Карт-бланш

Черри Бомб влетела в отель, как лихая торпеда: каблуки цокнули по паркету, пакет с леденцами и журналом болтался на запястье, а в ушах звенела песня, которую она напевала всю дорогу. «Даже если Энджи спит, я его растолкаю и узнаю всё о случившемся!» — решила она и рванула вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. У двери с узором неоновых сердец она резко затормозила: дверь была приоткрыта, и из щели просачивался мягкий свет. Она заглянула и замерла с открытым ртом. Энджел сидел на кровати, прислонившись спиной к изголовью, в тонкой кремовой сорочке: ткань мягко облегала тело. Лямка на левом плече едва удерживалась — она норовила соскользнуть, обнажая нежную линию ключицы. Рядом сидел бармен этого отеля и держал руку Энджела в своих, словно это был хрупкий фарфор. Он осторожно провёл большим пальцем по суставам, затем медленно, почти благоговейно скользнул по внутренней стороне ладони, от запястья до самых кончиков пальцев, будто проверял, не сон ли это. Они перекинулись парой фраз, вполголоса. Лямка сорочки сползла, Энджел мгновенно подцепил её пальцами и поправил — нервно. Хаск заметил жест. Черри затаила дыхание — то была удивительная картина для Ада. Она видела, как дрогнули ресницы Энджела, как он чуть прикусил нижнюю губу и поднял глаза на него. Видела, как его визави неотрывно смотрел в ответ и с трепетом держал его руку. «Тут больше оставаться нельзя», — подумала она и отступила на шаг, потом ещё на один, изо всех сил стараясь, чтобы пакет в руках не зашуршал. Черри уходила по коридору, с каждым шагом улыбаясь все шире. Дверь осталась приоткрытой.

***

Она сидела в вестибюле, болтая ногой и жуя шипучий леденец, как в очереди к стоматологу, где каждый миг наполнен нервным ожиданием. Как только Хаск спустился — слишком быстро, подозрительно быстро — она вскочила, подмигнула ему с самой ехидной улыбкой на лице и направилась наверх, ускоряясь на каждом шаге. К концу она разогналась так, что без тормозов влетела в комнату Энджела. — Ах, ты ж сучка! — заорала она, размахивая пакетом. Энджел, который лежал утопая в пуху одеял и подушек, с глупой улыбкой прижимая Наггетса к груди, вздрогнул от неожиданности. — Когда ты только успел замутить с местным барменом?! Как он целуется? Дарит подарки? А он ниче такой, да?! И вообще, бесстыжий, почему я ничего не знаю о вас?! — Черри нависла над ним, глаза её горели. — Стоп-стоп, медленнее, — Энджел вытянул руки, отодвинув подругу от себя. — С чего ты взяла, что мы с ним того-самого? — По вам же видно! Я тут случайно, ну совсем чуть-чуть, подглядела. Сидели тут шептались, за ручку держались, — она прищурилась с видом знатока. — Кхем, я просто не стала дальше смотреть… — Детка, ты всё неправильно поняла. Он просто снял повязку. Смотри, — Энджел пошевелил пальцами. Черри ахнула, схватила его ладонь и провела по суставам, сверкая вишневым маникюром. Мизинец и безымянный, ещё недавно сломанные, теперь ровные, без единого изъяна. — Капе-ец! — с восхищением протянула она. — Видно, не наш рукожоп постарался. Кто этот гений? У него чертовский талант! — Хех, Хаск также сказал. — Значит бармена зовут Хаск? — быстро переключилась Черри. — Интересно-интересно, и каков он в постели? — Не знаю, — Энджел пожал плечами и загадочно улыбнулся. Черри застыла с открытым ртом, будто брошенная ею бомба не взорвалась. — То есть вы ещё даже не?.. — Ни разу. Она присвистнула, затем плюхнулась рядом на кровать и вытащила из пакета свежий журнал, размахивая им, как флагом. — Ладно, окей, не паникуй! Давай соберём тебе убийственный лук. Туточки — новая коллекция! Будешь выглядеть так, что он сам на колени упадёт! — Мне это и не требуется, — сказал Энджел с лёгкой усмешкой, но в голосе засквозила едва заметная неуверенность. Черри прищурилась, не находя объяснений сомнениям своего друга. — То есть ты не хочешь смотреть? — Хей, я не отказывался! — Ах-ах, хорошо! — Черри рассмеялась и улеглась на широкой постели рядом с Энджелом, положив журнал между ними. Листая страницы, они хихикали над дурацкими трендами, спорили, что с чем комбинировать и искали идеальный лук, учитывая все капризы Энджела. «Это слишком ярко, детка, я же не клоун в цирке!» — жаловался он, а она парировала: «Просто, представь, как оно будет смотреться на твоей фигуре!». Разумеется, они не упустили шанса проехаться катком по нелепым модным трендам — от «Это же чистый апокалипсис!» до «Кто это одобрил? Сам Вал?». Время летело, смех перекатывался по комнате. Но в один момент Черри хлопнула по журналу, не выдержав любопытства, которое с каждой минутой накапливалось в ней, и в итоге не найдя места выплеснулось наружу. — И всё же, почему нет? Почему бы не начать встречаться с этим барменом? Я, конечно, ничего про него пока не знаю, но он не кажется мне плохим вариантом. Может стоит хотя бы дать ему шанс? — она заметила, как Энджел отвёл глаза. — У тебя после Вала никого не было. Я волнуюсь, детка. С тех пор столько времени прошло, а ты всё ещё… — Черри, всё в порядке. Правда. Я уже давно не страдаю из-за случившегося. Это пройденный этап, — убеждённо ответил Энджел. Его взгляд скользнул по странице, но не задержался. Он механически перевернул лист. — Мне пока просто не хочется отношений. Да и зачем, если можно оставить все, как есть? Черри не отступила. Она толкнула его локтем, как всегда делала, когда замечала, что лучший друг вновь прячет голову в песок. — А зачем оставлять как есть, когда вы так смотрите друг на друга! Или хочешь сказать, что не замечаешь ничего? Энджел покачал головой: — Дело не в этом… — Тогда в чём? — Просто, — он ненадолго прикрыл глаза и голос его стал мягче. — Хаск отличается от остальных — я это знаю. И как раз это пугает меня… Мне страшно, что он может захотеть чего-то большего… Того, чего я никогда не смогу ему дать. — Ох, — выдохнула Черри, — не накручивай себя, милый… Все знают, Энджел Даст — мечта! Абсолютная, безусловная мечта! Он красив, горяч, упрям и великолепен в ремесле страсти. Невзирая на это, её дурашливый Энджи ничуть не хуже: он весёлый, ласковый, заботливый и шикарно готовит итальянскую пасту. — …разве есть хоть что-то, что ты не смог бы предложить партнёру? — подбадривая сказала она. Энджел опустил голову и тихо выронил: — Верности.

***

Радиорубка встретила Хаска знакомым полумраком, шорохом помех и душным запахом нагретой пыли. Ал стоял у стола, спиной к двери, и тихо напевал что-то раздражающе весёлое. — Прелестное у нас вышло расследование, не находишь? Хаск не стал комментировать весь этот бессмысленный цирк, который Ал гордо называл расследованием. — Пора бы уже кончать, — сказал Хаск и улыбнулся, показав зубы. — Раньше ты быстрее с такими делами справлялся. Теряешь хватку? — Ох, дорогой, тут только ты топчешься на месте. А я уже давно всё про всё знаю! Хаск закатил глаза, демонстрируя, что ему откровенно насрать на все закадровые игры. — Тогда нахуя тянешь кота за хвост? Давай быстро порешаем и разойдёмся. — Боюсь, быстро тут не получится. «Опять начинается… » — подумал Хаск и решил смиренно дождаться пока этот горе-сценарист разложит свои карты. Аластор не торопился: он прошёл по комнате, включил радио на волне с лёгкой музыкой и расслабленно облокотился на край своего рабочего стола. Ненавязчивая музыка с восходящими пассажем плутала по углам комнаты. Она дезориентировала, сбивала настрой и грозила превратить острое обсуждение загадочного дела с убийствами в пустую болтовню. — Скажи, друг мой, хватило бы тебе смелости собрать группу никчёмных грешников и затеять покушение на оверлорда? Конечно же, всё нужно организовать так, чтобы тебя и твою группу не поймали. В иделе чтобы не раскрыли. — вдохновлённо говорил он, словно разбирал философскую гипотезу какого-нибудь именитого древнего мыслителя. — Допустим, у тебя это получилось. Что ты будешь чувствовать? О чём будешь думать? Тебя удовлетворит одна победа? Или человеческая жадность и азарт после успеха подстегнёт на большее? Зная, что ты можешь убить оверлорда, ты бы захотел поднять восстание против гнёта слабых? — Что ты несёшь? Проигнорировав вопрос, Аластор продолжил: — Дай отвечу вместо тебя — нет! Ты слишком труслив, чтобы поставить свою жизнь на кон. Даже ради своей свободы, не говоря уж о других. Тебе во всём нужны гарантии! Если ты не контролируешь игру, то и рисковать не станешь. Я-то тебя знаю, друг мой. А вот они все — отчаявшиеся глупцы! — Только не говори… — Хаск вылупился на Аластора, не замечая, что попятился назад. — Оверлордов убивали обычные грешники? — Хаск с трудом верил в то, что произносил эти слова вслух. — Именно! Хотя они называют это «освобождением», а не восстанием. Как по мне, и первое, и второе звучит слишком вульгарно. «Немыслимо! — думал Хаск. — У обычных грешников получилось без последствий прикончить повелителя… И теперь они намерены поднять восстание?» — Хотя, если взять в расчёт, сколько их — это так, всего лишь мелкий экстремизм… Аластор продолжал говорить, словно размышляя вслух и изливая поток высокопарных мыслей в пустоту. Хаск уже не слушал, Он пытался представить, насколько нужно быть самонадеянным и безумным, чтобы пойти на такой шаг. Хотя, нет. Тут дело в другом. Если вдуматься, то почти весь народ Ада можно описать именно так, как определил Аластор: отчаянные глупцы. Жалкие, угнетённые, обескровленные отсутствием надежды, озлобленные и пугающе безрассудные. Сколько их таких? Страшно даже представить, какой коллапс они устроят, стоит им просто заявить о себе, о сопротивлении. Сколько демонов примкнёт к ним в едином порыве? Ведь их выбор невелик: либо умереть благородной смертью в погоне за невоплотимым, либо влачить бессмысленное существование в роли вечного слуги. Это пламя пожрёт всё. Оверлорды начнут вырезать непокорных, и чем это будет отличаться от ежегодного Истребления? Лишь сроками. Сопротивление и «усмирение» могут затянуться на недели и месяцы, превратив Ад в бесконечную бойню, которая заберёт неисчислимо больше жизней, чем любое святое копьё. Хорошо, что их пока немного, и что «экстремистам» хватает ума действовать скрытно. Должно быть, у их лидера недюжинный талант и холодный рассудок, раз он способен проворачивать подобное под самым носом у владык. Кто же он? — Уже представляешь, как убьёшь меня, а, Хаскер? — О, конечно! — Хаск усилием воли постарался принять безразличный вид. — Я думаю об этом каждую свободную минуту. Аластор рассмеялся. — Надеюсь ты не забыл про наш уговор? — Он сложил руки за спину. — Я помог тебе спасти твоего ненаглядного дружка, теперь пора бы и тебе выполнить незначительную услугу для меня. Аластор вытащил из-за спины нож: белая ангельская сталь блеснула на тусклом свету. Хаск с горечью прикрыл глаза и сделал вдох. — Ал, спасение и убийство — не одно и тоже. — Верно. Убить гораздо проще! — с непринуждённостью сказал Радио-демон и вложил в руку Хаска смертоносный клинок. Хаск ощутил тяжесть тонкой полоски стали. Но тяжесть эта была не на сжатых пальцах, а на сердце: он вспомнил ровные ряды накрытых тел, запах крови и ощущение безвыходности, когда приказ важнее личности, морали и собственной жизни. — Я не смогу убить, — он неровно вздохнул, — всех. Я физически не… — Никто не говорил, что нужно убивать революционеров, — ответил Аластор, слегка покачиваясь в такт музыке. — Наоборот. Присоединись к ним! Помоги им достичь своей цели. Убей того, кого они скажут и завоюй их доверие. — А что потом? — нахмурился Хаск. — Не знаю, — Аластор пожал плечами. — будем действовать по ситуации. Громкость усилилась. Движения стали более явными и он начал пританцовывать. Ложь. Откровенная ложь и легкомысленная театральщина. Он прекрасно знал Ала и все его трюки. Хаск мог ответить на свой вопрос без затруднений. Даже если никто не станет вмешиваться, рано или поздно эта революция, как и любая другая, изничтожит себя сама. В какой-то момент грешники неизбежно оступится. И как только краешек чьего-нибудь носа высунется из щели, хватит одного-единственного оверлорда, чтобы похоронить их всех в руинах подвалов, где они прятались. То, на что эти грешники, возможно, положили жизнь, для тех, кто наверху — вопрос одной ночи, просто досадная заминка в графике. И в этом нет ни черта забавного. Только горечь от того, насколько они беспомощны. Но что, если даже они могут противостоять? — до жути смелая мысль вспыхнула и тут же была отброшена. Это невозможно: всех осмелившихся ждала участь страшнее смерти. В случае Аластора — это обезличивание и полное лишение воли. Тени, повинуясь воле повелителя, заплясали вместе с ним. Хаску стало тошно наблюдать за тем, как комната наполняется напускным весельем. Ведь когда-то все эти тени были грешниками, как и он.

***

Благодаря перелому отель превратился для Энджела в пятизвёздочный санаторий: все вокруг внезапно стали понимающими, добрыми и готовыми исполнить любой его каприз. Ну ладно, далеко не любой. Запретов и ограничений даже стало больше, зато Хаск заглядывал к нему каждый вечер, сразу после смены. Это был их негласный уговор: Хаск делал вид, что заходит лишь «проверить больного», задавал несколько дежурных вопросов о самочувствии, но оба понимали: им просто нужно было перекинуться парой слов, чтобы немного скрасить скуку. Обычно, выслушав порцию дежурных шуточек, Хаск делал вид, что сыт этим общением по горло, и уходил спать. Но сегодня Энджел не собирался отпускать его так просто. — Хаск, — позвал он, когда тот переступил порог его комнаты. — Я очень хочу искупаться. Поможешь? — И нахрена? — с отстранённым видом спросил тот. — Ты всё равно в четырёх стенах сидишь. Гипс снимут, тогда и отмокнешь. Терпи пока. — Ну, пожалуйста. Я правда уже не могу, — жаловался Энджел, пытаясь поймать его взгляд, который бессмысленно замер на одной точке на стене. — Приспичило же, — буркнул Хаск и отмер, а потом начал мерить комнату шагами, что-то сосредоточенно высматривая под носом. — Хаски, милый, мне больше некого просить, — продолжал канючить Энджел. — Не звать же мне девочек для такого. А у Ника просто сил не хватит вытащить меня из ванны. Хаск вышел даже не дослушав: дверь за ним хлопнула. Энджел так и замер ошеломлённый тем, как бесцеремонно его проигнорировали. — Придурок, — обиженно выругался он. Но когда Энджел уже махнул рукой на Хаска и бесцельно полез в телефон, как тут дверь вновь распахнулась. Хаск вошел стремительно. В руке он сжимал рулон пищевой плёнки. Не проронив ни слова и игнорируя вопрошающий взгляд Энджела, он опустился на корточки у кровати и ловко принялся обматывать гипс слоями прозрачного пластика. Энджел наблюдал за этим завороженно. Ему и в голову не пришло, что вода покорёжит гипс, а находчивость Хаска заставили его тепло улыбнуться. Энджел потянулся к краю футболки и стянул её через голову. — Помочь? — Хаск впервые за вечер взглянул на него. Энджел кивнул и приподнялся. Он балансировал на здоровой ноге и рукой придерживался за плечо Хаска, пока тот машинально стягивал с него юбку вместе с бельём, не придавая этому значения. Энджел, который привык выставлять своё тело напоказ перед толпами демонов, вдруг почувствовал, как к щекам приливает лёгкий жар — это было иррациональное, почти забытое смущение. Хаск даже не пытался пялиться и раздевал его как-то уж слишком механически. И это, конечно, было намного уместнее того, что ощутил Энджел. Точнее позволил себе ощутить. Он поспешил затолкать это наваждение куда подальше, убеждая себя, что всё, что делал Хаск, было лишь обычной товарищеской услугой. Когда Хаск подхватил обнажённого Энджела на руки, тот замер, боясь даже поднять глаза. Ему казалось преступлением — вот так навязывать свою наготу тому, кто не искал в этом выгоды. Этот его самобытный нрав, не подчинившийся влиянию Ада, делал его особенным. Энджел был убеждён, что Хаск заслуживал чего-то большего, чем сомнительная привилегия лицезреть сломленную порно-звезду. Хаск донёс его до ванной и осторожно опустил на холодный акрил. — Ополоснись быстро, — сказал он. — Постарайся не мочить ногу. — Хорошо. Хаск вышел, так и не обернувшись, лишая себя возможности бросить хотя бы мимолётный взгляд на обладателя самого желанного тела во всём Пентаграмм сити. Любой другой на его месте уже вовсю пожирал бы Энджела глазами, но Хаск выглядел пугающе задумчивым. Энджел выдохнул и включил воду. В глубине души он ждал, что Хаск всё-таки обернётся, хотя и понимал: эта слабость не принесёт ему ничего хорошего. За стеной Хаск тяжело опустился на край кровати. Розовый шёлк простыней под ним казался слишком вызывающим, неуместно праздничным. За стеной монотонно шумела вода. Поросёнок тихо подошёл и пристроился рядом, прижавшись тёплым боком к его бедру. Хаск сидел, глядя в одну точку на полу. Его разум блуждал где-то в междумирье — он будто спал с открытыми глазами, провалившись в вязкое, серое ничто. В крови шумел алкоголь, но состояние его отличалось от похмельной дурости, когда голова приятно пустела от мыслей. Наоборот, Хаск думал, много думал, но не мог уловить ни начал свои мысли, ни её конец. Он словно разучился мыслить. Его ладонь сама собой начала оглаживать мягкую спину Наггетса. Из оцепенения его вырвал резкий грохот и пронзительный вскрик Энджела. Хаск подскочил, мгновенно сбрасывая оцепенение, и без стука ворвался в ванную. Энджел сидел на дне ванны, нелепо скукожившись и наполовину утопая в мыльной пене. Лейка душа валялась рядом. — Блять, да почему именно сейчас?! — в голосе Энджела звучала досада и злость. — Что случилось? — Хаск шагнул внутрь. — Вода! Она ледяная! Наверное, опять какие-то выродки подорвали теплотрассу в секторе. Ненавижу этот город! — он гневно всплеснул руками, разбрызгивая пену. — И что мне теперь делать, а? — Говорил же тебе: не лезь сейчас в душ. — О, конечно! Теперь я ещё и виноват? — Дай сюда, — Хаск шагнул ближе и перехватил лейку. Он крутанул кран до упора, но из душа не выплеснулось ни капли. Вердикт: тёплой воды нет. И сегодня уже не будет. — Ещё скажи, что это… Энджел не успел толком начать тираду возмущений и жалоб, как Хаск направил на него поток ледяной воды. По разгорячённой коже пробежали крупные мурашки, Энджел вскрикнул, пытаясь увернуться. — Ах, холодно! — он задрожал, пытаясь закрыться руками. — Прекрати! Хватит! Хаск! — Неженка, — с упрёком сказал Хаск, и продолжил поливать его, игнорируя восклицания и вскрики, пока вся пена не смылась с кожи. Закончив, он выключил воду и замер, впервые за вечер взглянув на Энджела ясными глазами. Мокрый, с облепившими лицо волосами, влажными губами, мелко подрагивающий — он казался не звездой грязных фильмов, а чем-то бесконечно хрупким. В груди Хаска жалобно и остро защемило. Не говоря больше ни слова, он снял махровое полотенце с крючка, набросил его на плечи Энджела и буквально сгрёб его в охапку, вытаскивая из холодной ванны. Энджел моментально прильнул к нему, ища спасительное тепло. — За что ты так со мной? — затем спросил он, не в силах унять дрожь. — Ты бы сам там до утра просидел, — Хаск посильнее стянул на нём полотенце. — Ненавижу, — прошептал он, пряча лицо в его плечо. Выйдя в комнату, Хаск не стал опускать его на кровать. Он сел сам, усаживая Энджела к себе на колени, плотнее прижимая к груди. Он убеждал себя, что просто хочет согреть этого «неженку», но правда была куда опаснее: он просто не мог заставить себя выпустить его из рук. Энджел был в преступной доступности. Под тонким слоем полотенца — ничего, кроме нежного тела. А от неизбежных, случайных касаний к влажной коже внутри закипало что-то тёмное и жадное. Ему хотелось сорвать чёртово полотенце, зацеловать эти дрожащие плечи, жадно притягивая ближе, лаская его тело, затем спуститься ниже и… Хаск не осмеливался завершить свою мысль, так же как не позволял себе опустить взгляд ниже уровня его плеч. Свободной рукой он дотянулся до одеяла, стянул его с кровати и обмотал Энджела поверх полотенца. Затем только крепче обнял его, уткнувшись носом в плечо и вдыхая свежий ненавязчивый запах геля для душа. Энджел притих, осязая щекотное дыхание Хаска. По коже снова пробежали мурашки, но уже совершенно другие. Он осторожно пошевелился в кольце рук, высвободил одну ладонь и мягко коснулся щеки Хаска, едва ощутимо проведя кончиками пальцев. Хаск поднял голову. — Что-то случилось? — тихо спросил Энджел. — Ты сегодня какой-то... слишком задумчивый. — Нет. Ничего. — Правда? — недоверчиво хмыкнул Энджел. — Угу. — Ладно, допустим, что ничего не случилось. Но есть что-то, что тебя беспокоит прямо сейчас. Я прав? И не пытайся меня обмануть! — Я никогда не думал врать тебе, — отозвался Хаск, не отводя взгляда. От этих слов внутри у Энджела что-то сладко заныло. Он знал — это не пустые слова. В мире, где ложь стала такой же естественной, как жара, эта простая честность Хаска была ценнее любых денег. — Но... есть то, о чём я не могу рассказать. Ни тебе, ни Шону, ни кому-либо ещё. Иначе, — Хаск замялся, не сумев подобрать слов. — Просто не могу... В груди болезненно ёкнуло. «Иначе что?» — вспыхнул вопрос. Есть что-то что он не может сказать? Тайна, связанная с Аластором? Что будет, если Хаск проговорится? Радио-демон разорвёт его на части? Будет мучать его душу? Страх за Хаска вперемешку со жгучим стыдом за собственное любопытство заставили Энджела отступить. — Прости, — почти шёпотом произнёс он и мягко коснулся его волос, словно пытаясь этим жестом отогнать нависшую угрозу. — Больше не буду лезть. Хаск взглянул с благодарностью, затем подался вперёд, сокращая и без того мизерное расстояние между их телами и медленно, почти мучительно медленно провёл носом по изгибу его шеи. Энджел прикрыл глаза и инстинктивно отклонил голову, позволяя Хаску эту пугающую близость. Его пальцы, уже отогретые, вновь начали мелко дрожать. Это было так глупо. Он сам всё начал: сам дразнил, сам играл в эту привычную игру в соблазнение, а теперь боялся. Боялся ранить, ведь знал, как невыносима может оказаться ревность. Однажды отдав ей душу на растерзание, он понял, что не способен уберечь от неё ни себя, ни кого-либо другого. Самое невыносимое, что именно он на этот раз мог стать источником чужих страданий. Невесомый поцелуй коснулся его плеча, затем ключицы, и по телу пробежала жаркая волна. Энджел обомлел, не зная, что делать. Туманный взгляд золотых глаз околдовывал, манил за собой, обещая нечто такое, чего Энджел не испытывал уже десятилетия. Хаск был из той редкой породы мужчин, чьё слово имело вес, а взгляд превращал тебя в нечто подлинно ценное — единственное, что имело значение в его прогнившем мире. Он из тех, кто сделав выбор, остаётся верен, безраздельно и навсегда. Но в этой преданности крылась пугающая обратная сторона: у Хаска не было вторых шансов. Оттолкнув его однажды, придётся навсегда забыть о возможности вернуть. Энджел на мгновение отстранился от поцелуев, добравшихся до его шеи, и заглянул Хаску в глаза. Чем дольше он смотрел, тем отчётливее осознавал, что не мог его остановить, не мог оттолкнуть. Не ясно, из-за страха ли или, может, из-за того едва слышимого голоса, что шептал из глубины души: — Resta l'unico, il mio tutto, — Энджел произнес слова вслух, ведь не мог уже держать в себе. Это было эгоистично — безумно. Но они были правдивы. Внимание и забота Хаска стали для него тем немногим, без чего его послесмертие вновь потеряло бы всякий смысл. Он уже был готов податься навстречу, сокращая последние миллиметры между их губами, когда ручка двери с сухим щелчком опустилась вниз. На пороге возник Николас. В руках он сжимал огромный, вызывающе яркий букет адских цветов. Хаск, чьё лицо мгновенно превратилось в непроницаемую маску, резко, почти грубо опустил Энджела на матрас и вскочил на ноги. — Оу… — Ник замер, переводя взгляд то на Энджела, который кутался в одеяло, будучи полностью обнажённым, то на растерянного бармена. Краска смущения залила его щёки, едва не перекрывая остатки студийного грима. — Простите, я… я не вовремя. Хаск резким движением одёрнул смятую рубашку, избегая встречи с глазами Энджела. — Я уже ухожу, — коротко бросил он хмуро глядя на роскошный букет в руках Николаса. Он не добавил ни слова и практически вылетел из комнаты. — Ещё раз извини, — пробормотал Николас, неловко подходя ближе. Он протянул букет. — Это кстати тебе от Валентино. Энджел принял цветы, почти не осознавая этого. Его пальцы коснулись твёрдых, восковых стеблей. Адские цветы были настоящим проклятием: в дикой природе они ослепляли своей красотой и источали аромат, способный свести с ума, но каждый их лепесток был пропитан смертельным ядом. Чтобы их можно было дарить, их подвергали жёсткой стерилизации — выжигали токсины вместе с живым, опасным шармом. — Красивые, да? — Николас, которому ещё не доводилось видеть такие букеты, заворожённо не сводил глаз. — Босс по-настоящему ценит тебя... — задумчиво сказал он. В руках Энджела лежал роскошный, безупречный суррогат. Эти цветы больше не пахли, больше не жили, больше не символизировали трепетное внимание. Он испытал пугающее облегчение от привычной сцены «наказание — прощение», что стала нормой когда речь шла о Валентино. Но Хаск ушёл. «Так будет лучше» — убеждал себя Энджел, глядя на нежные лепестки мёртвых цветов. — Да, красивые… очень.