Mommy

Джордж Расселл не верил в прогнозы погоды, бесплатный сыр в мышеловке и бредни Тото Вольффа о том, что якобы он в безопасности, что он станет чемпионом мира уже в этом году благодаря построенному командой болиду, что из него не планируют делать Нико Розберга №2. Джордж, по правде говоря, был человеком довольно практичным и внутреннее давно вышел из образа героя романтического и местами истерического, который ему приписывали множество СМИ и ненавистники, на чье мнение он плевал с такой высокой башни, что они бы наверняка заплакали, если бы узнали. И именно поэтому ещё перед началом сезона он сходил на ужин с всё тем же белокурым немцем, желая получить от него дельный совет. Нико не будь дурак и посоветовал: «Найми хорошего спортивного психолога и найди личную отдушину, которая тебя раскрепостит. И поступай ровно так, как считаешь нужным, а затем уходи из этого болота. Тото не изменится и ничего не потеряет. А у тебя вся жизнь впереди». Примерно с того момента британец стал продумывать план, включающий в себя регулярные сессии с его бессменным психотерапевтом мистером Пинкберри, переговоры с личными спонсорами и подготовка их отхода к другой команде вслед за ним же, тайные встречи с нужными людьми, укрепление их с Кармен дел и пользование одним из негласных правил их отношений: можно заводить периодически любовников на стороне, однако, лишь своего пола. Он четко знал, что его ненаглядная испанка, с которой он планировал состариться, периодически имела интрижки с очаровательными леди, пока он пропадал в разных уголках земного шара. Она знала, что он не прочь иногда заскочить на кинк-вечеринку ради сессии с каким-нибудь очаровательным джентльменом. Они оба понимали, что их отношения это лишь укрепляет вопреки расхожему мнению, что появление третьих личностей в отношениях способствует их же развалу. И потому без зазрения совести стал подыскивать себе хорошего сабмиссива, с которым мог бы встречаться на постоянной основе. Главными критериями было умение молчать, опыт сессий, приятная внешность и наличие химии между ними, без которой в этом деле, как известно, никуда. Сначала дело не задалось. В вопросах личных отношений Расселл был довольно требователен и с годами имел на то всё больше прав, ибо к хорошенькому личику, приятным манерам и общей адекватности прилагалось всё больше социальных и материальных благ. К тому же, график всё ещё был забит: сессии с психотерапевтом и усердные тренировки, личные медиа-обязательства, тайные встречи со спонсорами, съемки в рекламе и поиск нового менеджера, который бы на дух не переносил Тото и мог бы предоставить дельную помощь в выходе из Мерседес в желаемом британцем формате. И потому несколько вечеринок, устраиваемых его знакомыми, не были для него продуктивными, пока он не встретил на одной них Макса. Какая ирония. Была соблазнительной перспектива взять верх над человеком, коим вожделел тебя заменить твой босс так, что тебе пришлось построить целую медиа-стратегию для того, чтобы заткнуть рты хору идиотов, списывающих тебя со счетов. Тем более, что умение хорошо маскироваться явно не было в арсенале голландца, коего он раскусил на той вечеринке буквально за первые полчаса. Слишком уж Ферстаппен был эмоционален, слишком уж он был податлив, слишком уж он хорошо знал все его повадки, чтобы не разглядеть и не заманить в свою клетку. Тем более, что во всей истории их взаимоотношений неизменным оставался один простой факт: их тянуло друг к другу. Другое дело, что Джордж умело скрывал бисексуальность и свои импульсы в сторону гиперактивного соперника, тогда как Макс горел через раз на мелочах. Он и тогда на вечеринке сгорел, когда не смог проконтролировать свой взгляд и легко выдал взволнованность. Очаровать его было необычайно легко, но вот всё, что произошло после стало для британца откровением. В тот вечер перед ним был не легендарный гонщик, не четырехкратный чемпион, не успешный миллионер с уже состоявшейся вне бюрократической волокиты семьей, а уязвимый мальчик, нуждавшийся в том, кто снимет с него тиски контроля хотя бы на пару часов. А ещё – идеальный сабмиссив, который никогда и ни за что не станет трепаться о том, что происходит между ними, ибо уж что-что, а карьера Ферстаппену была ещё дорога, пусть и ходили упорные слухи о том, что Формулу-1 он хочет покинуть ради других серий. И потому контракт. Идеально составленный и поначалу казавшийся всего лишь формальным началом для их морально сомнительных, но таких продуктивных отношений, учитывая, что гран-при Канады он выиграл и ещё с тех пор почувствовал себя лучше. Времени на то, чтобы провести полноценную сессию катастрофически не хватало, поэтому единственное, что он мог – меланхолично посматривать сториз голландца в Инстаграм и периодически проверять его заинтересованность посредством крайне простых телесных манипуляций, от которых беднягу плавило почище пломбира на июньском Солнце. Джордж был человеком обязательным, а потому организовал рандеву, как только представилась возможность и совпали все звёзды. Кармен с подружкой улетела развлекаться на испанскую Ривьеру, он закончил с анализом телеметрии, других мероприятий было не запланировано, а потому – письмо. Да, старомодно, но это с порога задавало необходимую атмосферу и потому было продуктивно. А потом Макс опоздал, был обескуражен и разбит заботой, а не замеченные им же слезы, кинематографично появившиеся на щеках из-под повязки после стресса из-за ножа и последовавших пяти ударов флоггером, разместились в числе самых сильных впечатлений за последнее время. Ибо он ожидал всего, чего угодно, но не такой душераздирающей уязвимости. На утро он был тронут мягкостью и благодарностью голландца, приготовил ему завтрак строго по стандартной для гонщиков диете и отдал свои тапочки, когда вспомнил, что тот примчался к нему в одних носках. И это было бы просто интересным опытом необычной близости и только, если бы не одно забавное обстоятельство: три последующие гонки он выиграл, поставив себя в лидеры чемпионата, а Тото с его планами сотворить из Кими нового не то Сенну, не то Феттеля – в неудобное положение.

***

В вопросах личных взаимоотношений Джордж всегда был полон контрастов: с одной стороны – в нём жил хороший парень, приученный к тому, что мужчину определяют поступки, с другой – вольнодумец, который мог вписать в свою жизнь всё, что угодно, если этим он не рушил ничего в своей стабильной, красивой и даже где-то скучноватой обыденности человека с катастрофически плотным графиком, обширными планами и большими амбициями. А потому стоило летнему перерыву замаячить на горизонте, а Кармен запланировать на его первую неделю поездку на очередной слёт финансистов, как он отправил Максу письмо. Удобнее, конечно, было бы отправить сообщение в любой мессенджер, однако, в вопросах изысканных телесных игр он предпочитал соблюдать ритуальность и предсказуемость, поскольку именно эти качества зачастую определяли его, как пристойного доминанта, способного взять ответственность за подготовку, сессию и восстановление. К тому же, Ферстаппен катастрофически нуждался в чем-то линейном, спокойном и умиротворяющем. Это было видно с первой их полноценной встречи наедине. Расселл не знал, что именно происходит в жизни его закадычного соперника, помимо его чаяний в их работе и общеизвестных фактов. Не то чтобы у него не было шансов узнать голландца. Были. А вот желание это сделать отсутствовало ровно до того момента, когда он увидел вечно сконцентрированного на карьере, расчетливого, азартного и высокомерного Макса Ферстаппена потерянным, перегруженным и готовым довериться совсем незнакомому (ха!) человеку на анонимной кинк-вечеринке лишь бы получить хотя бы подобие облегчения. И нет, приступы альтруизма британцу не были присущи в его-то возрасте и вечно шатком положении команды, любящей катать гонщиков на эмоциональных качелях, а вот любопытство присутствовало. Местами это любопытство отдавало весьма тщеславным оттенком, поскольку он совершенно точно не хотел побеждать на трассе ослабшего нидерландского льва. Он хотел честной борьбы колесо в колесо и потому перед приездом Макса вновь готовил лёгкий ужин. И ванну. И даже конструктор в виде болида РедБулл приобрел, дабы немного пощекотать нервы и вбросить хотя бы маленькую искорку азарта. Им двигал лишь холодный расчёт и ничего больше. По крайней мере, он так себя убеждал, настойчиво отгоняя воспоминание о тех самых слезах из-под черной повязки на глазах, крепких руках в замшевых наручах, сильном теле введенном в состояние лёгкого сабспейса. Привязанность была бы лишней. Именно поэтому он был подчеркнуто корректен, светски дружелюбен и абсолютно нейтрален с ним все эти недели, но не более. Никаких задушевных переписок, никаких разговоров за бокалом чего-нибудь вкусного на спонсорских вечеринках, нахождение реальных планов, когда появлялся намек от голландца о том, что было бы классно провести время за игрой в паддел или как-нибудь ещё. Это было ни к чему, это было лишнее. У них был договор и не более того. Тот огорчался. Слишком явно огорчался. Но так было нужно. – Соберись, Расселл, – скомандовал британец сам себе, тяжело вздохнул и сделал огонь в духовке меньше, когда его поток рефлексии был прерван звонком в дверь. На часах было ровно 22:00. Минута в минуту. Подспудно он надеялся на опоздание Ферстаппена, кое могло бы дать ему время на то, чтобы прийти в состояние холодного кукловода, сосредоточенного на одном лишь теле, но. Тот решил быть хорошим мальчиком. Какая незадача. Не став томить гостя под дверью, Джордж открыл и впустил его внутрь, отдав привычную команду: – Сними обувь и носки, помой руки и проходи в столовую. Он не смотрел на него. Он собирался быть сух и спокоен, но в спину ему вдруг прилетело рассеянное: – Я, эм, вина привёз. Ты же любишь вино вроде бы. Британец обернулся. Макс выглядел словно бы помолодевшим на лет пять-десять, несколько неуклюжим и, судя по искусанной нижней губе, взволнованным. Губу хотелось нежно залечить бальзамом и оставить лёгкий поцелуй. «Странное желание», – подумал Расселл, а вслух почти выдал сухое и отстраненное:  – Не знал, что ты разбираешься в винах, Ферстаппен, – он принял из его рук бутылку. Весьма пристойную. Её выбор наверняка занял некоторое время в хорошем магазине. Но это ничего не меняло. Ему нужно было возвращаться на кухню и следовать уже отработанному ритуалу. И всё было бы хорошо, если бы ему в спину не прилетело кроткое и несколько обиженное: – Меня всё ещё зовут Макс. Проклятье.

***

Мистер Пинкберри часто говорил Джорджу, что ему стоило бы принять тот простой факт, что не всё в жизни поддается контролю и порой нужно отдаться на волю случая. Он на то кивал, обещал себе пожить хоть иногда в режиме «пьяный мастер», отводил целые дни на качественный отдых и каждый раз ловил себя на том, что и здесь он распланировал всё до мелочей. Кармен говорила, что ему стоит прекратить строить планы для того, чтобы не строить планы. Алекс говорил примерно так же, но без словесных парадоксов и с присущей ему непосредственностью самого настоящего шута. Ни то, ни другое, ни третье не помогало, из-за чего прямо сейчас, восседая на мягком стуле, как на троне, с бокалом привезенного голландцем вина в руках, он горел. По большому счёту, ему нужно было уйти, оставив гостя в мерном дуете со стуком стрелок в настенных часах, но затем его взгляд упал на покрасневшие, несколько оттопыренные на фоне свежей стрижки уши, и что-то в нём надломилось. Ферстаппен был послушен. Нет, не так: Ферстаппен был пугающе покладист. Покупая конструктор в магазине игрушек, Расселл искреннее считал, что дражайший сабмиссив начнёт язвить, ворчать, пыхтеть, бунтовать против столь необычного и совсем не эротического приказа, заставляющего его чувствовать себя идиотом. Но вместо этого он получил маленького мальчика в теле почти тридцатилетнего мужчины, нервно сверявшегося с инструкцией, планомерно раскрывающего пакетики с деталями, кусающего губы когда что-то не получается. А не получалось у него с колёсами – какая ирония, учитывая любовь Макса к софту. Прямо сейчас голландец пытался прицепить задние колеса, но у него постоянно падала подвеска, и он ругался на своём родном языке, старательно избегая прямого, немигающего, почти змеиного взгляда британца. Первая попытка, вторая, третья, четвертая и – бам! Игрушечный болид разлетелся на кусочки от сокрушенного удара им по столу, тогда как Макс сокрушенно закрыл лицо руками, помассировал виски и провёл широкими ладонями по волосам. Вот оно. То, что было нужно. То, где Джордж вновь мог быть функциональным и не придавать так много значения напряжению бровей, сморщенному носу и поджатым губам. Британец степенно отставил стул, обогнул стол с левой стороны и нежно коснулся кончиками пальцев волос голландца. Те оказались невероятно мягкими. – Прости, у меня никогда не получалось с колесами… – Ничего, ты отлично справился, – мягко отозвался Расселл. – Следуй за мной. – А машинка? – неловко переспросил Ферстаппен. – К черту её, – беспечно отозвался британец, выходя из столовой. Извинения за игрушку. Это было так иронично и трогательно, что ему искреннее хотелось выть. Он знал, какие люди часто увлекаются темой БДСМ и предпочитают позицию нижнего. Он уверял себя, что готов к этому и что личное отношение не сыграет роли в их материалистично-порочном договоре с Максом. Но был ли он готов увидеть все неровности и шероховатости, всё нежное нутро и тягу к одобрению, коего не додали самые близкие? Едва ли. Ему было пронзительно жаль голландца, но он не имел никакого права на это чувства. Он вообще не имел права на чувства к этому человеку. Никакого. Совсем. – Заходи, – коротко велел Джордж, открыв двери ванной. Макс с кроткой усмешкой проскользнул внутрь и сразу же поднял руки, демонстрируя свою готовность быть раздетым. Эта готовность, эта искренность, это предвкушение были просто невыносимыми, но. Он обязан был выдержать. И потому с самым невозмутимым лицом стал раздевать своего сабмиссива, стараясь не всматриваться в калейдоскоп микровыражений лица, который голландец всегда демонстрировал по умолчанию и благодаря которому никогда не смог бы быть хорошим актером. – Залезай, – велел британец, складывая аккуратно вещи Ферстаппена на плетенном туалетном столике. Вода за его спиной всколыхнулась с негромким шумом, давая понять, что его нижний всё ещё чарующе покладист. В общем-то, этот этап можно было бы и пропустить, но почему-то, м, не хотелось. Голландец был удивительно мил, тих и покладист. Он без слов подавал ему руки, позволял проводить массажной мочалкой по спине и животу, несколько стеснительно и довольно неожиданно для их рода отношений отводил взгляд, когда Джордж аккуратно проводил по внутренней стороне бедра и уже чуть напряженному члену. В ванной становилось всё более душно. И дело было совсем не в температуре воды, а в том, как наивно смотрел на него Макс. Как резко и нежданно это било по тому нежному и трепетному, что всё ещё находилось в душе британца, несмотря на годы поражений, злобы на несправедливость мира автоспорта к нему, разочарований в кумирах, предательствах мнимых близких и мрачной решимости, родившейся в душе недавно. Когда Джордж переложил мочалку в специальную банную вазочку, голландец вдруг перевернулся на живот и быстро-быстро коснулся его губ. Будто боялся, что его оттолкнут и накажут за эту маленькую шалость. Расселл сдался. Это было выше его сил. Их, смешно сказать, учитывая контекст заранее оговоренных отношений, первый поцелуй был преисполнен томящейся под ложечкой нежности, ласки, невероятной деликатности и стука сердец, навязчиво слышимого в воцарившейся тишине ванной комнаты. Джордж мягко посасывал то верхнюю, то нижнюю губу Макса, обхватив при том его угловатое лицо руками, тогда как сам Макс жался и силился не поскользнуться в ванной, стоя на коленях. Следовало отметить, что Ферстаппен умел целоваться. Он рассчитывал, что этот грубый и вспыльчивый человек в делах любовных будет абсолютно неотесанным и неуклюжим, однако, нет. Голландец был искренен, разнежен и открыт настолько, что это медленно, но верно ломало его идеальный самоконтроль, а потому следовало прерваться. Расселл аккуратно выпустил партнера из рук, после чего поспешил натянуть маску безмятежной, чопорной и неуместно светской невозмутимости. Макс в ответ лишь стушевался и безропотно подчинился приказу вылезти из ванной, после чего позволил себя вытереть и увести в комнату. Добром это закончиться не могло. Никак не могло.

***

Интимность всегда рождалась из уязвимости, о чем Джордж хорошо знал, но умел вовремя проигнорировать чужие слабости, отстраниться, сделать вид, что это абсолютно не его дело. Это было хорошо для него на трассе, где он блестяще использовал своё идеальное знание всех текущих регламентов и ошибки противника в свою пользу. Часто это было хорошо даже в личной жизни, когда следовало отсечь прилипал, желающих паразитами прикрепиться к его филигранно высушенной в спортзале широкой спине. Было ли это хорошо сейчас, когда он с видом равнодушным закрепил на руках Макса замшевые фиксаторы, привычно завязал ему глаза плотной черной повязкой и зафиксировал эректильное кольцо? Он не был уверен. Голландец был разнежен, расслаблен, полностью открыт и доверчив, как никогда. Спокойная улыбка греховно пухлых мягких губ, танец теней на блестящем ухоженном теле с ровным загаром, удивительно изящные руки, вытянутые вверх, и ноги, будто бы не гонщика, а профессионального танцора. Быть может, он и танцевал, когда никто не видел? И не так, как на этих идиотских видео в соцсетях, кои навязчиво везде совали пиарщики РедБулл, а плавно, сосредоточенно, в гордо-упоительном дуэте с аккордами приятной музыки. Ему бы это пошло. Для него это было бы идеально. Но сейчас не время было для сантиментов, определенно. А потому: – Сегодня пройдемся по обычным играм с поверхностной сенсорикой, разогреву и, м, лёгкой порке, – буднично сообщил Джордж, раскрывая чемоданчик. – Также напоминаю о важности стоп-слов и о том, что ты обязан говорить о своих ощущениях. – Хорошо, – покладисто кивнул Макс, проталкивая кинжал доверчивой улыбки под ребра своему верхнему. Британец достал перо. Абсолютно новое, совсем не походящее на те, что бывали даже в самых дорогих и могущих зацепить глаз человека с хорошим вкусом секс-шопах. Натуральное, белоснежное, пушистое. Такое, что с первого же прикосновения к коже вызвало у голландца чарующие мурашки и напряженный вздох. Уши, шея, ключицы, соски, каждый кубик пресса, бедра, член, носочки, пяточки, коленные чашечки, упругая попа, позвоночник, шея. Медленно, спокойно, почти медитативно. Ферстаппен тяжело дышал, чуть вздрагивая и изредка постанывая. Его тело, напряженное как гибкий лук, идеально отдавалось ласкам, медленно подтачивая знаменитое самообладание Расселла. Это было, м, неловко. Стыдно. В некоторой степени даже отвратительно, но он ничего не смог с собой поделать, когда спрятал перо и достал флоггер из мягкой кожи. – Будет пять ударов. Для разогрева – не более, – хрипло, но твердо сообщил британец. – Считай вслух. – Хорошо, – послушно прошептал голландец, чуть обхватывая цепи пальцами. Удивительно изящными, как для человека их профессии пальцами. – Считай вслух, – неожиданно зло (отчаянно?) скомандовал Джордж, аккуратно провёл флоггером по позвоночнику, несильно размахнулся и шлепнул по упругой заднице. – Раз, – прошептал Макс, так очевидно ёжась. От удара ли? От его тона ли? Он подошёл и коснулся кончиками пальцев места, куда приземлилась многохвостка. Стандартное действие, ничего личного. Совсем ничего. Шаг назад, размах, свист, удар. – Два, – чуть громче выдохнул голландец, ежась так, словно бы хотел занять меньше места. Британец вновь прошелся ладонью по месту уже второго удара. Шаг назад, размах, свист, удар. – Три, – в голосе Ферстаппена прорезалась та хрипотца, что сводила его с ума ещё прошлый раз. Да и в целом. Этот тихий, чуть сонный голос, такой несоответствующий грозному внешнему виду, был форменным издевательством для ушей Расселла. Но он должен был продолжать – у них договор, а он договоры соблюдает. Какими бы они не были трудными в исполнении. Шаг назад, размах, свист, удар. – Четыре, – проскрежетал Макс. – Как ты себя чувствуешь? – спросил Джордж, массируя место удара и удерживаясь от того, чтобы утешающе обнять дражайшего сабмиссива за узкие бедра. – Хорошо, – попытался пожать плечами тот. – Славно, – деланно равнодушно фыркнул британец, злясь на самого себя. Шаг назад, размах, свист, удар. – Пять, – выдавил из себя голландец. Это было просто невыносимо слушать. Эта уязвимость, это послушание, эта стойкость, эта устойчивость даже на кончиках пальцев. Расселл всегда уважал умение Ферстаппена быть универсальным солдатом от мира гонок, готовым на всё, чтобы удержать победу, но он никогда не думал, откуда это всё бралось. А теперь, с каждым ударом, понимал, не желая того. – Готов к стеку? – хрипло поинтересовался британец. – Да, – был лаконичен в ответ голландец, явно внутреннее собираясь. – Прекрасно, – деловито отозвался Джордж. – Будет десять ударов. Считай про себя. Особенность стека заключалась в том, что он имел мягкий кожаный наконечник, коим можно было давать предупреждение, но предупреждение могло быть и ложным. И он скармливал эту ложь Максу, стараясь уйти в такую вожделенную дистанцию партнера по телесным практикам, кои можно было интерпретировать и как тренировку. Мало ли что может пригодиться в гоночной карьере?.. Что точно не должно было пригодиться, так это чувства и души дрожание, когда на седьмом ударе послышался всхлип и тихое: – Джордж, я… – Что? – переспросил Расселл, подходя сзади и оглаживая тонкие алые полоски. – Давай закончим, – попросил Ферстаппен. Всё. Он сделал ему больно, он преступил черту. Он… – Да, конечно, как скажешь, – выдохнул британец, отбрасывая стек в чемоданчик. – Сейчас я сниму повязку и освобожу тебя. Правила помнишь: мягко опираешься на мои плечи, а дальше мы справимся. – Спасибо, – выдохнул голландец. – Не за что. Ты отлично справился сегодня, правда, – Джордж медленно развязал повязку, отбросил её куда-то в сторону чемоданчика, после чего обошёл Макса и завозился с креплением, стараясь не смотреть на лицо размякшего, уязвимого, болезненно возбужденного мужчину перед ним. – Да ладно. Снова не до конца, сдаю позиции, – горько усмехнулся Макс, умащивая руку на его правом плече. – Мы не на трассе. Здесь это не критично, – ободряюще фыркнул британец. – Ну, на трассе я тоже в последнее время немного сдал… – Зато сейчас справился, – Расселл перевёл взгляд на Ферстаппена. Тот был чист, наивен и отчего-то вновь взволнован. Как тогда в ванной. Разница была лишь в том, что сейчас он был уже и не против поддаться, а потому накрыл его губы медленным, тягучим словно бы патока поцелуем, прижимая к себе и оглаживая горячую спину. Десять с лишним лет они дрались, как кошка с собакой, чтобы прийти к этому. Быть может, это была такая прелюдия в их извращенном мире, где спортивные достижения мешались со стилем жизни рок-звезд? Кто знает. Факт заключался в том, что сейчас Джордж не мог оторваться. Всё накопленное желание вырывалось из него, когда они медленно пятились к его кровати. Он скользнул руками к члену Макса, бережно щелкая замочком эректильного кольца, и шепнул ему в шею: – Хочешь продолжить здесь?.. – Да, – выдохнул голландец. И это было последней каплей. Злосчастным спусковым крючком, после которого Расселл, уже не сдерживая себя, чуть помог Ферстаппену развернуться к нему спиной, заботливо подложил большую подушку под его живот и потянулся в тумбочку за смазкой. Он готовил его медленно, бережно, шаг за шагом. Голландец мелко вздрагивал поначалу, тяжело дышал, постанывал, хныкал, когда британец задел ту самую точку, от прикосновений к которой голова идёт кругом и мир сосредотачивается лишь в одном движении. Когда пальца стало три и комната стала наполняться теми самыми звуками тела, Макс уже подавался вперед с полной отдачей. Как всегда. Мог ли он вообще что-то делать вполсилы?.. Сейчас Джордж сомневался, но сомнения те были абсолютно неуместны, в отличие от тихого вопроса: – Готов меня принять по-настоящему? – Готов, – срывающимся шепотом ответил Ферстаппен. Расселл чуть развёл его ноги шире и стал входить. Неспешно, дюйм за дюймом, давая привыкнуть и не забывая хвалить ровно так, как тот любил. Это было невыносимо. Это было ошеломляюще. Их параллельные вселенные могли сойтись как угодно, но сходились именно так – в тихом, запретном, удушающе сладком удовольствии. Теряя рассудок от того, насколько там был узко и горячо, британец медленно задвигался, при том опуская руку вниз и проводя рукой, щедро политой смазкой предварительно, по члену Макса так, что тот всё быстрее терял связь с реальностью. Рваные вздохи, стоны, вскрики, мольбы не останавливаться и не сдерживаться. У Джорджа были раньше партнеры его пола, но ощущал ли он с ними то же самое? Когда человек перед тобою настолько раскрыт и настолько чутко подстраивается под твой ритм, что становится всё более и более рваным, что становится почти нереально дышать. И ты целуешь его куда попадёт, ласкаешь, переплетаешь пальцы рук, когда вы оба сжимаетесь и доходите пика одновременно. А потом вы лежите молча, перемазанные друг другом, на влажных простынях и молчите. Потому, что мир только что рухнул. Потому, что завтра вы начнете выигрывать вне стен этого дома. И это уже серьёзно.