Mommy

Абсолютно все партнеры Макса жаловались на его холод, на его отстраненность и полное отсутствие тяги к построению планов на будущее. Причем неважно насколько отношения были серьёзными. И нет, его нельзя было назвать пассивным, но и связывать себя по рукам и ногам он не хотел, предпочитая иметь пути для отступления. Даже в его контракте с РедБулл был целый пункт о возможности выхода из команды в любой момент с минимальной неустойкой, так что уж говорить о личных отношениях?.. Впрочем, некоторые всё же умели найти подход. Как Келли, например. Он честно собирался ей сказать, что не видит дальнейшую жизнь с ней, что не хочет обременять своими драконьими графиками и что ей не стоит тратить силы и время на тщетные надежды получить громкое формульное замужество, но она вдруг сообщила, что беременна. Мог ли он уйти от беременной его ребенком женщины? Нет. Негодяйство он себе позволял в карьере, но не в таких вопросах. Его папаша был женат трижды, никто из его детей не был счастлив, и потому Ферстаппен считал своим долгом подарить счастье малышке Лили. Да и к дочери Пике он был нежно привязан, а засим взвалил ответственность за них троих на свои и без того перегруженные плечи. Плечи, на которые периодически стекал воск, успокаивающий много больше, чем все ободряющие объятия Келли, коя была паинькой лишь тогда, когда он соответствовал её ожиданиям. Впрочем, с воском тоже было не всё так гладко. Впервые он изменил Келли год назад, чувствуя себя подонком и задыхаясь от отвращения к себе. От того, что сессии с другими женщинами вызывали больше чувств, чем женщина, с которой он прожил уже считай шесть лет. Но он ничего не смог с собой поделать. Запрещая себе он только сильнее распалял желание и всё складывал, складывал и складывал мраморные глыбы на плечи, чувствуя себя хуже и хуже. Это влияло на гонки. Он позорно проигрывал чемпионат то Оскару, то Ландо до тех пор, пока не сорвался и не нашёл для себя безопасную кинк-вечеринку, где позволил себе расслабиться, выдохнуть и перезагрузиться. Следующее гран-при он выиграл. Было ли это оправданием? Нет. Стало ли это облегчением? Да. Двойная жизнь делала график ещё более удушающим, но сбалансированным при том, поскольку он находил хотя бы два-три часа для состояния полного покоя и чарующей тишины в голове, когда его тело вверено кому-то другому. Кому-то, кто ничего не требует, и они ничего друг другу не должны вне пространства, где отдаются игре. Более того: до секса часто даже не доходило. Максимум лёгкий петтинг с привкусом аккуратных пыток. Или не очень. Его предыдущая домина была любительницей игрушечной какофонии, которая да, имела свой эффект, но эффект тот был не всегда удачным, поскольку она была натурой увлекающейся. Поначалу эта черта Греты заводила, но однажды на спине остался след, который пришлось объяснять Келли. И много врать, конечно же. После этого Ферстаппен вежливо сообщил, что хотел бы закончить их встречи. Благо, немке хватало ума, такта и чести, чтобы воспринять это без лишних истерик и суеты. В конце концов, они ничего друг другу не обещали. И это было прекрасно. Что не было прекрасно, так это дни, покатившиеся кубарем на Макса и ставшие причиной срыва в туалетной кабинке после гран-при Майями, когда напряжение катилось из него градом непрошенных, горячих, опаляющих солью слёз. Он редко плакал, но если уж случалась оказия, то мгновенно прорывало все шлюзы, и он выплёскивал всё накопленное. А такого было много. Особенно в гоночные уикенды. Особенно, когда приходилось ехать на гребанной стиральной машинке и бороться с чертовым пижоном Расселлом за четвертое место. А дома его ждали обязательства другого рода. А сбежать на очередную гонку в GT3 – значило дать повод упрекнуть его в том, что жизнь Лили ему неважна. И плевать, что на её первый День рождения он спонтанно обчистил несколько магазинов и встречал каждое предложение Келли заветным пиканьем кредитки. Затем последовал трехнедельный перерыв. Приглашение на кинк-вечеринку, аметистовые запонки, тишина в голове под мерные отпечатки мужских губ на его плечах, гран-при Канады, Расселл, контракт. И… Всё? Джордж ничем не показывал свою заинтересованность в предприятии, которое сам же и предложил. Тянулись недели, но он всё также был погружен в свои дела и, казалось, не замечал Макса. Ферстаппен к построению иллюзий не был приучен и понимал, что график у гонщика Мерседес загруженный не меньше, чем у него, но зыбкое чувство, именуемое тревогой, не уходило. Он никогда не придавал значение просмотрам своих сториз, но стал к ним болезненно внимателен, когда увидел, что британец их смотрит. Часто, быстро, без оставления каких-либо следов присутствия, окромя, собственно, просмотра. На бесчисленных пресс-конференциях он был обычно занят тем, как бы не сорваться ни на кого и не принести очередные проблемы PR-команде РедБулл, замучившейся разбираться со скандалами разбалованных чертовой стерильностью остальных журналистов. Но в последнее время, когда Расселл принимал эту свою позу большой хищной кошки перед ним, Макс терялся. И запинался. И не мог прекратить смотреть на него, когда они оказывались в одном пространстве или же случайно сталкивались в паддоке. Ферстаппен чувствовал себя зависимым и это было так глупо. Ни от чьего, кроме, пожалуй, отца, внимания и одобрения он не зависел. И Расселл ничем не напоминал ему Йоса. Но на второй месяц в каждой клетке вдруг зазвенело отчаяние. Он был слишком горд, чтобы спросить о сессии самостоятельно, но слишком нуждался. И потому избегал британца, как только мог. А потом начался летний перерыв. И он получил конверт, в котором был ещё один конверт. Старомодный, из хорошей бумаги, закрытый с помощью восковой печатки. Макс вскрыл его в одно мгновение, нервно посмеиваясь и думая, что там будет душещипательное письмо в духе викторианской Англии, но ведь нет. Дата. Время. Адрес. Просьба не опаздывать. Чертов засранец. В то мгновение голландец шумно выдохнул и вдруг почувствовал, как по телу потянулось такое знакомое, такое колкое, такое ободряющее предвкушение.

***

Предвкушение сменилось раздражением. На себя, на свою тягу, на Келли с её щебетанием о планах на его короткий отпуск, на подгоревший обед и на детей. Последние ни в чём не были виноваты и потому Макс был с ними мил, но каждая минута заворачивала его в бараний рог перенапряжения. В какой-то момент он даже решил проигнорировать старомодное, церемониальное, до ужаса пижонское приглашение Джорджа, но стоило ему оказаться в собственной постели с вроде как любимой женщиной под боком, как тело загудело, жара стала прорываться сквозь мерное гудение кондиционера и зудеть в ребрах, простыни стали липкими и в том не было ничего сексуального. Расселл велел явиться в 22:00, но на часах уже было почти полночь, когда голландец понял: нет, он не сможет спать, зная, что упускает шанс в кои-то веке расслабиться в руках человека, который был подозрительно адекватен, компетентен, учтив и внимателен к нему, ничего не требуя взамен. Ничего, кроме пунктуальности. Макс тихо выбрался из кровати, вытащил первые попавшиеся футболку и джинсы, после чего выскользнул в гараж, где и переоделся. Вести машину в одних носках было страшно неудобно, но он терпел, поскольку цель его была ясна, и он очень надеялся, что Джордж не лёг спать, поняв, что своего нового сабмиссива не дождется сегодня. Они были знакомы с детства, и несмотря на все свои громкие слова о потере уважения, голландец в душе едва ли не поклонялся принципиальности британца и его крепким, проработанным личным границам, построение которых явно заняло приличное количество времени на кушетке у личного психотерапевта. Ибо жизнь у опаленного ядом неоцененности австрийским маразматиком явно ничем не походила на сахар. И потому отход ко сну был бы логичным для Расселла, но таким нежеланным для Ферстаппена, к горлу которого начинала подкатывать паника. Монако купался в свете старомодных фонарей, вывесок ночных клубов, редких всплесков автомобильных фар, нагоняя атмосферу меланхоличную, пожалуй, на всех, кроме него, холерически бьющегося на сидении водителя, кусавшего губы до боли и радующегося, что может хорошо вести примерно так же, как хороший хирург штопать людей – в любом состоянии. Консьерж встретила его неодобрительным ворчанием на английском с ужасно резавшим ухо французским акцентом, но всё же впустила. Макс буквально вбежал в лифт, нажал кнопку и прислонился затылком к металлической стенке. Сердце норовило выскочить прямо через приоткрытый в задышке рот, пульс разрывал шею и запястья, но ему было всё равно. Его метания выглядели смешными даже для него самого, но сейчас он ничем не мог их унять и никак не мог рационализировать. Несколько минут, проведенных в металлической коробке, несущей его на десятый этаж, показались вечностью. Вечностью, в которой он сам себе задавал вопрос: «Почему меня так тронула эта близость, что я среди ночи срываюсь и еду, толком не зная впустят ли меня вообще?». Ответа не находилось. Ферстаппен вышел из лифта, в несколько шагов преодолел расстояние до входной двери и был парализован нерешительностью. Он не знал, что хуже – радушная встреча и очередная измена Келли или же отвержение со стороны человека, который по большому счету ему был ничего не должен. Как и он ему. Протерев лоб смятым клетчатым платком, голландец всё же потянулся к звонку, убедив себя в том, что лучше сделать и быть посланным, чем не сделать и прослыть в собственных глазах трусом. Короткий звонок. Тишина, отдышка, волнение. Длинный звонок. Тишина, стук сердца, паника. Третий звонок. Щелчок дверного замка и тонкий росчерк усмешки на глазах хозяина при виде взволнованного и сконфуженного запоздалого гостя: – Ну, надо же. Я уже и не ждал, – Джордж открыл дверь шире, впуская, после чего дёрнул шнур торшера, мгновенно залившего прихожую мягким желтым светом. – Сними носки, помой руки и пройди в столовую, пожалуйста. Макс застыл. Он ожидал чего угодно, но не этого невозмутимого, почти безмятежного спокойствия. В квартире играли какие-то незатейливые джазовые мелодии, вкусно пахло, а её хозяин спокойно уплыл внутрь – видимо, на кухню. Одет британец при этом был максимально непринужденно – уже другой домашний льняной костюм, подчеркивающий структурное великолепие лица, рук и обнаженных стоп в купе с ровным загаром и хорошо читающимся рельефом мышц. Читался ли в этом облике качественный доминант? Для человека несведущего едва ли. Голландец же чувствовал, как его кровь медленно, но верно закипает, когда выполнил первые инструкции и сел за приготовленный ему стул в столовой. Расселл не появлялся на горизонте минут пятнадцать, если верить фигурной стрелке старомодных часов. Только сейчас Ферстаппен заметил, что в доме его дражайшего извечного соперника на трассе всё буквально кричало тихой роскошью и действительно хорошим вкусом человека, дорвавшегося до хорошего заработка и потрудившегося над созданием такого дома, в который хотелось бы возвращаться. У него самого такого дома никогда не было. Всегда существовало какое-то «но», бившее по нежной фигуре невнимательного мальчика, которого отец муштровал всё детство и считал ленивым, изнеженным, несамостоятельным, нуждающимся в строгости и железной руке. И потому каждая деталь в гостиной шагающего по коридору хозяина данной квартиры отдавалась неприятным жжением в теле. Нет, не завистью. Скорее тоской. Джордж вплыл в столовую незаметно, держа в руках всё тот же серебряный поднос с одной тарелкой, над которой аппетитной тучей сгущался дымок, приятный аромат и лёгкое шипение. Макс застыл в недоумении, но комментировать ситуацию не решался. Не после того, как опоздал и был так спокойно принят. Британец же поставил перед ним тарелку, на которой уютно расположилась ножка запеченного в духовке с травами и сливочным маслом кролика в компании лёгкого овощного рагу. После же достал из неподалёку стоящего ящика бюро белую льняную салфетку и с томной нежностью примостил её на шее голландца, словно бы слюнявчик, что отдавало каким-то болезненным холерическим табу из разряда тех, что вызывают священный ужас у людей, далёких от темы БДСМ. Затем же коротко велел: – Поешь. Пребывая в крайней степени замешательства, Ферстаппен отрезал кусочек кролика, слегка подул на него и отправил в рот. Нежное мясо слилось с душистостью трав и сливочным привкусом масла, отчего он не смог сдержать стон, за что получил первой поглаживание по затылку: – Хороший мальчик. После же Расселл слегка танцующим шагом удалился из столовой, оставляя его наедине с шикарным в своей простоте блюдом и ноющей болью в области сердца. По правде говоря, о Максе мало кто заботился так, чтобы это не подразумевало возможность каких-либо взаимных проявлений. Нет, были редкие встречи с матерью, но они всегда были приправлены горечью вины и сожалений Софи о том, что отдала своего сынишку на съедение Йоса, считавшего любое проявление человечности чем-то глупым, неестественным и рассчитанным на наивных идеалистов, кои никогда и ни за что не смогли бы выиграть четыре титула и прослыть лучшим гонщиком своей эпохи. И потому эти странности британца, уже раз доведшего его до крайне уязвимого, пограничного трансу состояния были, м, болезненны? Да, пожалуй. И хуже всего было то, насколько тонко Джордж читал его и как легко выстраивал всю эту ритуальность, ведущую к делу, ради которого они, собственно, и подписали контракт на три страницы 12 кеглем испечатанного. Он вернулся спустя около получаса со слегка зачесанными назад влажными волосами и в добротном махровом халате всё того же белого цвета, будто бы подчеркивающим его непогрешимую чистоту. «Непогрешимую, как же», – мысленно съязвил внутренний голос голландца, когда британец подошёл к нему сзади, провёл двумя прохладными пальцами по его вспотевшей шее и облизал их. – Следуй за мной, – мягко приказал Расселл, после чего уверенным шагом устремился к выходу. Ферстаппен неловко скрипнул стулом и на некрепких ногах двинулся за ним, уже пребывая в смутном любопытстве от того, что на этот раз пришло в светлую голову его самого странного доминанта. Тот его уже ожидал рядом у открытой двери ванной, из которой шёл лёгкий пар. Макс несколько боязливо нашёл глазами глаза Джорджа и тот лишь с улыбкой кивнул, после чего слегка взмахнул головой по направлению к ванной. Он вошёл и мгновенно обратился в соляной столб: перед ним была наполненная водой джакузи с пенкой и чем-то душистым, расслабляющим, явно призванным ввести в состояние неги. – Ты издеваешься? – нервно осведомился голландец, когда британец деловито закрыл дверь, после чего подошёл и преспокойно потянул за подол его футболки. Он послушно поднял руки, давая себя раздеть, когда Расселл мурлыкающе произнёс: – Искреннее, – он аккуратно сложил футболку на плетенный туалетный столик, – издеваюсь. Ферстаппен издал короткий смешок, который оборвался почти сразу же, когда британец расстегнул его штаны и уверенно стащил их вместе с нижним бельем. Быть полностью обнаженным в такой обстановке показалось душераздирающе интимно. – Залезай в ванну, дорогой, – велел Джордж, а сам присел на бортик ванной. Голландец раздраженно фыркнул, но всё же послушался, рассудив про себя, что проводить сессию потным и вонючим ему не хотелось бы. Вода оказалась сказочно теплой. Не горячей, не холодной, а теплой, как парное молоко, будто все эти полчаса пока Макс ел, Джордж торчал над ней с термометром и доводил всё до совершенства. А массажный эффект бил по всем рецепторам так, что нега начинала заползать буквально со старта. Проведя по румяному лицу мыльными руками, он ощутил, как к плечу прикоснулась жесткая массажная мочалка, а за нею последовало вкрадчивое объяснение: – Не волнуйся: она новая. Я только что её распечатал. Сил на ответ не нашлось, ибо после первого же мазка по плечам внутренности буквально сжались от уже неотвратимо наползающей сладкой неги. Британец тихо командовал, заставляя поворачиваться к нему так, чтобы было удобнее мыть, и голландец едва ли не впервые за много лет позволял за собою вот так ухаживать. Да, он чувствовал себя тем самым кроликом, поданным какую-то вечность назад в столовой, перед хитрым и знающим, что делает, удавом. Нет, он не собирался протестовать, поскольку это было слишком хорошо. Когда кончики пальцев покрылись лёгкими складочками, Джордж велел вылезать, на что Макс мог лишь сокрушенно застонать и подчиниться. К его телу сразу же прижалось жесткое белое полотенце, вызывающее новую бурю приятных ощущений. Стоило отдать должное: готовить британец умел. И не только кролика. – Идём, – Расселл мягко взял его за руку и уверенно повёл за собой. Всё это отдавало сном при температуре +39, но Ферстаппен не жаловался. Совсем не жаловался.

***

Спальня Джорджа сквозила всё тем же гедонизмом, который прослеживался во всём его жилище. Всё те же панорамные окна, приоткрытые в режиме проветривания. Большая кровать с явно ортопедическим матрасом, который хозяина своего целует в каждый позвонок. Шкаф из натурального дерева. Пара тумбочек. Столик, на котором расположилась изящная вазочка с гортензиями и небольшой чемоданчик. Вычурный, но неожиданно хорошо вписывающийся в интерьер торшер, несколько бра, всё тот же желтый цвет, придающей обстановке мягкой интимности. И всё это было бы ужасающе стерильно, если бы не одно «но»: фиксирующая система с мягкими замшевыми наручниками, которые цепью крепились к потолку. Макс нервно сглотнул и тут же услышал за спиной: – Если такие фиксаторы для тебя чересчур – могу принести обычный табурет с фиксаторами, – британец флегматично и одновременно деловито сбросил банный халат, после чего натянул мягкие спортивные штаны. – Нет, нормально, – чуть усмехнулся голландец. – Точно? – насупил брови Расселл так, что маленький шрам рядом с левой бровью стал очевиднее даже в столь интимно приглушенном освещении. – Да, – выдохнул Ферстаппен и встал в аккурат под системой, подняв руки вверх. – Ладно, – пожал плечами тот, после чего подошёл к чемоданчику и открыл его. Тот оказался со спрятанными несколькими ступеньками, в которых аккуратно лежали игрушки. Британец достал хорошую повязку на глаза из плотной, но мягкой ткани. Аккуратно завязал Максу глаза, после чего проверил не жмёт ли та, мягко провёл по шее кончиками пальцев и устремился ними же к запястьям, чтобы мягко зафиксировать руки своего нового сабмиссива над головой, а затем чем-то зазвенел, после чего голландцу пришлось встать на цыпочки. Он никогда не чувствовал себя столь уязвимым, как сейчас, когда стоял вот так – обнаженный, разнеженный, окутанный лёгким ветерком, что врывался в комнату лёгкими дуновениями. – Немного поиграем с сенсорикой. Будет то, что мы уже практиковали и тебе понравилось, – заговорил Джордж, явно копаясь в своём чудо-чемоданчике, при этом начисто игнорируя язвительный смешок со стороны Ферстаппена. – Ещё добавим флогер, стек и эректильное кольцо, дабы чуть продлить твоё удовольствие. Напоминаю, о важности стоп-слов и о том, что ты обязан говорить о своих ощущениях. Здесь разобрались?.. – Да, – усмехнулся голландец. – И, Макс, – голос британца понизился на тон, интимно пройдясь по его ключице, – до конца сессии я запрещаю тебе прикасаться ко мне. – Ну, и как по-твоему я бы это делал? – не удержался от колкости Ферстаппен. – Ты находчивый, – безмятежно парировал Джордж, после чего скользнул по середине живота прямиком вниз чем-то лёгким, невесомым, заставляющий судорожно выдохнуть и прислушаться. Похоже, это было пушистое пёрышко и им его личный дьявол орудовал не хуже, чем массажной свечей не так давно, заставляя Макса задыхаться и чуть ёрзать, хватаясь за цепи, постанывая, тихо ругаясь на голландском. Шея, ключицы, живот, пах, внутренняя сторона бедер, спина, ягодицы, коленные чашечки. На втором кругу поглаживания стали чередоваться с лёгкими, но ощутимыми, влажными укусами в чувствительных зонах, смешиваясь с нарастающим возбуждением. Когда руки Расселла скользнули по бокам к члену и закрепили эректильное кольцо, Ферстаппен не смог удержаться от того, чтобы запрокинуть голову ему на плечо в негромком стоне. И тут же получил за то лёгкий шлепок по заднице: – Я не разрешал к себе прикасаться. – Прости, – сконфужено прошептал голландец. Британец отстранился и это почувствовалось куда болезненней шлепка. Тишина и полная дезориентация ударили сильнее. Ему несколько секунд казалось, что Джордж ушёл, но нет. К счастью, нет. По коже прошлось что-то ледяное, заставляя его съежиться и болезненно заскулить. – Это нож, – предупредил Расселл. – Тыльная сторона, не острая, но если дёрнешься, то может приключиться какая-нибудь неприятность. Ты же не хочешь этого? – Не хочу, – помотал головой Ферстаппен. – Хороший мальчик, – нежно прозвучала похвала, перемежеванная путешествием холодного лезвия по телу. Близость того лезвия к паху заставила внутреннее сжаться и сильнее ухватиться за цепи. – Что ты чувствуешь? – Страшно, – честно признался голландец на выдохе. – Но я хорошо справляюсь?.. – Дело не в этом, солнышко, – ласково отозвался Джордж, погладив его по щеке кончиками пальцев. Нож исчез. – А в чём? – рассеянно спросил Макс. – Тебе должно быть хорошо, – просто ответил британец, явно отложив нож и завозившись, судя по чирканью, со свечами. Голландец не нашёлся с ответом. В голове постепенно закручивалась блаженная пустота, прерываемая лёгким покалыванием в запястьях и ступнях. Лёгкое подвешивание не было для него чем-то новым, но в сочетании с предшествующими ужином, ласковым мытьем и всеми этими сенсорными ухищрениями вводило в лёгкий экстатический транс. И если раньше он не понимал зачем Джордж так усердно заботился о нём до и был так внимателен к каждому сантиметру его тела в ванной, то сейчас всё становилось на свои места и, наконец-то, переводило в то самое вожделенное состояние покоя, пусть и перемежеванного с лёгкой нагрузкой. – Приготовься, – прервал ненадолго воцарившуюся тишину британец, после чего стал аккуратно массировать спину, перешел под руками на грудь и кончиками пальцев прошёлся чуть по члену. Это могло бы напрячь, если бы не мгновенная остановка, когда Макс признался в своём страхе. – Сейчас будет воск. Правила ты знаешь. Ферстаппен согласно промычал, после чего почувствовал, как на плечо опустилась маленькая капелька, заставив чуть зажмуриться и заерзать. Ещё одна. Ещё одна. И ещё одна. Расселл превосходил самого себя в аккуратности. Поглаживал, целовал спину, успокаивал. Это завораживало. Боль тесно смешивалась с горячим в прямом смысле удовольствием, заставляя постанывать, хныкать, рвано дышать и разочарованно скулить, когда свеча исчезла. – Сейчас будет флогер. Ровно десять ударов, – Джордж потушил свечу, судя по всему, и провёл кожаной многохвосткой по попе. – Считай вслух. – Хорошо. Последовал мягкий удар, заставивший напрячься. Кожа в месте удара загорела огнём, после чего её коснулась заботливая рука, поглаживая. – Раз, – насилу произнёс Макс, облизнув нижнюю губу. – Умница, – последовал ответ, пауза, новый удар, новое поглаживание. – Два, – уже более хрипло произнёс голландец. – Молодец. К пятому удару Ферстаппен начал терять связь с реальностью окончательно, что, похоже, уловил Расселл, раз мгновенно прекратил и смазал по его лицу мокрыми холодными руками, тихо спрашивая: – Ты как? – Я… Всё, – честно признался Макс, стыдясь при том своей, м, слабости? Отсутствия выносливости? Он в себе ненавидел это подсознательное желание угодить мужчинам, в которых чувствовал крепкий стержень и манкость, заставлявшую скатываться в ощущение себя ребенком. И потому очень удивился, когда в ответ последовало: – Хорошо. Ты очень хорошо справился, – нежно произнёс Джордж, обхватывая руками его лицо. – Прикрой глазки. – Прикрыл, – напряженно прошептал голландец. Повязки на глазах не стало. – Сейчас я аккуратно освобожу тебя. Клади руки мне на плечи и постепенно опирайся, – проинструктировал Расселл и, дождавшись согласного кивка, медленно снял наручники, после чего повёл к кровати и аккуратно помог лечь. Снял кольцо, после чего куда-то отошёл и вернулся со стаканом воды: – Давай немного присядем и попьешь водички. – Хорошо, – послушно прохрипел Ферстаппен, позволяя себя усадить и напоить. – Молодец, – тепло улыбнулся британец. – Сейчас я мягко сниму с тебя воск и пойдем ополоснёмся. – Ладно, – кивнул голландец. Он ни перед кем ещё не был настолько слаб, уязвим и полностью открыт. И он ни за что и никому бы не признался, что эта злосчастная ночь была для него озарена одним простым откровением: старый соперник порой может быть куда милосерднее твоих близких. Особенно, когда ты засыпаешь в его руках, пока он убаюкивает тебя нежными поглаживаниями по голове, укутывает в приятную наощупь простыню и, конечно же, говорит, что ты отлично справился. Что ты хороший мальчик.