Грани тьмы

      Белкет чувствует напряжение, что почти осязаемыми волнами расходится от ребёнка, семенящего рядом с ним. Маленькое существо на фоне внушительной фигуры Ангела Смерти кажется совсем крошечным, и ему приходится замедлить и сократить шаг, чтобы ребёнок успевал за ним. Ещё по-детски маленькие пальчики крепко сжимали холодные пальцы ангела, и он обхватил его ладошку, хоть немного даруя мальчику уверенность, ведя его за собой.       Доленс молчал. Трогательно хмурил тёмные бровки, но молчал, не смея выражать обеспокоенность и опасаясь задавать вопросы. Покорно семенил за Белкетом, с трудом поспевая за всё ещё слишком широкими ангельскими шагами, но стойко молчал, неумело пытаясь скрыть растущее внутри напряжение, растерянность и страх.       Ему было четыре, и во всём внешне он выглядел как человеческий ребёнок своего возраста. Психологически, однако, мальчик был намного старше своих лет, вёл себя и реагировал как маленький взрослый, и в этом была ещё одна трагедия этого ребёнка. Ведь в Аль-Бетиле хоть немного любил его и принимал только Белкет, который, увы, не мог посвятить всё своё время Доленсу.       Осуждение и упрёки, постоянное недовольство и обвинения со стороны тех, кто бо́льшую часть времени окружают его, делают из мальчика очень тихого и робкого ребёнка, виноватого без вины. «Плохого» по умолчанию — и Доленс как мог, как знал и понимал, отчаянно пытался стать «хорошим». В частности стараясь лишний раз не напоминать о себе и своих потребностях. И даже сейчас, несмотря на страх и незнание, он ни о чём не спрашивал и молчал, идя за Белкетом.       Ведь если господин куда-то вёл его, это было важно и необходимо. И хорошие дети не задают вопросы, зачем; хорошие дети благодарят за всё, что для них делают. Белкет беззвучно вздохнул, незаметно опустив глаза на напряжённое дитя, что время от времени лишь чуть крепче сжимало его пальцы, только так выдавая свои эмоции. И он аккуратно сжал детскую ладошку в ответ, успокаивающе погладив её по внешней стороне. — Пришла твоя мама, дитя, — негромко произнёс ангел, почувствовав, как Доленс вздрогнул, втянув голову в плечи, а затем низко виновато опустив её. — Она хотела увидеть тебя, — мальчик, не поднимая взгляд, кивнул, однако меньшим напряжение его не стало, а скорее совсем наоборот.       Остаток пути до кабинета Белкета, где их осталась ждать Йорхен, они прошли в молчании. Однако стоило им подойти к двери, как Доленс вздрогнул, крепко вцепившись в руку ангела, и полным отчаянного страха взглядом посмотрел на неё. Напрягся всем телом, но так и не посмел издать ни звука. Белкет с сочувствием посмотрел на ребёнка и снова беззвучно вздохнул, открывая дверь и легонько подталкивая дитя внутрь.       Тёмные глаза Доленса мгновенно впились в тёмную фигуру, чуть парящую над полом. Тонкое изящное тело, покрытое бледными полосами шрамов; вместо ног — щупальца теней; вместо лица — красивая белая маска, украшенная серебряными узорами. Господин рассказывал Доленсу об этих существах, и мальчик знал, что мама была одной из них, а потому он сглотнул ком в горле отнюдь не от испуга перед ней.       Мама была даже красивее, чем он себе представлял.       Она парила прямо перед ним, и хотя по её недвижимой маске трудно было понять хоть что-то, Доленс чувствовал, что её взгляд был направлен на него. Господин, закрыв дверь, бесшумно замер за его спиной, и мальчик оказался посредине между ними. Смотрел на маму и совершенно не знал, что должен сказать или сделать, слыша лишь эхо шёпота, впервые за всё время не недовольного и осуждающего, а какого-то благожелательного, что ли?       Никто не спешил нарушать молчание, и паника внутри Доленса начала нарастать. Нервничая, он бездумно начал теребить край своей рубашки. Ну же, Доленс, будь хорошим мальчиком! Мама наконец-то пришла к тебе — ты должен быть благодарен ей за её внимание, которого ты, несомненно, не заслуживаешь! Ты должен быть вежливым — скажи же ей хоть что-нибудь!       Но что он может сказать маме? Он такой плохой, сплошное разочарование и расстройство! Что он может толкового сказать маме?       Судорожный вздох против воли вырвался из груди ребёнка. Он съёжился, словно пытаясь стать ещё меньше и незаметнее, чем был, особенно на фоне двух взрослых могучих фигур. Не решаясь сдвинуться с места, в глубокой вине и стыде он низко опустил голову, терзаемый страданиями и болью, медленно оставляющими на нём глубокие раны. Он был таким плохим — наверно, маме всё-таки не следовало приходить к нему. Он не заслужил, а мама только разочаровалась в нём. — Прости меня, — тихо прошептал ребёнок, не в силах поднять голову и посмотреть на родительницу. — Мне очень жаль.       «Я такой плохой»       «Я разочарование»       Скрытое послание, пусть Доленс и ничего не знает об обстоятельствах своего рождения, отчётливо читается в его словах — и Белкет, и Йорхен слышат его. Ангел болезненно прикрывает глаза, чувствуя, как резонирует боль ребёнка с его собственной; безликая же подлетает ближе, опускаясь на каменный пол, вновь принимая смертный облик.       У Доленса — её черты лица, цвет волос и глаз. Весь он, от макушки до пят, — её дитя, и ничто в нём не выдаёт обстоятельства его рождения. Горечь и печаль эхом отражаются в тёмных глазах безликой, и она бесшумно подходит к страдающему сыну, опускаясь напротив него, одним коленом касаясь холодного тёмного камня пола.       Ей не нужно быть мастерицей ментальной магии, чтобы почувствовать, как страдания, вина и стыд до краёв наполняют и переполняют этого ребёнка, переливаясь наружу. Плохой — просто потому что он такой, какой он есть. Плохой — просто потому, что он существует. И никогда не стать ему хорошим, ведь он — это он.       Прохладные, совсем не такие, как у господина, ладони касаются острых детских плеч. Доленс крупно вздрагивает от неожиданности под этим прикосновением и робко поднимает глаза. Всё внутри него сжимается ещё сильнее, и внутренний голос ругает его так, как не ругал никогда прежде — бледные щёки мамы блестят от слёз, и она тихо плачет, привлекая его к себе и осторожно, заботливо и тепло прижимая к своей груди. Щемящая робкая радость сжимает маленькое сердечко ребёнка, и он искренне теряется, не понимая и не зная, что делать.       Ему больно. Ему так отчаянно больно. Мама обнимает его так правильно, так хорошо — именно так, как он себе представлял, когда, пряча от всех позорную тайну, закрывая глаза, мечтал о хотя бы совсем короткой встрече с мамой. Нет, мама обнимает его даже лучше, чем во всех его мечтах! Так, как он совершенно точно не заслуживает и никогда не заслужит.       Ведь мама плачет. Он всё испортил. Одним своим существованием он всё портит. Неблагодарный и отвратительный, и такой плохой. И пускай он мечтал о том, чтобы обнять маму в ответ, он не мог сделать этого, ведь он и так заставил её страдать, и мама плачет из-за него — хорошие дети не заставляют своих мам лить из-за них слёзы. И если бы Доленс был хорошим... да, тогда бы мама разрешила ему обнять себя.       Он давит себя внутри себя. Не издаёт ни звука, опасаясь навредить ещё больше, но чувств слишком много, и слёзы тихо катятся из глаз по щекам. Как бы Доленс ни пытался быть сильным, в конце концов он всё ещё был ребёнком, пусть и психологически намного старше человеческих детей своего возраста. Наверно, именно потому, когда мама отстраняется и заглядывает в его лицо, обхватив его ладонями, он всё же неуверенно и едва слышно спрашивает её: — Ты не будешь злиться, если я тоже разочек обниму тебя, пожалуйста? — Конечно, я не буду злиться, — мама качнула головой и ласково погладила его по волосам, убирая упавшие на лоб прядки.       Доленс поджал губы — даже в самых смелых и сокровенных мечтах мама так не делала. Глаза зажгло невыносимо, но он мужественно подавил рвущий грудь всхлип. Лишь неуверенно, робко обхватил маму дрожащими руками за шею и прижался к ней. А она вдруг снова обняла, утешающе гладя его по напряжённой спине. И Доленс крепко-крепко зажмурил глаза, тщетно пытаясь сдержать рвущийся наружу солёный поток. Он ведь совсем-совсем не заслуживает такой доброты — поэтому он чувствует себя словно страшный преступник, крадущий последнее у бедняка?       Но мама не отталкивает его. Позволяет обнимать себя, и Доленс отстраняется сам, стыдливо и виновато отводя покрасневшие глаза в сторону. Он не должен пользоваться добротой мамы. Он всё ещё не заслуживает её — ни доброту, ни маму. — Посмотри на меня, дитя, — её голос звучит негромко и мягко и резонирует с эхом шёпота на фоне его сознания. Прохладная, но тёплая ладонь ласково проводит по щеке, и Доленс подчиняется, несмело, растеряно и напугано глядя на маму. — Ты... Ты уйдёшь снова? — набирается дерзости задать вопрос, пусть никто и не позволял ему делать это, и тут же виновато втягивает голову в плечи. — Я пришла к тебе. И если ты хочешь, я заберу тебя с собой, — спокойно отзывается она, и от этих слов всё внутри Доленса замирает.       Мама пришла к нему? Но ведь он не заслужил этого! И теперь она предлагает ему пойти с собой — но он всё ещё не заслуживает этого! Он даже не уверен, заслужил ли он возможность называть её «мамой», ведь у таких плохих детей, как он, не бывает ни мамы, ни папы...       Папа — и Доленс робко обернулся, неуверенно глядя на чёрного ангела за своей спиной, молчаливо наблюдающего за происходящим. Господин был так незаслуженно добр и великодушен к нему, Доленс потратил так много его времени — не будет ли он злиться, если он уйдёт так просто? Служанки и без того без умолку твердят ему, что он неблагодарный — не будет ли он тогда ещё более неблагодарным? — Я понимаю, что это решение может быть для тебя сложным, — мальчик вздрогнул, когда по-прежнему негромкий и мягкий голос матери нарушил его задумчивость. — Я могу дать тебе время подумать... — Я не хочу тратить твоё время, — торопливо откликнулся Доленс, на что Йорхен улыбнулась:       — Не беспокойся об этом. У меня его предостаточно.       Доленс виновато опустил плечи и голову. От него действительно были одни неприятности, а такие проблемные дети, как он, тем более не заслуживают ни внимания, ни любви.       Но мама не уходила. Действительно ждала его ответ, и Доленс так сильно нервничал, что ему снова хотелось плакать. Он хотел остаться с мамой, но мама грустит и плачет из-за него. Он слишком плохой ребёнок, который не заслуживает, чтобы у него была мама, тем более такая красивая, добрая и тёплая. И он не хочет, чтобы мама страдала из-за него.       Здесь же был господин, который так много времени и сил потратил на него. Как Доленс мог отплатить ему за это? Мог ли он просто взять и уйти, когда он должен быть благодарен за всё, что для него сделали? Тем более господин был всегда так внимателен и чуток к нему, и единственный никогда не ругал его и не упрекал...       Но мог ли в действительности он остаться здесь? Он и так потратил столько времени господина и его терпения — было бы правильно пользоваться ими ещё? Да и если мама пришла к нему и хочет забрать его, он должен быть благодарен ей за её великодушие. Разве может он пренебречь им и оскорбить маму своим отказом?       Мучительные раздумья и не менее мучительная неизвестность — Доленсу было всего четыре, но неподъёмно тяжёлые мысли в очередной раз напоминали, что четыре было всего лишь его телу. И мальчик снова был оставлен им на растерзание, одинокий и напуганный. — Что ты решил, дитя? — когда мама вечером задала ему этот вопрос, Доленс съёжился, виновато глядя сначала на неё, а после на господина, что целый день оставался рядом, присматривая и за ним, и за мамой.       Принять такое тяжёлое решение не всегда просто взрослому, что уже и говорить о травмированном ребёнке, пусть и намного более взрослом, чем он кажется на первый взгляд — Йорхен прекрасно понимала это. Ей даже не нужно было слышать его мысли, чтобы знать о сомнениях и неуверенности, которые терзали робкое дитя. И пусть её сердце сжималось от того, как страдал её сын, она понимала, что этот выбор он должен сделать сам. — Ты можешь остаться здесь — я не обижусь, — произнесла она, заверив дитя, поднявшее на неё неуверенный взгляд. — Я буду приходить к тебе. Но я также могу забрать тебя с собой к семье, и ты станешь одним из нас.       Доленс колебался, разрываясь между сомнениями, но в конце концов извиняющимся, очень виноватым взглядом посмотрел на Белкета, нервно теребя край своей рубашки. — Ты будешь злиться, господин, если я уйду от тебя? — запинаясь, очень тихо спросил он, тут же стыдясь своего вопроса и виновато втягивая голову в плечи, на что Белкет мягко улыбнулся, утешающе погладив мальчика по тёмным волосам. — Я пообещал твоей матери позаботиться о тебе, — без осуждения, спокойно ответил он. — Я подозревал, что рано или поздно настанет тот день, когда она придёт, чтобы забрать тебя. Разве могу я злиться, что ты, её дитя, хочешь откликнуться на её зов?       Вина, сковавшая хрупкую детскую фигурку, сменилась стыдом. Легче мальчику едва ли стало, но по крайней мере господин, кажется, по-прежнему был добр к нему и действительно не злился. Но сам он, Доленс, по-прежнему был плохим и не заслуживал иметь маму — мог ли всё-таки он тогда пойти с ней?.. — Прости, госпожа, можно я спрошу? — всё также нервно теребя одежду, неуверенно и стыдливо обратился к Йорхен Доленс, чувствуя, как начинает жечь глаза.       Та посмотрела на него в ответ как-то странно, грустно и будто бы виновато (хотя за что ей быть виноватой?), и кивнула, позволяя ребёнку закончить мысль. Доленс замешкался на несколько долгих мгновений, и несколько позорных капель всё же сорвалось с его ресниц, отчего он упрямо поспешил вытереть их рукавом, сгорая от стыда. — Можно... Могу ли я называть тебя мамой? Ты не будешь злиться на меня за это? — прошептал он, смаргивая ещё слёзы, которые так и норовили вырваться наружу. — Ты — моё дитя и ничьё больше, — прохладные, но тёплые руки вновь, как и днём, коснулись его, и Доленс замер, затаив дыхание. — Ты часть меня и часть семьи. Ты мой сын, Доленс, и я хочу, чтобы ты называл меня своей мамой, — спокойная улыбка коснулась детского затылка, когда обманчиво тонкие руки легко подхватили тельце ребёнка, поднимая его над полом и прижимая к груди.       Доленс почти беззвучно всхлипнул, прижимаясь к маме и обнимая её. Сгорая в стыде, вине и страданиях, он спрятал на её шее своё лицо. Ему было так стыдно и больно, но желание тепла и утешения преодолело шипение внутреннего голоса, ругающего его за недостойное поведение. Он обнимал маму и жался к ней так, как делал это в тех мечтах, в которых находил крохи фантомной любви и утешения, где был хоть немного нужным и хорошим. И вот теперь, кажется, хотя бы часть этих мечт сбылась, и мама держала его, горюющего ребёнка, и была рядом с ним, и не отвергала его.       Мягкий улыбающийся взгляд Белкета коснулся Йорхен, поглаживающей сына по затылку. Она ответила на него затаённой печалью и благодарностью, и кивнув, шепнув искреннее «спасибо за всё», шагнула в тени, растворяясь в них вместе с ребёнком на своих руках. После долгого отсутствия возвращаясь домой, слыша со всех сторон приветственный шёпот братьев и сестёр, отзывающийся на краю сознания Доленса первыми чёткими словами:       «Добро пожаловать домой, дитя. Теперь ты один из нас»