Тень Принца

POV: Эйлин Принц, с короткой вставкой POV взрослого Снейпа Она не спала. Сидела на кухне, на том же табурете, где ещё вчера вечером сидел Тобиас, и смотрела на дверь. За окном светало — серый, промозглый рассвет сочился сквозь грязные занавески, как вода сквозь тряпку. Северус — маленький Северус — уснул только под утро, измученный слезами и страхом. Она уложила его, укрыла старым одеялом, поцеловала в лоб — он даже не пошевелился. И вернулась на кухню. Ждать. Он вернётся. Должен. Она не знала, кто «он». Незнакомец в чёрной мантии, который ворвался в их дом, как ураган, и вышвырнул Тобиаса, словно нашкодившего пса. Который смотрел на неё — нет, сквозь неё — глазами, полными такой старой, такой знакомой боли, что у неё перехватило дыхание. Пожиратель Смерти. Это была первая мысль, когда она увидела Чёрную Метку на его предплечье — мелькнула из-под рукава, когда он замахивался. Она узнала. Слухи о Тёмном Лорде и его слугах доходили даже до Паучьего Тупика. Она знала, что означает эта метка. Знала, что такие, как она — предатели крови, связавшиеся с маглами, — первые в списке. Он пришёл за мной. За моим позором. За моим сыном. Но он не убил. Не тронул ни её, ни Сева. Он вышвырнул Тобиаса — с яростью, которая не могла быть просто исполнением приказа. Он смотрел на её мужа с такой ненавистью, будто тот был его личным врагом. Будто он знал Тобиаса. Знал, что тот делает с ней и с мальчиком. Откуда? Откуда он знает? Она перебирала в голове возможные объяснения, как перебирают чётки — машинально, без веры. Дальний родственник? Принцы — древний род, у неё могли быть кузены, о которых она не слышала. Но почему он пришёл именно сейчас? Почему помог? Почему не назвал имени? Он назвал мою фамилию. Принц. «Потому что это и моя кровь тоже», — сказал он. Кровь. Это слово застряло в голове, как заноза. Она снова и снова прокручивала в памяти его лицо. Высокий лоб. Резкие скулы. Тяжёлый, чуть хищный разрез глаз. И волосы — чёрные, сальные, падающие на лицо точь-в-точь как у... Как у Сева. Она вскочила и заметалась по кухне. Нет. Этого не может быть. Её сыну десять лет, он спит в соседней комнате, свернувшись калачиком под тощим одеялом. А тот мужчина — ему около сорока. Он старше неё самой. Он не может быть... Но скулы. И нос. И то, как он сжимает губы, когда злится. Это моё. Это Принцевское. Это... Она остановилась у окна и прижалась лбом к холодному стеклу. За окном моросил дождь — мелкий, противный, размазывающий грязь по мостовой. Я схожу с ума. Это шок. Просто шок. Он просто дальний родственник, очень дальний. Вот почему мы похожи. Она цеплялась за это объяснение, как утопающий за соломинку. Но в глубине души уже знала: неправда. Слишком много совпадений. Слишком личной была его ярость. Слишком знакомым — лицо. Он вернулся на рассвете. Дверь была не заперта — она оставила так. Он вошёл бесшумно, но она почувствовала его сразу — по сквозняку, по тому, как воздух в кухне стал плотнее и холоднее. Она не обернулась. Смотрела в окно, на серую морось, и ждала. Он поставил на стол свёрток. Мешочек с деньгами. Сел на табурет напротив — она слышала, как скрипнуло дерево под его весом. — Здесь еда, — сказал он. Голос глухой, усталый. — И деньги. На неделю. Дальше достану ещё. Она не ответила. Смотрела на его отражение в окне — смутное, искажённое каплями дождя на стекле. — Ты не назвал своего имени, — произнесла она наконец. — Не назвал. — Но ты назвал мою фамилию. Принц. Сказал, что это и твоя кровь. Молчание. — Ты пришёл в мой дом, избил моего мужа, вышвырнул его, как мусор, а теперь приносишь еду и деньги. Как будто имеешь право. Какое право? Он не ответил. Она повернулась и посмотрела на него — прямо, без страха. Он сидел, ссутулившись, глядя в стол. Лицо серое, под глазами тени — не спал, как и она. Руки лежали на коленях, и костяшки на правой были разбиты, в запёкшейся крови. Он ударил Тобиаса. Кулаком. Не магией. — Право сына, — сказал он глухо. — Который тридцать лет мечтал это сделать. Тишина. Только тиканье старых часов на стене и шорох дождя за окном. Эйлин медленно поднялась. Подошла к нему — шаг, другой. Остановилась. Он не поднял головы. Она протянула руку и коснулась его лица — осторожно, как касаются горячего, боясь обжечься. Пальцы прошлись по скуле, по линии подбородка, по жёсткой щетине. Он не отстранился. Только замер, как зверь, который не привык к прикосновениям. Это лицо. Я знаю его. Я видела его в зеркале. Я видела его, когда он был младенцем, когда учился ходить, когда болел ветрянкой. Я видела его десять лет, каждый день. Только старше. Жёстче. С глазами, которые видели ад. Она отняла руку и отступила на шаг. — Северус, — выдохнула она. Не вопрос. Утверждение. Он поднял глаза. В них стояла такая бездна, что у неё перехватило дыхание. — Да. Этого слова было достаточно. Она опустилась на табурет напротив и закрыла лицо руками. Не плакала — слёз не было. Просто сидела и дышала, пытаясь уложить в голове невозможное. Мой сын. Выросший. Вернувшийся из будущего. Стоящий передо мной с разбитыми костяшками и Чёрной Меткой на руке. Это безумие. Но это правда. Она отняла руки от лица и посмотрела на него. — Ты останешься? — Да. — Надолго? — Не знаю. Но пока — да. Она кивнула. Встала, подошла к столу, развернула свёрток. Хлеб. Сыр. Немного вяленого мяса. Она начала резать хлеб — машинально, не думая. Руки дрожали, но она заставила их успокоиться. — Маленький Сев... — начала она. — Он не должен знать, — перебил он. — Пока. Возможно, никогда. Это сломает его. Она замерла с ножом в руке. — Ты прав. Он не готов. Она продолжила резать. Плечи были напряжены, но движения — уверенными. Она приняла невозможное и теперь просто... жила с ним. POV: Взрослый Снейп Он смотрел, как она режет хлеб. Смотрел на её руки — худые, с выступающими венами, с жёлтыми подушечками пальцев от старых зелий. Она не плакала. Не причитала. Просто приняла. Как принимают удар — молча, с прямой спиной. Я не знал её такой. Или не помнил. Или она стала другой, когда Тобиас ушёл. Она подвинула ему тарелку. Он взял кусок хлеба, отломил, начал жевать. Вкуса не чувствовал. Ел, потому что надо. Она тоже ела, и в этой тишине было что-то... почти уютное. Почти семейное. — Северус, — сказала она вдруг. Он поднял глаза. — Я не знаю, зачем ты здесь и надолго ли. Но я рада. Я рада, что ты пришёл. Он не ответил. Но что-то в груди — что-то, что он считал давно мёртвым, — едва заметно шевельнулось. Я тоже рад, мама. Хотя и не могу сказать это вслух. Она взяла его руку — ту, с разбитыми костяшками, — и осторожно, почти невесомо, провела по ней пальцами. Он не отдёрнул. Сидел и смотрел, как её пальцы скользят по его коже, и впервые за долгое время не чувствовал холода.