Mommy

Основной плюс закрытых кинк-вечеринок в Монако заключается в том, что здесь часто о безопасности пекутся даже больше, чем, собственно, об удовлетворении кинков. Хотя на последнее Макс не имеет дурной привычки жаловаться и корчить из себя изнеженного принца, которому всё скучно, банально, приелось и было уже сто раз. В его мире существует два критерия «сработало» и «не сработало». Чаще всего посещение подобного рода мероприятия срабатывает, и он возвращается домой к без пяти лет «жене» и детям в ментальной целостности и сохранности, кою не может получить от них. Ну, как? Дети есть дети, они всегда заземляют и дают чувства эмоциональной наполненности пополам с физической усталостью, тогда как запросы Келли растут, как грибы после дождя, и выносить это становится всё тяжелее и тяжелее. Не говоря уже о работе, на которой в последние полтора года не то чтобы ладится… И вот он здесь, как говорится. Строгий дрес-код, предусматривающий строгий костюм для мужчин, платья в стиле 20-х годов ХХ века для женщин, маски – для обоих. Макс не то чтобы любит костюмы, но снова же – он не привык жаловаться, а надеть раз в год идеально сшитый по его фигуре костюм не представляет особо труда. Приглашение со скрытым именем, черная клейкая лента без просветов на объективы фронтальной и обычной камер смартфона, короткий брифинг относительно стандартных правил, подпись листа о неразглашении и внимательное изучение санкций за возможные нарушения. Такая причудливая рутина для такого причудливого места даже забавляет, но голландец не спешит бунтовать против данных конкретных рамок. За всё нужно платить, и если плата за тишину в голове – нудная бюрократия на входе и несколько тысяч евро за посещение, то так и быть – он уплатит всё до последнего цента. Обстановка вечеринки не блещет оригинальностью, но и не режет глаз неуместной вульгарностью, которая обычно присуща аналогичным мероприятиям, скажем, в Амстердаме, где всё заточено под залётных, или же в Риме, где чрезмерно увлечены католическим психозом выточенным церковными запретами и фетишизацией греха. В Монако всё тихо, обыденно, цивилизованно. Если бы не меры безопасности и комнаты для лёгких сессий с понравившимся партнером, это могла бы быть обычная костюмированная вечеринка для высокой публики, легко умещающая в себя бизнесменов, людей искусства, инфлюенсеров и, разумеется, спортсменов. Хотя на счёт последних Ферстаппен был не уверен, поскольку никто не хотел светиться, никто не хотел быть узнанным, никто не хотел лишних проблем. Ему же было плевать. Зашкаливающий коэффициент скуки, забрасывающий его в дофаминовую яму бесконечной прокрастинации везде, где не было риска для жизни в карбоновой коробке, летящей по скоростной трассе со скоростью 300 км в час, поэтому даже скучный интерьер, блестевший шёлком дорогих обоев на стенах, бархатом небольших диванчиков и изяществом кованых ножек маленьких столиков, на которых можно было расположить свой бокал с прохладным шампанским, не смущал. Лучше так, чем ещё один вечер в мире, где на тебя каждый день, каждый час, каждую минуту давит по два десятка атмосфер. Знакомства проходили по стандартной схеме: маленькие кружки, лёгкие разговоры, флирт разной степени очевидности, нарастающее звуковое месиво из звона бокалов и чрезмерно громко-визгливого смеха женщин. Ни одна из них не подошла бы для того, чтобы взять всё в свои руки и снять с Макса плиту черного могильного мрамора извечного контроля, ожиданий величия и обязательств, от одного воспоминания от которых уже начинает мутить, а вечер лишь начал подходить к середине. Голландец поджал губы, с прискорбием отмечая, что все диванчики уже заняты, хотя он видел, как несколько пар уже ушли, дабы уединиться. Не желая разбивать чужую атмосферу, он медленно и степенно приблизился к дивану, на котором с ленивой грацией огромной хищной кошки расположился мужчина. Темно-русые волосы уложены с помощью воска, бархатная маска, небрежно отброшенный на подлокотник пиджак, белоснежная рубашка, брюки со стрелками, идеально начищенные туфли. Рукава рубашки были закачены до локтей, обнажая красивые загорелые руки, а своими длинными, словно бы у пианиста, пальцами он перекатывал в руке запонку с каким-то фиолетовым камнем… – Это аметист, – сообщил незнакомец, видимо, ощутив цепкий взгляд Ферстаппена, жадно цепляющийся за мельчайшие детали хорошо продуманного образа, не дающего почти никакой информации о человеке, что находился под сиим тщательно выстроенным фасадом. – Успокаивает, разгоняет тучи сомнений и подкидывает идей. Бархатный баритон, но никакого акцента. Словно отполированный звук, сгенерированный искусственным интеллектом с той только разницей, что бесчувственная машина часто расставляет неправильно ударение и хотя бы чем-то намекает на свою суть. В отличие от незнакомца, сложившего вдруг запонки в карман и теперь критически осматривавшего подошедшего Макса. – И много идей приходит в голову?.. – тупо спрашивает голландец. Он никогда не был мастером флирта, а в присутствии подобных персон и вовсе терялся, словно был не взрослым успешным гонщиком, а маленьким мальчиком, случайно наступившим на ногу президенту каких-нибудь США. Незнакомец криво усмехнулся и сложил ногу на ногу, после чего коротко приказал: – Присядьте. Было в его голосе что-то такое, что заставило внутренности Ферстаппена сжаться на мгновение и тут же расслабиться, повинуясь странному импульсу. Он отставил свой бокал на столик. Мягко приземлился рядом с незнакомцем. Их колени на мгновение соприкоснулись и воздуха в лёгких стало почему-то слишком мало, хоть в этом не было ничего такого. Ничего такого, что могло бы действительно его смутить после многочисленных приключений юности, к коим он, считай, вернулся лишь недавно, чувствуя, как подкатывает тот самый тысячу раз воспетый кризис среднего возраста. – Скучная вечеринка, не находите? – светски осведомился незнакомец, повернувшись корпусом к Максу. Через тонкую льняную ткань его рубашки читался идеальный, словно бы выточенный из мрамора рельеф мышц. – Смотря что подразумевается под словом «скучная», – несколько неловко произнес голландец, чувствуя себя так, будто он находится не то под линзой микроскопа, не то под дулом пистолета. Эффект при том у микроскопа и пистолета был равнозначный. Незнакомец всё также криво усмехнулся и в той усмешке было нечто до боли знакомое, но что именно он не понимал. Да и времени на сбор информации собеседник не дал: – Слишком много звуков, запахов, температур и людей, как для закрытой вечеринки для людей с нашими, весьма специфическими интересами, – медленно и почти шепотом произнёс мужчина, слой за слоем забираясь в голову и оставляя там нечто, от чего каждая клеточка наполнялась странным предвкушением. Макс нервно облизал губы, чувствуя при том, что незнакомец следит за каждым его движением. Расстегнул несколько пуговиц рубашки, наплевав на все условности. И неловко произнёс: – Да, возможно. – У вас есть предрассудки относительно любви по-итальянски? – словно бы точечный удар стеком прозвучал следующий вопрос от незнакомца. Голландец чуть нахмурил лоб, пытаясь вспомнить, что подразумевается под словами «любовь по-итальянски», когда мужчина скользнул неожиданно теплыми пальцами к его запястью и мягко разместил пальцы на точке, в которой яростно отплясывал трусливый пульс. – Вы об однополой?.. – решился уточнить Ферстаппен, впитывая тепло чужих пальцев, словно бы оно было теплым пледом на прохладной октябрьской веранде его домика в Швейцарии, купленного год назад по прихоти ненасытной к роскоши Келли. – Именно так, – мягко, почти ласково улыбнулся незнакомец, спокойно выжидая ответ. Макс не знал наверняка, но отчего-то был уверен, что скажи он сейчас о том, что подобное ему чуждо – этот дьявол с теплыми пальцами тут же прекратил эту утонченную пытку, извинился бы и задал какой-нибудь ещё ничего не значащий вопрос, дабы снять неловкость. Но врать не хотелось. Не сейчас. Почему-то. – Нет, предрассудков у меня нет, – чуть смелее усмехнулся голландец, томясь в медленно заползающим в сознание предвкушении. – А что – есть предложение? – Да, – без лишних экивоков и бодро отозвался незнакомец. В этой бодрости было нечто схожее с глотком холодной воды после пятичасового похода в горах при вечно сменяющейся погоде. – Мы можем уединиться для небольшой сессии. Ничего такого – повязка на глаза, воск, лёгкая скованность рук и остановка в любой момент. Ферстаппен на миг замер, прикрывая глаза и прикидывая насколько столь быстрое сближение может быть чревато последствиями. Незнакомец тем временем убрал руку, сел ровнее, спокойно потянулся к своему бокалу и сделал вид, что шампанское его интересует больше, чем перспектива провести время с потенциально хорошим сабмиссивом. Эта тактичность неожиданно порадовала и заземлила, отчего он глубоко вдохнул и выдохнул, а после также сел ровнее, неосознанно копируя позу собеседника, и произнёс: – Да, думаю, мы можем это сделать. Незнакомец отставил бокал, грациозно поднялся, подхватил пальцами левой руки свой пиджак и галантно подал руку Максу. В этом жесте могло бы быть нечто унизительное, если бы не абсолютная лёгкость, что сквозила в теле этого человека, несомненно уверенного в себе и знающего, что делает, куда лучше него. И потому он вложил свою широкую ладонь в ладонь, утонченную с четко выраженными костяшками. Ладонь та оказалась неожиданно сильной.

***

Незнакомец не сомневался. Взял ключ-карту у одной из дам, заведующих зоной для уединения высоких гостей. На карте был обозначен номер 33, что показалось Максу ироничным, из-за чего он усмехнулся и тут же одёрнул себя, тихо надеясь, что никто больше того не заметил. Включая незнакомца, жестом велевшего следовать за ним, а спустя несколько минут деловито открывшим комнатку и пропустившим свой «улов» вперед. Затем он подсветил себе фонариком в поисках чего-то и с энтузиазмом, но без суеты зажёг несколько бра, погружая комнатку в атмосферу непринужденного уюта. Голландец не понимал, как неожиданно найденному доминанту удавалось сохранять этот зыбкий баланс между грубоватым повелением и мягким точечным сопровождением, заставляющим его внутренние защиты сладко дремать, словно бы это не первый раз, когда он добровольно вверяет своё тепло этому человеку. Словно бы они знакомы тысячу лет. И что интересно: это ощущение не пугало. Незнакомец критически осмотрел кожаное кресло и чуть свёл брови: – Как жаль, что некоторым не дано хорошего вкуса, – произнёс он, сбросив свой пиджак на небольшую кровать. Затем снял с той тонкую подушку и примостил на стуле. – Разденься до пояса и сядь. Короткий приказ. Без тени сомнения, без промедлений и ненужной игры чертовых условностей. Ферстаппен стащил пиджак, снял часы, сбросил рубашку, искоса наблюдая за тем, как незнакомец спокойными и точными движениями опустошил карманы, после чего вскрыл пакет, оставленный для них. Когда он сел на кресло, незнакомец зажег свечи, после чего деловито подошёл к нему и жестом велел поднять руки. Макс был внутреннее готов к тому, что сейчас тот закрепит лёгкие наручники с хорошими кожаными напульсниками, свисающие из кармана его брюк, но тот вдруг стал тщательно разминать его кисти, надавливая фаланга за фалангой и несколько интенсивно поглаживая. Возражать не хотелось. Он делал это хорошо. Слишком хорошо. Так, что оставалось прикрыть глаза и погрузиться в мерную тишину, видимо, звукоизолированного пространства. – Сейчас я закреплю наручники за твоей спиной, – мягко сообщил мистер Х всё тем же голосом. – Если тебе будет невыносимо больно, ты должен сказать об этом незамедлительно. – Хорошо, – разморено промурлыкал голландец, забыв спрятать акцент и неосознанно наплевав на то. Незнакомец же зашёл за спину кресла и поглаживающим движением провёл по его плечам к запястьям, после чего завёл руки за спину и умелыми движениями стал закреплять наручники. Туго, но без садистского рвения причинить боль. – Попробуй крепость, – велел незнакомец. Макс послушно подёргал руками, после чего получил первую похвалу строго в паре миллиметров от уже покрасневшего уха: – Хороший мальчик. Незнакомец достал невесть откуда повязку из плотной черной ткани и осторожно положил на его плечо. Здесь голландец напрягся: – Ты хочешь снять мою маску?.. – Если ты не хочешь, я этого не сделаю, но уверяю – если ты доверишься, то я не буду усердствовать с узнаванием твоей личности. В вопросах личной безопасности мы равны, – почти промурлыкал мужчина за спиной, явно поднявшись на ноги. Ферстаппен нервно поёжился. Резкое отлучение от чужого тепла оказалось неожиданно болезненным. Один глубокий вдох, один глубокий выдох, решение: – Да, ты можешь снять маску. – Хорошо, – мягко отозвался незнакомец, провёл пальцами по его лопаткам, шее и, наконец, мягко развязал ленты маски, после чего озаботился повязкой. Как только та мягко села на лицо Макса, тот отошёл и мерно заговорил: – Сейчас будет несколько приятных заходов. Последним будет воск. Я хочу, чтобы ты расслабился и постарался выключить внутренний диалог. Это понятно? – Да, – послушно кивнул голландец. – Умница, – прокомментировал незнакомец, после чего приблизился. По внутренней стороне предплечий Ферстаппена прошлось что-то, будто вуалью накрывая руки. Невесомо, тихо, почти уютно. Что-то прошлось по его локтю, скользнуло к плечам, шее, ключицам, мочкам ушей, под челюстью, по груди, скользнуло по торсу и прошлось у ремня брюк. Последнее заставило его сладко изогнуться навстречу движению, нутром чувствуя, что это всё нравится человеку, коему он вверил себя в этот вечер. Исчезнувшая вуаль заставила его тоскливо захныкать, слыша в пелене, как незнакомец усмехнулся. В смешке не был издевки. Ни капельки. Следующим было что-то из шёлка, проходящее в обратном направлении и заставляющее вздрагивать, чуть подаваться навстречу и тяжело дышать. Шёлк прокатился по его торсу вниз, когда персональный дьявол провёл кончиками пальцев по шее ко рту и мягко вложил в него два пальца. Макс послушно заласкал их языком и не думая ни о чём. В голове было так очаровательно пусто, что прерывать не хотелось. А затем был контраст. Что-то холодное, заставляющее вздрагивать и нервно ежиться. – Это... нож? – опасливо спросил голландец. – Это ложечка, дорогой, – тихо произнёс незнакомец. – Для ножа не та обстановка и не тот уровень доверия. Словно бы в подтверждение своим словам, он провёл опуклой стороной чайной ложки по его соску, заставляя содрогнуться, коротко и облегченно хихикнуть. После же продолжил вводить в транс ощущений и подводить к кульминации – воску. Тому самому воску. Макс слышал, как незнакомец чуть вздрогнул и выдохнул, явно попробовав для начала на себе. После же подошёл к нему и предупредил: – Сейчас будет горячо. Если будет слишком больно – ты обязан сказать. Голландец согласно кивнул. Секунды затянулись мучительно перед тем, как первая капля опустилась на его плечо, заставив судорожно выдохнуть. Вторая капля, третья капля, четвертая капля. Содрогающиеся плечи, тихий стон при падении воска на спину, негромкий вскрик при падении на грудь. И приятное слуху воркование: – Хороший мальчик. Ты такой хороший мальчик, дорогой, – явное облизывание губ, выдох. – Ты прекрасно справляешься. Ещё чуть-чуть. Капелька упала на наручник и чуть затекла внутрь. Незнакомец дунул, явно туша свечу, после чего нежно погладил руки Макса, снимая неосторожную капельку. Мягкий поцелуй. Успокаивающие движения. Шуршание ткани. Щелчок ремня. Голландец чуть напрягся, когда дьявол расстегнул его ширинку, высвобождая уже столь очевидное, душераздирающее возбуждение. Капелька чего-то прохладного и приятно вязкого. Ещё одна. Мучительно медленное, сладкое, умелое движение руки по члену, заставляющее задохнуться от удовольствия. Ритм нарастал медленно, но верно. Незнакомец явно следил за его состоянием, отчего Ферстаппен полностью отдался ощущению лёгкого жжения на плечах и груди, переходящего в пожар внизу живота. Стоны, хрипы, вздохи, срывающиеся на стыдливый скулеж, перемежеванный тихой похвалой и обещанием скорой разрядки. Ему не хотелось, чтобы это закончилось, но он был слишком сладко опутанный паутиной ощущений, когда ритм стал рваным, жестким и выворачивающим душу. С лёгким хриплым вскриком он кончил на руку мучителя, после чего получил нежное: – Молодец. Незнакомец стал медленно и аккуратно снимать с него воск. Так нежно, что это почти не чувствовалось. Ласково поглаживал его тело, успокаивающе целовал спину, шептал какую-то ободряющую и такую приятную уху чепуху. Снял наручники, после чего отошёл. Едва помня себя, Макс снял повязку с глаз и тут же потянулся за маской, мысленно хваля всё ещё незнакомца за тактичность – он стоял к нему спиной, возясь с чем-то на тумбе. Рядом с собой голландец нашёл влажные салфетки, коими тут же воспользовался, а затем вдруг заметил, что незнакомец собрался уходить и это было… Неожиданно больно. Будто ножом он всё же воспользовался и это уже подпадало под статью уголовного кодекса. Язык Ферстаппена всё ещё не слушался, а потому он смог лишь лёгким кашлем привлечь внимание. Незнакомец накинул на плечо свой пиджак, вальяжно подошёл к нему и провёл ладонью по щеке: – Ты был очень хорошим мальчиком, Макс. Но, к сожалению, мне пора. И он ушёл, оставляя голландца в священном первобытном ужасе от его идеального, так сильно резавшего ухо британского акцента.

***

Это совершенно определенно был Расселл. Чертов Расселл, державший интригу до самого конца. Чертов Расселл, ведущий себя так, будто бы свят и непогрешим на ближайшем гран-при, когда они встретились вновь. Стандартные действия, дружелюбное общение с фанатами, какой-то медиа-цирк для соцсетей Мерседес, от которого потом стыдно становилось даже Максу. Хорошая квалификация. Пристойная, как для нового регламента гонка. Интервью, состоящее из ничего не значащих фраз. Первый совместный подиум в этом злополучном году. Классические хлопоты. Дойдя до точки кипения, Ферстаппен уловил момент, когда британец останется один и нагнал его с мягкой точностью льва, охотившегося на лань: – Джордж, можно тебя на минуту. Расселл остановился, обернулся и дружелюбно кивнул, жестом указывая на довольно укромное местечко в тени. Чертыхнувшись, голландец прошёл туда первым, и когда незадачливый собеседник подошёл, начал привычно, без реверансов: – Послушай, на счёт того, что произошло тогда… – Когда? – Джордж удивился так искреннее, что его захотелось удавить. Чертов актёришка, воспитанный армией холеных пиарщиков Мерседес. – Не придуривайся, пожалуйста, – раздраженно попросил Макс. – Ты прекрасно понимаешь, о чем я, учитывая, как красноречиво себя выдал. – Честно? Без понятия, что ты сам себе там придумал, Ферстаппен, – с видом взрослого, разговаривающего с пятилеткой, спутавший сон с явью, произнёс британец. – И, если ты не возражаешь, я пойду. На чертовой вечеринке ждут нас всех. – Хорошо, – выдохнул голландец, чувствуя себя идиотом. Джордж же бодрым шагом умчался куда-то, оставляя его наедине с тревожными мыслями, включающими в себя «А чего ты, собственно, ожидал?» и «Что с этой херней теперь делать?». Макс понимал, что дражайший соперник не будет трепаться. Явно не о таком. Явно не о том, что его касается напрямую и может бросить тень на его репутацию идеального спортсмена, лидера чемпионата и прекрасного бойфренда испанской брокерши. Но как же было тяжело и тревожно. Вечером переливы музыки, вибрация басов и шум человеческого моря давили на виски. Светомузыка и этот обжигающий неон резали глаза. Алкоголь не оставлял ни одного отпечатка. Веселые конкурсы вечного тамады Ландо, могущего расшевелить даже такого сухаря, как Оскар, не давали привычного разгильдяйского адреналина. Чувствуя себя обманутым и брошенным, Макс отирался у стойки, будто пенсионер, когда Джордж проплыл рядом. Заказал себе мартини с двумя оливками, солнечно перебросился парой слов с барменом и пошёл было обратно в зал, но вдруг остановился рядом и сунул в руку голландца какую-то бумажку. И снова ушёл, оставляя за собой тянущую боль. Ферстаппен судорожно выдохнул и развернул записку, как только тот исчез среди других посетителей. Аккуратный почерк без завитков. Дата, время, адрес, просьба не опаздывать. «Да за кого он, блять, меня принимает?», – он зло смял бумажку, разорвал её на мелкие клочки и злобно бросил в свой бокал. Это было невыносимо. Это было опьяняюще. Это давало адреналин.

***

Дом Расселла не кричал роскошью и был аккуратен до тошноты. Панорамные окна, открытые в режиме легкого проветривания и прикрытые светлыми шторами в тон обивки минималистичного, но безумно удобного дивана. Мягкие подушки, живо разбросанные по дивану и креслам, пара идеально ровно сложенных пледов. Огромная книжная полка с книгами неопределенной стоимости. Живые цветы. Неброская, но приятная глазу вазочка с шоколадными конфетами. Ни одного логотипа, но море ощущений. Макс приехал ровно в 20:00, ненавидя себя и чувствуя себя жалким червяком, идущим на поводу у собственной похоти и непонятной тяги к человеку, с которым они почти десять лет ругались, как кошка с собакой. Нет, в последнее время бури между ними поутихли, но неожиданно стабилизировавшееся настоящее никак не отменяло прошлого. Весьма неприятного прошлого, крутящего ржавый нож сейчас где-то под рёбрами, пока чертов британец звенел посудой где-то вне гостиной, куда пригласил сразу же. – Ужин готов, – сообщил Джордж, заглянув в комнату. На нём был фартук, аккуратно повязанный на домашнюю льняную рубашку и брюки. – Помой руки, пожалуйста, и иди в столовую. Ферстаппен затравленно и едва слышно фыркнул, но послушно встал и поплелся в ванную, направление к которой показал невозмутимый британец. Холодная вода никак не потушила внутренний огонь, а мыло, приятно пахнущее полевыми цветами не заземлило. Нужно было отдать честь Расселлу – он умел держать напряжение. Вот только зачем?.. Макс вытер руки и прошёл в столовую, кричащую всё той же тихой роскошью и при этом какой-то невероятной простотой форм. Широкий стол был явно из натурального дерева и мог стоить больше его автомобиля в GT3. От Расселла можно было этого ожидать. Чертов пижон. Голландец сел на явно приготовленное ему место и затравленно оглянулся, тогда как британец занёс на серебряном подносе две тарелки, от которых подымался лёгкий дымок и расползался аромат, резко бьющий по носу своим великолепием и провоцирующий такое невежливое урчание в животе. Он расставил тарелки на стол, после чего открыл вино и наполнил их бокал. Аккуратно, уточено, молча. Джордж хорошо знал, что делал. И это пугало. – Ешь, это вкусно, – велел он, после чего невозмутимо сел напротив и стал нарезать свой кусочек аппетитной говядины. Макс заметил, что его тарелка была больше наполнена. И это были идеальные пропорции. Идеальные для него, словно бы Расселл всё проверял на кухонных весах – с него бы сталось. Сокрушенно выдохнув, он приступил, всё ещё чувствуя себя идиотом. И хуже всего – поданное блюдо было действительно вкусным, насыщающим, но не дающим отяжелеть, словно бы мерзкая старая развалина. Ферстаппен едва сдерживался, чтобы не застонать. С каждым кусочком он всё сильнее погружался в сладкую негу и это отвратительно напоминало о том вечере, когда он был слишком опрометчив, чтобы поддаться на чары человека, замаскировавшегося получше суперагента. Не зря Джордж так тщательно косил под Джеймса Бонда, ой, не зря. – Было вкусно? – осведомился британец, когда голландец закончил. – Да, – нехотя кивнул Макс, чувствуя, как щеки залил то ли сытый, то ли неловкий румянец. – Прекрасно. Рад, что угодил, – тепло и безумно обольстительно улыбнулся Расселл. Он и так умеет?.. – Так ты меня позвал, чтобы поужинать? – язвительно усмехнулся Ферстаппен, вытягивая ноги под столом и облокачиваясь на безумно мягкую и приятную спинку стула. – Отчасти, – не сменил тон Джордж. – Я не привык обсуждать дела на голодный желудок. – У нас теперь есть дела? – хмыкнул голландец, скалясь загнанным волком. – У нас всегда есть дела, Макс, – непринужденно парировал Джордж, после чего грациозно встал, собрал их тарелки и унёс на кухню. Ферстаппен стиснул зубы: мерзавец вёл его так, будто бы он был куклой на шарнирах в руках умелого циркача. И хуже всего то, что он сам на это подписался, после недели исполненных сладкого греха мыслей и снов, возвращающих в полутемную комнату того отеля, где проходила злополучная кинк-вечеринка. Нужно было всё прояснить и убираться отсюда. Как можно, блять, скорее. И не надеяться на то, что Расселл снова возьмется за свечи, доводя до безумия абсолютной тишины в голове и колокольного перезвона в теле. Мерзавец. Редкостный мерзавец. Британец вернулся так же неожиданно, как тогда ушел из комнаты. В руках у него было две небольших папки в кожаном переплете. Одну он положил напротив голландца, наполнил их бокалы и сел напротив. – А теперь к делу, – обозначил тон Джордж. – Ни я, ни ты не будем трепаться о том, что произошло. Это само собой разумеется и совершенно не в наших интересах рождать сплетни, могущие нас погубить. Исключение – психотерапевты. Им можно по необходимости… – А это договор о неразглашении, нотариально заверенный? – иронично хмыкнул Макс, помахав папкой. Тот в ответ лишь усмехнулся и продолжил: – БДСМ и все эти игры стали моим недавним увлечением. Не знаю, как давно это у тебя, но тебе явно нужен отдых, поэтому я предлагаю подписать стандартный договор и продолжить такие встречи уже наедине. Если же ты не хочешь – я избавлюсь от обоих экземпляров, и мы запомним это, как хороший ужин, –  он сделал глоток вина и вальяжно облокотился о спинку стула, выжидательно рассматривая собеседника, теряющегося в отголосках скептицизма. Голландец надменно вскинул брови, после чего открыл свою папку. Первым пунктом в ней значилось: «Не шутить о том, приготовил ли я презентацию на тему отношений доминанта и сабмиссива». Он не смог сдержать смеха и смазал взглядом по британцу, явно удовлетворенному тем, что принёс смех. Но после вернулся к чтению. Договор был размещен на хорошей крепкой бумаге, выполнен приятным читабельным шрифтом и был, м, адекватен? Макс мог ожидать от Джорджа всего, чего угодно, но не этого спокойного, вязкого и раздражающе приятного поведения. И он был полон сомнений, но. Но то, что случилось тогда между ними было лучшим в его опыте и ему всё ещё нужна была поддержка такого рода без ненужных рисков. А потому он последовал примеру Расселла, откидываясь на спинку стула. Нервно выдохнул и провозгласил: – Хорошо. Я подпишу. Но не заставляй меня об этом пожалеть, Джордж. – Ни в коем случае, дорогой, – солнечно улыбнулся тот. И уверенно передал ему ручку. Куда бы это ни шло, это приносило адреналин. И блаженную тишину. А за тишину нужно платить. Иногда собственным рассудком.