновника, а не тонуть в дрянном мире искусства. Романтизация балета сходит на нет, когда ты вырываешься в большой мир, конкуренция сжирает и каждый готов перегрызть себе глотку за хорошенькую роль. Каждый мечтает стать примой, только в конечном итоге таких единицы. Цзюнь У говорил, что поможет с этим, ласково хвалил Се Ляня за его гибкость, даже если после шёл удар указкой — дерево сухо щёлкает по твердым голеням, багровые полосы цветут на нежной лысой коже — и, кажется, возвёл в любимчики не того. На первый план можно выбиться кровью и потом. Или через постель. Се Лянь предпочитает не думать о последнем варианте, ему уже двадцать восемь, он вроде как юн, но и в то же время в мире пластики его годы на исходе. И сейчас он балансирует на остром лезвии выборов будущего. девочки в труппе говорят, что спать с начальством не самая плохая идея. девочки в труппе строят глазки тем, кто выше их по статусу. девочки в труппе используют свои методы. и у них получается. — Се, мало просто помнить и извиняться, — Цзюнь У приходится наклониться ближе, опалить своим дыханием ухо Се Ляня, тяжелый запах чужого парфюма перемешивается с лаком и никотином, оркестр напирает громче. — Я жду от тебя определённых действий. Ты поднимаешься так высоко, пока я держу тебя собственными руками, но что будет дальше? Неужели ты хочешь оборвать всё? Слишком близко. Нет. Ты не поправляешь сейчас арабеск или плие, опуская свои широкие ладони на поясницу или грудную клетку, ты не должен быть настолько рядом. Се Лянь сжимается. Пальцы рук дрожат, ещё немного и случайно ощипает перышки костюма. Цзюнь У касается его голой кожи в этом удушающе вульгарном костюме, когда всё, что выше бедер обнажено. Мерзко. — Я понимаю Вас, спасибо за данные возможности, господин Цзюнь. И вырывается. Словно руки сейчас точно смогут стать крыльями. Тонкая кожа натянется, перьевые фолликулы пробьются, выпуская тонкие неокрепшие ниточки пуха, а он сам воспылает Икаром, рвясь к солнцу. Се Лянь сбивается на долю секунды, выплывает на сцену в окружении других лебедей, невзрачных, изображающих массовку. Стопы касаются обнаженной сцены для зрительского взора. Тысячи глаз смотрят на них, поглощают лёгкие всколохи парчи, ловят каждое ассамбле, натянутые избитые стопы становятся оружием. Чу. Начинается. Ровность спины возведена, лопатки сведены от напряжения, проступают бугорки остистых отростков позвонков, ленты сухожилий и мышц волнами напрягаются, держа горделивую птицу в полёте. Кровь густа, кровь дурна, бурлит в напряжённом теле. Тысячи глаз смотрят на его птичий обуревающий взлёт. Живая музыка, доносящаяся из оркестрового грота, раздирает изнутри, звуковые волны проникают в тело. Раз-два, раз-два, жалкая перепёлка превращается в массивного лебедя, грозно хлопающего крыльями-руками. Тысячи глаз смотрят на него со зрительских мест. И только одна пара за кулисами пожирает его тело, смотрит, как тонкие стопы натягиваются, икроножные мышцы бугрятся, как кожа-тряпка натягивается, что проступают все межреберные впадинки. Сегодня он облачается в лебедя, мощного, ширококрылого, олицетворяющего неопределённость глупого-глупого принца Зигфрида перед взрослым вопросом о женитьбе. Се Ляню двадцать восемь, пора бы и самому давно быть женатым, но он даже не пробует, не ищет знакомств, а отдаётся сцене. Перья шуршат в его танце дикой птицы, голод отступает под выплеснувшимся адреналином. На него смотрятсмотрятсмотрят. Тысячи пар глаз наблюдают, как он парит, десятки критиков выпустят стандартные обзоры в своих блогах и журналах, Цзюнь У обязательно скажет, что нужно поправить. И скажет, что им нужно будет остаться после занятий. Один на один с монстром. Цзюнь У всегда снисходительно улыбается, но руки его слишком долго касаются, поправляя и без того идеально выточенное положение. Он слишком часто говорит о дополнительных встречах, когда в бальном зале только их двое. И моментами рассудительный учительский взгляд сменяется отблеском оголодавшей твари, сидящей внутри. Се Лянь не хочет думать плохого, но в голове ворох беспокойств, в котором он варится один. “К тебе он относится слишком особенно”, — плюют в лицо Се Ляню. “Давно под него лёг?” — напирают на Се Ляня. “Ты бездарен, если можешь лезть только через постель”, — осуждают Се Ляня. И он ничего из этого не делал, не просил, не желал. Лебединое тело взмывает в воздух. Его принц поднимает на руки, выполняя поддержку — и в этот краткий миг Се Лянь перестаёт принадлежать себе. Он не держится — его держат. Рёбра раскрываются, позвоночник тянется дугой, ноги отдаются весом целиком, без остатка. Если сейчас отпустят — он разобьётся. Не смотри в закулисье в этот момент, не смотри, не видь, как Цзюнь У пожирает тебя взглядом в чужих руках, покуда сам не может себе этого позволить. Пока что. Тело горит. Музыка ещё тянется в Се Ляне, дрожит в сухожилиях, в сводах стоп, в зубах. Юноша приземляется мягко, поддержка распадается, Ши Цинсюань уже не держит его — они расходятся по разным траекториям. Мощная птица скрывается в закулисье, готовясь к следующему выходу. Каждое выступление время берёт разбег, сердце заходится в бешеном ритме от волнения. Се Ляню кажется, что он допустил ошибку, кажется, что Цзюнь У один на один вновь будет обсуждать с ним нюансы постановки, и даже Ши Цинсюаню столько внимания не уделяется, как центральной роли принца. Внезапно вновь хочется закурить. Но олимпийка с пачкой сигарет брошена в гримёрке. Нельзя настолько быть зависимым, нельзя поддаваться настолько своим желаниям. Тень Цзюнь У мелькает рядом с одной из кулис, и Се Ляню становится страшно, он ощущает себя птицей, на которую охотятся, но скрыться можно только по земле. Балетмейстер приближается, ищет его взглядом. Дурная кровь горит, а тело дрожит. Се Лянь глупо прячется в тени технической колонны, которая появится на сцене после антракта. Не заметь, не увидь, прошу, господи-будда-шива, пожалуйста. Цзюнь У не замечает. Или делает вид. Музыка уносит его дальше, свет смещается, колонна выползает на сцену, перекрывая обзор. Се Лянь растворяется в закулисье вместе с остальными телами, лишенных былого птичьего величия. Просто люди, тяжёлые, мокрые от пота, задыхающиеся. Финал проходит как в тумане. Аплодисменты доносятся глухо, будто сквозь толщу воды. Поклоны — механические, выученные, тело знает, куда наклониться, когда поднять голову, кому улыбнуться, Се Лянь не видит никого в мессиве публике, все сливается в единое обезображенное. Лицо держится, ноги — уже нет. Стопы горят тупой, ноющей болью, икры сводит, в пояснице будто вкрутили ржавый болт. Ещё немного и начнётся поражение лепрой. Занавес закрывается. И мир сразу теряет блеск. Каждый облик имеет свой срок годности. В гримёрке пахнет пудрой, лаком и горячей тканью. Се Лянь садится на холодный пластиковый стул перед туалетным столиком, не снимая ничего, просто опускается и смотрит в пол, кажется, баночка с пудрой упала и разбилась. Уже поздно и холодно. Он не вызывает такси, каждый раз идёт пешком ровно тридцать четыре минуты, пытаясь прийти в себя и надеясь избежать проблем. Пока что выходит. Резкий запах цветов отрезвляет. Яркий-яркий алый букет амариллисов, цветы насыщенные, словно напитаны артериальной кровью, в холодном свете для уставших глаз после софитов и косметики этот цвет кажется режущим до боли. Кто-то был в его гримёрке. Кто-то положил букет в его отсутствие. Кто-то вмешался в хлипкое условное уединенное пространство, пускай и не запертое на замок. Но это была его гримёрка, наполненная его вещами и закреплённая за ним на этот сезон. Се Лянь поджимает губы. Он не знает, как на это реагировать. Обычно жесты подобного рода были предназначены Цзюнь У или же Ши Цинсюаню на самой сцене. Но не здесь и не так. Единственные цветы, которые он держал в своих руках — цветы на могилу собственной матери. Вязко-хлипкое пространство гримёрки больше не принадлежит ему. И тогда открывается дверь. В проёме появляется Цзюнь У. Смотрит выразительно так и напряжённо. — Было неплохо, — констатирует жесткий факт, за которым обязательно последует настоятельная рекомендация доработать ряд деталей. Но тело всё ещё горит и гудит. Тело отдалось выступлению на весь свой максимум, предел выжат, тормозов давно нет. Алые цветы режут взгляд. Слизистая зудяще иссыхает. — Я старался, — резче нужного произносит Се Лянь. Его партия выверена от и до. Его организм есть глина, которая принимает нужную форму в определённый момент. Мышцы на икрах ноюще поддрагивают. — Недостаточно просто стараться, Се Лянь, — называет полным именем его Цзюнь У. И от этого коробит. Се Лянь слишком резко поворачивается, выдёргивает шпильки из прически, вставленные искусственные перья осыпаются на пол. Снятие оболочки невинности. — Ваши замечания для меня ценны, — давит Се, фраза механически выверенная. Но ему тупо и глупо больно. И алые цвет всё ещё избыточно режет взгляд украдкой. Что-то алое он уже видел. Кажется, у него капает кровь из носа. Нехорошо. Тыльной стороной предплечья Се Лянь утирает стекающие багряные капли, размазывает по блестящей коже, шмыгает. Он устал. Зимний сезон только расцветает. Цзюнь У делает несколько шагов навстречу. Его присутствие давит. Слишком близко. Белым накрахмаленным платком он стирает размазанную кровь над верхней губой. В холодном свете двух голых ламп на потолке становится страшно и неуютно. — Я справлюсь, не нужно. — Нет. Слово падает тяжело, без повышения голоса. Цзюнь У делает ещё шаг и встаёт так, что оказывается у него за спиной. Не прижимает, не хватает — просто занимает пространство, как если бы оно изначально принадлежало ему. — Ты переутомлён, — продолжает он ровно. — В таком состоянии ты не всегда адекватно оцениваешь, что для тебя полезно. например, сигареты. попытки сбежать. принятие чужих ухаживаний. ведь букет всё ещё не выброшен в урну. Се Лянь упирается бёдрами в край стула, вжимается в спинку, запирая себя в ловушке. Перья под ногами хрустят, ломаются, пачкаются. Падшая птичка. Комната кажется меньше, чем минуту назад. Воздуха становится критически мало, словно они в батискафе, безвольно идущему ко дну. — Я сказал, что справлюсь, — повторяет он. Тише. Уже без уверенности. Цзюнь У смотрит на него внимательно, оценивающе, как на материал перед правкой. Его взгляд скользит по оголённым плечам, по ключицам, по следам канифоли и пота на коже. — Ты всегда говоришь одно и то же, — произносит он. — А потом благодаришь меня за результат. Рука Цзюнь У ложится на край столика рядом, не касаясь Се Ляня, но отсекая путь. Белый платок остаётся в его пальцах, испачканный кровью. Цзюнь У становится слишком много, он подбирается каждый раз плавно, принимает облик моря у экватора, что подвластно резким приливам и отливам, наступающим в определённом порядке. И когда какая глубина случится просто не знаешь. Сегодня как раз полнолуние. Цзюнь У перестраивает его по кирпичикам. Собирает удобную крепость-гавань под себя. Подминает. Давит-давит-давит. Пятьсот тысяч паскалей, батискаф, идущий ко дну, разрывает мягкие ткани, твёрдый каркас грудной клетки крошится. Пятьсот тысяч паскалей, давление запредельное. больно, правда? Руки Цзюнь У не дают отступить. Оцепление. Терпкий парфюм оседает на коже Се Ляня от вынужденной близости. Он ощущает жар чужого тела, циркулирующего между ними. Тошнота вновь подступает к корню языка, горечь отравляет нежную слизистую. Мягкий запах амариллисов на контрасте с их режущим алым цветом становится точкой фикса. Это не от Цзюнь У, нет, появился кто-то третий. — Мне нужно привести себя в порядок и переодеться, — пытается апеллировать Се Лянь. Взывать к разуму сумасшедшего бесполезная идея, но он всегда пытается. И не может. — Делай. Я посмотрю. Это должно быть дурным сном, воспалённым кошмаром, губящим мозг, но никак не реальностью. Всё ещё в костюме мощного лебедя, но всё ещё на самом деле подстреленная трепещущая перепёлка. Кажется, становится действительно опасно. Цзюнь У же не должен сделать чего-то запредельно опасного, он просто отец-назидатель, учитель, мастер, заботящийся о нём мужчина. Он не должен сделать чего-то плохого, но всё ещё запредельно громко и близко находится рядом. Сердце, усмирившееся после тяжелых танцевальных движений, заходится в бешеном ритме вновь. Букет ярких кровавых цветов, лежащий перед собой Се Лянь хватает в мгновение, чтобы ударить им в лицо Цзюнь У. Пышные бутоны мнутся-давятся, лепестки осыпаются. Терпкая пыльца забивается в нос, заставляя чихать. Удар выходит неровным и смазанным, но Се Ляню хватает этого, чтобы вырваться из цепких рук, хватая на бегу пальто. Вешалка покачивается и с грохотом падает. Птичка певчая пытается сбежать. Перьевые фолликулы пробиваются сквозь тонкую голую кожу. Кожа зудит, будто её изнутри скребут тупыми иглами. Кости деформируются, изгибаясь в длинные вывернутые крылья. Литая аккуратная грудина выдаётся в угловатый мощный киль. Стопы раздаются цевкой. Воздуха не хватает. Грудная клетка раскрыта, вдох выходит рваным, поверхностным. Птичьим. Се Лянь вырывается.