Грани тьмы

      Рано или поздно этот разговор случился бы. Доленс значительно окреп и подрос, немного успокоился и исцелился. Материнская забота и появление друга утешили разбитое дитя, считающее себя виноватым за само своё существование. И тем сложнее должен был стать этот и без того непростой разговор, но начать его раньше Йорхен всё равно не могла. Доленс был чувствительным и очень ранимым ребёнком, и его психика крепла с возрастом. Поэтому сейчас тяжёлый разговор хотя бы не сломает его так, как мог бы сломать в детстве. — Дитя моё, есть кое-что, что я хочу рассказать тебе, — Йорхен долго шла к этому шагу, и наконец-то она решилась сделать его.       О своём отце Доленс спрашивал лишь раз, и тогда реакция матери напугала его. Теперь же Йорхен сама завела эту тему, стараясь подбирать слова и говорить как можно осторожнее, но не искажая суть — её сын имел право знать правду. И о том, почему она не сразу забрала его, и о том, почему служанки в Аль-Бетиле так невзлюбили его.       Доленс слушал внимательно, молча и не перебивая, но Йорхен чувствовала, как становится печальнее и тяжелее его аура. И когда она замолчала, завершив рассказ, мальчик в искренней вине и раскаянии опустил голову, удручённый и расстроенный. — Почему ты не избавилась от меня, если я принёс тебе столько страданий? — это был первый вопрос, который Доленс задал ей, всё также не смея посмотреть на неё, тихий и скорбный.       Йорхен покачала головой и мягко привлекла сына к себе. Легко подхватила его на руки и усадила на колени, обнимая и прижимая к себе, утешающе гладя своего мальчика по волосам. — Я не смогла этого сделать, — негромко ответила она, вновь покачав головой. — Потому что на самом деле не ты принёс мне все эти страдания.       Доленс тихо всхлипнул и ближе прижался к матери. Вина, как в раннем детстве, затопила его всего. Он всегда знал, что он плохой за само своё существование, и теперь это оказалось правдой. Он сделал маме так больно, пусть и не по своему желанию и не по своей вине. Но если бы его не было...       Ему было так стыдно. Он не заслуживал всей той любви и терпения от мамы, которые она отдавала ему. Заставил страдать самое близкое и родное существо и стал проблемой для всех одним лишь своим существованием. — Мне так жаль, — слёзы душили его, и он глотал горький солёный ком. — Так жаль...       Йорхен знала, что этот разговор будет непростым. Как и знала, что Доленс начнёт испытывать вину. Она чувствовала, как ребёнок в её руках напрягся и сжался в комочек, стараясь стать как можно более незаметным. Хотел прижаться ближе, но не смел, и Йорхен тяжело вздохнула, самостоятельно обнимая его крепче. Гладя по голове и слабо покачивая, словно стараясь убаюкать и умиротворить. — Прости меня, мама, — сквозь слёзы и боль, шептал ребёнок, и Йорхен с искренним сочувствием смотрела на него. — Я прощаю тебя, мой сын, — мягко произнесла она, обнимая мальчика и склоняясь над ним, забирая его боль и вину-которой-нет. — Ты моё дитя и ничьё иное. Я люблю тебя, и я принимаю тебя. И ты прости сам себя, мой сын. Позволь себе поверить мне, что твоей вины в случившемся никогда не было. И как я приняла тебя, прими и ты себя. Я рассказала тебе эту историю не для того, чтобы упрекнуть и принести боль. Но ты вправе знать правду, как и вправе знать о том, кто стал источником моих страданий.       Йорхен гладила сына по голове, продолжала слабо покачивать. Его всхлипы стали реже, и он сам ближе прижался к матери, желая найти в ней утешение. Слушал её негромкий и успокаивающий голос, и вина и стыд медленно уходили, по крайней мере сейчас. Его аура успокаивалась и отпускала стыд и вину, и Йорхен слабо улыбнулась.       Она продолжила негромко говорить, по-прежнему гладила его по голове и легко покачивала, баюкая, и постепенно Доленсу возвращалось чувство безопасности и принятия. Мама не злилась на него, и на место стыда и самоукоров, что он ведёт себя позорно и недостойно, пришло чувство защищённости. Он ещё ближе прижался к матери, и Йорхен крепче обняла его в ответ.       Она мягко поцеловала сына куда-то в макушку и легла туда щекой. Отголоски старой боли и сожалений, и сострадания к страдающему ребёнку, который, в общем-то, не виноват в том, что появился, пришли и к ней, но этот разговор должен был свершиться. Правда всё равно рано или поздно открылась бы, и Йорхен не сомневалась, что Доленсу было бы гораздо больнее, а так...       У неё была возможность принять его. Помочь ему самому принять себя ещё и в таких условиях. Помочь преодолеть боль и вину, и стыд, и страх и убедить сына в том, что случившееся не его вина. Бедное дитя такая же жертва обстоятельств, но Йорхен была готова помочь сыну преодолеть этот барьер. В конце концов, он был её ребёнком и ничьим больше, а значит, она была готова идти с ним до самого конца.