Грани тьмы

      Первая боль приходит на закате. Едва ощутимая, она касается Йорхен словно обманчивое ласковое поглаживание, заставляя всё внутри напрячься и оборваться. Сделать глубокий судорожный вздох и подрагивающими руками коснуться живота, впервые не ощущая ответ ребёнка на это движение.       «Начинается», — она лаконично транслирует мысль Белкету, а сама сворачивается, насколько позволяет положение, в комок, страшась и не желая того, через что ей вот-вот доведётся пройти. И омерзение волной тошноты подкатывает к горлу и комом застревает в нём.       Белкет приходит к ней удивительно быстро. Откладывает все свои дела и посвящает себя безликой, желая разделить с ней эти непростые часы и в очередной раз напоминая: я рядом. — Поспи, — он тяжело опускается на край кровати рядом с ней, и холодная рука мягко гладит тёмные волосы. — Несколько часов у тебя ещё есть. Попробуй поспать — силы тебе пригодятся. — Мне страшно, — она поджимает губы и тихо и хрипло признаётся совсем по-человечески. Белкет всё также гладит её по голове, и она ловит его руку. — Я знаю, — он выдыхает тихо, но его голос теряется в отчаянной просьбе: — Останься со мной. — Я здесь, Йорхен, — его голос звучит мягко и терпеливо, и он позволяет ей сжимать свою ладонь, второй гладя напряжённые плечи. — Я буду рядом.       Успокоенная чужой близостью, Йорхен всё же позволила себе немного расслабиться. Прикрыла глаза, прислушиваясь к совету, заставляя себя провалиться в тревожную дрёму, время от времени нарушаемую редкими вспышками боли. Но она чувствовала, что Белкет рядом, и от этого ей становилось легче.       Они не говорили о том, как ей предстоит рожать, но кажется, Белкет без лишних слов понял, что он единственный, кому Йорхен может довериться настолько, чтобы позволить увидеть себя в таком позорном и унизительном состоянии. Именно поэтому, когда Анастасия осторожно предложила архонту свою помощь, он отказал ей. Он должен был справиться самостоятельно; именно он должен был быть тем, кто поможет Йорхен пройти через это.       Боль становится невыносимой к середине ночи. Редкой и острой, словно её вновь пытают в застенках святой инквизиции. Воспоминания встают перед глазами, и огонь боли опаляет низ её живота, заставляя распахнуть глаза, окончательно просыпаясь. Сердце гулко и быстро колотится в груди, и ужас эхом прошедших дней отражается в тёмных глазах. — Белкет... — она всхлипывает в болезненном стоне и морщится, закрывая глаза. Находит холодную руку и сжимает взмокшими пальцами чужую ладонь, и боль вроде бы немного отступает. — Я здесь, Йорхен, — спокойный негромкий голос утешает, обволакивает сознание, прогоняя фантомные тени воспоминаний. — Пожалуйста... — боль накатывает волнами, режущая, длинная, назойливая, и Йорхен приходится глубоко дышать, чтобы унять её. — Пожалуйста, не отпускай меня, — с отчаянной мольбой, с оголённым страхом она смотрит в лицо ангела, открытое перед ней, и Белкет слабо кивает.       Свободной рукой он гладит тёплый лоб, на котором проступает пот, отводя в сторону волосы, и наклоняется, сжимая в ответ взмокшую тонкую женскую ладонь. Оставляет холодный поцелуй на границе волос, и его действия странным образом придают Йорхен сил и уверенности. — Я здесь, милая, — и он не лжёт, не смея и не умея делать это. — Я держу тебя. Вместе мы справимся, — Йорхен в ответ морщится от новой порции боли, но тихий голос Белкета хотя бы гонит прочь невольные воспоминания и ассоциации.       Родовая боль отличается от пыток и того, что было вместе с ними. Она также сильна и невыносима, но она отличается. Йорхен морщится, кусает губы, слабо подаётся вперёд, будто пытаясь отторгнуть боль от себя. Пот проступает на лице и шее, и спине, и к коже липнут волосы и тонкая сорочка, в которой Белкет оставляет её, в перерывах между схватками помогая снять остальную одежду. Позволяет упираться на свои руки, держит её, и Йорхен до белых пятен жмурит глаза, скрипя зубами. Редкие стоны и всхлипы срываются с губ — боль становится всё сильнее и нестерпимее, но Белкет по-прежнему не позволяет ей избавиться от неё. — Ещё немного, — его голос долетает до неё сквозь пелену, и лишь братья и сёстры знают, как на самом деле ей сейчас больно.       Но Йорхен не кричит. Так же, как не кричала тогда, не кричит и сейчас. Её крик направлен внутрь, и лишь семья и Матерь-Тьма слышат его и знают о нём. Разделяют её боль и пытаются помочь справиться с ней. — Ты можешь кричать, если хочешь, — проницательно замечает Белкет, и Йорхен издаёт глухой полустон-полувсхлип. Подаётся вперёд, широко расставив ноги, опираясь на сильные руки ангела — пока что Белкет позволяет ей сидеть, и так с болью справляться намного легче.       Ей хочется кричать, но она не может — даже перед Белкетом. Тот держит её за руку и утешающе гладит по взмокшей спине, и Йорхен стукается виском о его тело, переводя дыхание в краткий миг отдыха. А потом он помогает ей лечь и говорит, что время пришло. — Мне придётся отпустить тебя, — он говорит медленно и негромко, глядя в мокрое от пота и слёз лицо безликой. — Но я рядом, Йорхен. Тебя никто не обидит. Ты справишься, — она поджимает губы, и новый стон ломает грудь, заставляя откинуться назад, сжимая простыни в одной руке, а второй впиваясь в изголовье кровати за и над головой, и податься тазом вперёд, в мучительной потуге выталкивая ребёнка из своего тела.       Кровь и боль — прямо как тогда, и Йорхен плачет от боли и унижения. Белкет говорит с ней, но она почти не слышит его. Есть лишь боль и бьющий в нос запах крови, и Йорхен страшно и мерзко от того, во что она превратилась. — Ещё немного, ещё совсем немного. Ты сможешь, милая, — голос Белкета утешает, но с утешением приходит ещё больше боли, и Йорхен давится всхлипом и рыданиями. Ей хочется кричать — от боли и слёз, но она лишь стонет, снова подаваясь сгорающим в огне тазом вперёд и сжимая в кулаке простынь, а второй рукой до побеления костяшек сжимая твёрдое дерево изголовья.       Дитя рождается в невыносимой боли и реках крови. Белкет принимает его и держит на руках, глядя на маленькое, хрупкое, окровавленное тельце. Ребёнок, едва покидая утробу матери, оглашает мир сильным криком, в котором теряются затихающие всхлипы Йорхен. Он кричит громко и плачет горько, словно уже осознаёт, сколько страданий и боли принёс своей матери. И Белкет смотрит на него с печальным равнодушием и откладывает его временно в сторону. Ему нужно сосредоточиться на Йорхен и помощи ей. Жизнь матери всегда ценнее жизни ребёнка — особенно в сложившейся ситуации.       Он завершает роды и исцеляет раны, останавливая кровотечение и позволяя Йорхен успокоиться и немного прийти в себя. Восстановить силы и принять, что боль закончилась и самое страшное осталось далеко позади.       Только потом, когда она в безопасности, лежит обессиленная и уставшая, он снова берёт кряхтящего, сморщенного, окровавленного ребёнка, всё ещё помеченного той нитью, что связывала его с матерью, обратно в руки. На его ладонях дитя, выглядящее как обычный человеческий младенец, кажется совсем крошечным, и Белкет переводит с него взгляд на его мать. Трудное решение, но ему необходимо знать ответ сейчас, чтобы понимать, что делать дальше. — Я могу положить его тебе на грудь, как это делают, когда дитя покидает утробу матери. Могу позвать слуг, и его заберут, и ни я, ни ты не будем знать, какая судьба его постигнет. Могу убить — я сделаю это безболезненно и быстро, он не почувствует боли. Оборву твои страдания и отправлю невинную душу к Асхе. Она примет её и подарит ей новое, более счастливое перерождение, — он говорит медленно, спокойно и негромко. Смотрит прямо в тёмные глаза и не торопит, позволяя Йорхен осознать его слова и принять первое, фундаментальное, решение.       Но она смотрит в ответ на маленькое беззащитное тельце на окровавленных ладонях Ангела Смерти, и ирония ситуации не может укрыться от Йорхен. Она смотрит на дитя, едва покинувшее её тело, и ей одновременно тошно, мерзко и больно. Она разбита ещё больше, чем была во всё время беременности, и слёзы с новой силой беззвучно катятся у неё из глаз. Она не знает, какое решение должна принять. Она не может его принять. И в конце концов она лишь слабо качает головой, отворачиваясь и поджимая губы. — Не убивай, — шепчет почти беззвучно, и это всё, что Белкет может расслышать. Однако ему хватает и этого, и он кивает, понимая невысказанный остаток без лишних слов.       Аккуратно перехватывает притихшее дитя, чтобы не навредить ему. Обрезает пуповину и обмывает от крови, осторожно оттирая начинающую присыхать корочку. Заворачивает в чистую ткань, ограждая от холода внешнего мира, чувствуя на себе не моргающий взгляд. Дитя замолкает, затихает, не смея подать голос и заявить о себе, и смотрит на ангела каким-то слишком печальным (а может, Белкету это лишь кажется?) взглядом тёмных, как у Йорхен, глаз. Словно оно уже понимает намного больше, чем дети его возраста, и печалится от того, сколько страданий и боли принесло своим появлением собственной матери. — Арья, — Белкет негромко окликнул одну из служанок, что на всякий случай дежурили под дверью комнат подруги владыки.       Не слишком молодая женщина, как и подобает служанке архонта, бесшумно вскользнула в помещение, тотчас вырастая перед господином. Почтительно поклонилась ему, всем своим видом демонстрируя покорность и внимание к словам владыки. — Возьми это дитя, — он протянул тихого младенца, и женщина лишь сейчас позволила себе взглянуть на него. Поджала губы и не смогла скрыть презрение во взгляде, но покорно подставила руки, забирая ребёнка из рук Ангела Смерти. — Пошли слуг в город, пусть приведут кормилицу. Позаботься о нём: дитя должно быть в безопасности, накормленным и сухим. Держи его в том крыле, где нет лишних ушей и глаз — ни живых, ни немёртвых. Не вздумай вредить ему или позволить кому-то иному навредить ему. Считай, что я доверил тебе своего сына. А теперь ступай и сделай всё, как я велел. Я наведаюсь к нему чуть позже, — Арья также покорно поклонилась и ушла бесшумно, как пришла, забирая ребёнка с собой.       Белкет провёл её взглядом, чувствуя напряжённый взгляд на своей спине. Пусть он говорил негромко, Йорхен слышала всё и следила за ними. Повернувшись к ней, ангел опустился на край кровати, ловя этот напряжённый взгляд и чувствуя, как напряжение уходит из него и слабого тела безликой, оставляя место усталости и благодарности.       Он улыбнулся одними глазами. Накрыл одной рукой холодную ладонь Йорхен, лежащую поверх одеяла, которым он укрыл её, а второй погладил её по ещё мокрым от пота волосам. — Спасибо, — Йорхен выдохнула едва слышно, и слёзы беззвучно потекли из её глаз, на что Белкет безмолвно покачал головой — не стоит. — Я поддержу и приму любое твоё решение, даже самое мрачное, — аккуратно вытерев влажную дорожку с одной стороны и с другой, уверенно произнёс он, намекая, что если Йорхен посчитает нужным оборвать нежеланную нить, он сделает это вместо неё — имея дело со смертью, Белкет давно научился понимать, что порой она — ценнейшая награда и лучшее избавление.       Йорхен поджала губы и так по-человечески беззвучно всхлипнула. Устало закрыла глаза и прильнула под прикосновения ледяной руки Белкета, что легла на её щёку. И слёзы, в которых было слишком много всего невысказанного, быстрее и сильнее потекли из её глаз. Но Белкет всё равно оставался рядом с ней, принимал и утешал, и ему она могла доверить саму себя даже в таком разбитом, униженном и сломленном состоянии.