Карт-бланш

— Ты, блять, уже полчаса мучаешь эту убитую вещалку! — Хаск сидел, нервно постукивая когтем по подлокотнику кресла, изредка щурясь от особо неприятных звуков радиопомех. — Терпение, друг мой! Уверен, эта волна будет очень занимательной… — Слушай сам, — Хаск поднялся с места. Сквозь раздражающий треск радиоприёмника прорвался глухой стук. Сначала неясный, словно запутавшийся в шуме эфира, но различимый. Он повторился снова и снова. — Ха, заработало! Как вовремя. Хриплые шуршания превратились в невнятные, но более оформленные звуки, напоминающие гам толпы. А стук все повторялся и стало ясно, что это стук каблуков. Щёлкнула дверная ручка, шаги замедлились и поступь стала тихой и невесомой. Затем раздался голос: «Вал…» Услышав его, Хаск замер и уставился на задрипанный приёмник, не сумев двинуться прочь из злосчастной радиорубки.

***

В кабинете стоял смрад приторных сигарет. Рабочий стол был завален договорами и бухгалтерскими отчётами. Ещё остались следы недавнего срыва: разорванные чеки, переполненная пепельница и сломанная ручка, валяющаяся на полу. Валентино расхаживал из стороны в сторону, как зверь в клетке. Полы его алого пальто вспархивали за спиной при каждом резком развороте. — Вал… Ты звал меня? — Энджел вошёл с осторожностью, будто ступая по тонкому льду, на котором по случайности можно поскользнуться и расшибить голову о беспощадный холод. — Энджи, детка, подойди поближе, — голос Валентино звучал ласково, что никак не вязалось с его взвинченным видом. До Энджела уже дошли слухи о том, что босс сегодня в редкостно отвратительном настроении, и от этого становилось не легче. Он без пререканий выполнил пожелание босса — подошел к нему и глубоко вдохнул, пытаясь справиться с внутренним напряжением. Валентино указал пальцем на какой-то документ, лежащий на столе. В следующее мгновение сизые пальцы вцепились в волосы и больно дёрнули вниз, Энджел чуть не ударился лбом о стол, но вовремя успел опереться на руки. На глаза бросились цифры в небольшой табличке, в итоге которых была выведена внушительная сумма денег. — Видишь это? — Валентино злобно зашипел. — Запомни, куколка. Именно столько мы могли бы заработать за одну-единственную ночь. Но ты! Вал замолчал, отпустил волосы, выпрямился и нежно погладил по темени. Но в этом касании не было ни тепла, ни заботы, только мерзкое ощущение пренадлежности. Валентино всегда был непредсказуемым: сначала заворожит своей харизмой, приласкает, даст ложное ощущение безопасности, а потом, когда все слои защиты будут сняты и сопротивляться будет невозможно, он нанесёт удар в самое слабое место. — Энджи, расскажи-ка папочке, что произошло прошлой ночью, — тон повелителя стал спокойным, но в нём вибрировала угроза. Зачем он это спрашивает? Энджел стоял, почти не дыша: что говорить? что делать? Он колебался, пожелав рассказать всё как есть и просто выслужиться перед оверлордом, как это подобает его выдрессированной зверушке. Но внутри что-то колыхнулось, упрямо напомнив: «нет, не сейчас». Он не мог позволить себе слабость, ведь дал обещание и не хотел предавать доверие Хаска. — Я как всегда обслуживал клиента. Тут вдруг: грохот, стрельба, вся охрана встала на уши. Я сразу же спрятался. Ну, надо ведь личико беречь. Да и я не тупой, чтобы без оружия в перестрелку лезть. — Энджел пожал плечами. — А когда вылез, там уже всё было разгромлено, повсюду кровь, кишки… просто жуть! Глаза оверлорда сузились: сияющий, плотоядный взгляд, как рентгеновский проектор, сканировал его, пробирая до самых костей. Казалось, Валентино видел его насквозь: его страх, его трепет и каждое из его лживых слов. — Кто был нападавшим? — вопрос прозвучал как новый удар по его решимости. Но дрогнуть нельзя, иначе его ждёт крах. — Я не видел, — сказал Энджел, глядя в карминные глаза за очками-сердечками. — Жаль, — ядовито выплюнул Вал. — Скажи, кексик, почему ты сразу мне всё не рассказал? — он отвёл взгляд, словно потеряв интерес к диалогу. Но Энджелу казалось, что повелитель уже всё знал и просто играл с жертвой: ведь мог в любую секунду разорвать маленькую лживую тварь в клочья. — Ну, — Энджел одарил Вала улыбкой, отработанной перед тысячами камер, — папочка сам просил не отвлекать его по пустякам. — Хороший мальчик, — Валентино улыбнулся и легко шлёпнул его по щеке: ласково, на грани вульгарности. Энджел застыл, в мгновение язык прилип к нёбу: внутри всё клокотало. Он сам не верил произошедшему. Неужели получилось? — Но деньги, которые ты должен был принести с прошлого заказа, ты проебал. А значит, тебе же придётся их возмещать. У тебя неделя, — голос повелителя звучал строго, при этом оставаясь липким и тягучим. — А иначе я буду очень зол на тебя, кексик. Даже не знаю, что могу натворить в порыве гнева… Ты ведь знаешь, как ты мне дорог? Мне бы не хотелось ненароком попортить твою красивую мордашку. Энджела кивнул с безжизненно застывшей улыбкой на лице. Но мысли всё равно рванули вперёд. Та неподъемная сумма, которую он видел. Долг. Внутри не осталось ничего, кроме странной, пугающей ясности. Даже если он будет сниматься без перерывов, без сна и еды, он не наберёт столько. Это нереально сделать за неделю… Тем временем Валентино нервно расхаживал по кабинету. И резко, будто споткнувшись о свой собственный гнев, схватил фотографию со стола (ту, на которой он жмёт руку Воксу) и с размаху запустил её в стену. — Чтоб ты переебался! Стекло разлетелось, рама с грохотом упала. Энджел вздрогнул и потерял нить размышлений. — Этот экраноголовый мудила с самого утра мозги ебёт: «Аластор то, Аластор сё!» Повсюду ему мерещится конченный Аластор. Даже во вчерашнем инциденте, будто замешан… Знаешь, кто? Правильно, наш ненаглядный Аластор! — Вал выудил из кармана пачку сигарет и закурил, — Озабоченный уёбок! — он сделал несколько жадных затяжек, стряхнул пепел с сигареты себе под ноги и успокоился, уставившись в окно — туда, где над адскими кварталами клубился дым. Энджел отвёл взгляд, но в груди уже зарождалось тошнотворное ощущение. Он не знал, что именно тревожило больше — сам факт лжи или мысль о том, кого именно прикрывает. Хаск всё чаще мелькал на грани воспоминаний и догадок, и чем дальше, тем сильнее становилось это зудящее чувство беспокойства. Это не просто совпадение: Хаск точно работает с Аластором. И дело тут не чисто… Валентино перевёл взгляд на Энджела и пустил изо рта облако розового дыма. Затем без слов притянул свою куколку, властно заковав в объятия, и начал терзать шею, оставляя багровые следы на белой, как снег, коже. Энджел, замерев, смотрел на осколки рамки, рассыпавшиеся у стены, а в ней — почти целая фотография: красная лента, Вокс с горящими глазами и счастливое лицо Вала. Фотография, сделанная в день открытия студии. Энджел не сопротивлялся: он знал, что его ждёт именно это — его отправили на растерзание к боссу. Он всегда был для Вала лишь утешением — послушной игрушкой в глянцевой обёртке. Он раздвинет ножки по щелчку пальцев, чтобы папочка мог спустить пар. Примчится, как верная псинка, по первому зову и принесёт пачку заработанных денег, сделает всё, лишь бы он остался доволен. Но пройдёт ещё каких-то пару дней, и эта фотография, уже в новенькой рамочке вновь будет стоять на его рабочем столе. Валентино развернул свою любимую сучку и притянул ближе. Энджел почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Поцелуй. Это хуже, чем дым. Энджел жмурился и пытался оттолкнуть Вала от себя. Даже страх, даже вынужденное подчинение оставляли ему иллюзию выбора. Но когда на языке оставался сладковатый привкус валентиновского поцелуя… иллюзия рушилась. Этот яд сводил с ума, отключал разум и гасил волю. Вал резким движением смахнул всё, что было на столе, и опрокинул на него безвольную куклу. Тело больше не слушалось, предательски откликаясь на каждое прикосновение. Он вздрагивал, выгибался, отчаянно цеплялся за плечи и закатывал глаза от эйфории, прошивающей насквозь. Бумаги, разбросанные и помятые, покачивались на углу стола, грозясь упасть вслед за сломанной ручкой. — Ах, Вал! Ммн… папочка, ещё… Грубые толчки разрывали изнутри, хотелось плакать и кричать, но он таял в этом дурмане. Стонал и молил, забывая имена, едва оставаясь на краю восприятия. Этому яду невозможно сопротивляться, невозможно думать и невозможно чувствовать что-то кроме неутолимого возбуждения, которое притупляет боль и заставляет безудержно трахаться до потери пульса. — Ах, да-а! Ещё! Пожалуйста, ещё… Оно не оставляет вариантов. Вынуждает кричать в беспамятстве и всецело принадлежать ему, становясь безвольным куском мяса — живой и тёплой куклой для испражнений. А Валентино останется в сознании, но не в рассудке — он садист и псих. Он будет делать распалённым, дрожащим телом всё, что захочет. Яростно срывать гнев или же погрузиться в разнузданную похоть — ему решать. После того как он кончит, заливая нутро густой, горячей спермой, он просто выпрямится, отряхнётся и пойдёт дальше. На его лице появится улыбка. А Энджел останется лежать, там, на полу: обнажённый, с разорванной одеждой и разбитый, как та брошенная в стену рама. И будет ещё больше ненавидеть себя за эту рукотворную страсть… к нему.

***

Из радиоприёмника послышались влажные поцелуи и вздохи, срывающиеся в глухие стоны. Оскал Аластора скривился, будто его передёрнуло от фальшивой ноты, он потянулся к прибору. Клацнул выключатель. — Как интересно получается… — повелитель повернулся к собеседнику. Хаск сидел неподвижно, прибитый к креслу. Чёрная субстанция, плотная, как сырая шина, вилась по запястьям и, словно ремнём, перетягивала грудь, шею и рот, не позволяла даже шелохнуться. Лишь глаза пылали. Он слышал проклятые звуки и голос, который узнал с самых первых нот. Внутри всё натянулось, как струна: челюсть свело, воздуха стало не хватать, а в груди поселилось ощущение, будто туда набили гвоздей. Хотелось зарычать, вырваться, вломить и сломать этот чёртов радиоприёмник. Щелчок и тени исчезли. Хаск сорвался с места: — Ты, сука, что ты натворил?! — Я? — удивился Аластор. — Не прикидывайся, Ал. Лучше скажи, как вышло, что мы с ним случайно оказались в одном месте? Чёрт тебя дери, в одно и то же время! Аластор смотрел прямо в глаза, он не торопился отвечать, лишь ухмыльнулся, будто надменно заявляя: «Да, это моих рук дело. И что с того?» — Ты всё подстроил, мразь! Приставил к Энджелу тень для слежки и хотел, чтоб он меня сдал? И это твой план? Решил от меня избавиться самым ублюдским способом, да?! — не унимался Хаск, руки дрожали: зла не хватало терпеть его говёную улыбку. — Ну что ты, друг мой? — Аластор лёгким движением поправил манжет, будто брезгливо стряхнул чью-то глупость с рукава. — Не ожидал, что ты себя настолько не ценишь. — Зубы мне не заговаривай, блять, и нормально объясни! Что это всё значит? — прорычал Хаск. — Поумерь свой пыл. Всё совсем не так драматично, как ты себе нафантазировал, — Аластор говорил, лениво растягивая слова, совершенно не приближаясь к сути. — Ты всего лишь исполняешь свою роль. Не переживай, всё идёт по плану. — Не переживать? — Хаск зло хохотнул. — Значит, в твоих планах я исполняю какую-то роль. О которой я, блять, ни сном, ни духом! — он всплеснул руками, будто хотел ударить воздух. На деле он бы сейчас размозжил физиономию одному оленю, жаль, нельзя. — Раз ты дохуя вежливый, может, проявишь манеры и расскажешь, ради какого дьявола я должен подставляться?! Аластор театрально выпрямился и вытянул одну руку вперёд, требуя спокойствия: — Не ожидал, что ты будешь так бояться за свою шкуру. А может, для таких слабых демонов, как ты, страх — привычное состояние? Хаск скрипнул зубами, но ничего не ответил, упрямо глядя в глаза тому, кто способен стирать в пыль таких же рядовых демонов, как он. Боялся ли он? Конечно. Но горечь и злость переполняли его, приглушая чувство страха. Как же, блять, подло. После стольких лет совместной работы вот так слить его. Конечно, Хаск знал, что Радио-демону нельзя доверять, но всё равно ощущал горький осадок предательства. — Послушай, нам нужно отвлечь их — направить нюх Вокса в ложную сторону, чтобы никто нам не помешал, — спокойно продолжил Радио-демон. — И ты идеально подходишь для этой задачи. Только представь, когда они узнают, что ты работаешь на меня, то решат, что нашли начало клубка, ведущего к нашему делу. — Он обвёл пальцем невидимую линию в воздухе, — но этот клубок уведет их совсем по другому пути. Подальше от истины. Хаск мотнул головой, будто хотел вытрясти весь услышанный бред. Но подлая мысль уже прорезалась: он вспоминал всех тех, кого привёл — каждое имя, каждую деталь. Они были ничем? Лишь отвлечением? Бессмысленной работой? — То есть, всё это время я тупо занимался отводом глаз? И тебе нахуй не нужны те демоны, которых я тебе приводил? — Верно! — отчего-то веселясь, ответил Алстор. Хаск медленно втянул воздух сквозь зубы. Если бы не Энджел, он бы уже мог смело рисовать себе на лбу красную метку и скакать по Адским улицам, как живая мишень для оверлордов. Сколько времени он ходил на придуманную Алом «охоту», не зная, что сам станет добычей? — Hurensohn, ты просчитался! — процедил он и поднял лапу, показав средний палец. — Энджел-то меня не сдал. — Должен признать, — ничуть не смутившись, сказал Ал, — на сей раз Энджел удивил даже меня. Редко случается, когда что-то выбивается из моего плана. Однако, по большому счёту, это ничего не меняет. Когда «Ви» прознают, что ты на меня работаешь — лишь вопрос времени. А мне хотелось бы, чтобы это случилось тогда, когда это будет выгодно нам. — Аластор непринуждённо пожал плечами. Затем, прищурившись, посмотрел на слугу. — А вот что действительно любопытно… Что же ты нашептал нашему красавцу, что он так легко идёт у тебя на поводу? — Аластор склонил голову в сторону, и на его лице проступила зловещая тень. Та самая, что возникает, когда в голове вспыхивает гениальная и, вероятно, разрушительная идея. — Ничего, — сказал Хаск и нахмурился пуще прежнего. Чувство, что выжигало изнутри, ушло вглубь, уступив место глухому, гнетущему беспокойству. — Занятно, — протянул Аластор. — Он мог бы быть нам полезен. — Точно нет, — возразил Хаск. — То, что он сегодня на нашей стороне, не значит, что завтра будет так же. Лично я куда больше доверяю твоим теням, чем этой шлюхе. Нам не нужны лишние глаза и уши. Меньше народу — меньше проблем. Хаск произнёс всё сухо, технично не поддаваясь эмоциям, чтобы звучать убедительно. На деле, он не хотел втягивать Энджела: ни его, ни кого-либо ещё. Он знал, что Аластор разрушал всё, к чему прикасался, оставляя после себя пепелище и горы трупов. И именно поэтому не хотел, чтобы весь этот дерьмовый водоворот докатился до стен отеля. До тех, кто ещё пытается в этом аду сохранить хоть что-то человечное. Глаза Аластора сверкнули, будто он нашёл трещину в его броне — постыдную, пагубную уязвимость. Но никто этого не заметил. — Звучит весьма разумно. Подходя ближе, Аластор извлёк из-под пиджака запечатанный чёрный конверт и протянул слуге. Хаск уставился на конверт, будто тот был куском тухлого мяса. — Заскочи вечерком в квартальчик каннибалов. Развейся, отвлекись… и выкинь из головы всю сентиментальную чепуху, — голос исказился радиопомехами. Хаск застыл, ощутив себя словно под прицелом снайпера в открытом поле. Аластор вложил конверт в руку слуги и задержал взгляд, наслаждаясь его растерянностью. — Не забывай, друг мой, здесь человеческие привязанности не просто приносят разочарование. Они губительны, — в голосе проскользнула угроза вперемешку с радостным предвкушением, как будто он говорил не предупреждение, а приговор. В мгновение ока он исчез, растворившись в воздухе. Хаск, оставшись стоять в тишине, медленно, с усилием, сжал конверт в руке, бесповоротно сминая имя адресата.

***

По возвращении в отель Энджел устало прошагал к барной стойке. Хаска там не было. Впрочем, он и не ждал увидеть его в этот поздний час. Он обошёл бар и обвёл взглядом полки с бутылками. После мучительного дня, в котором он тщетно искал способы выручить побольше деньжат с избалованных клиентов и с извращенских съёмок, за которые платили двойную ставку, хотелось выпить чего-то крепкого, чего-то обжигающего и отупляющего. — Обслужишь меня, куколка? — из-за спины донёсся голос. — Ты про выпивку или намекаешь на интим? — Энджел обернулся и, увидев Саймона, пожалел о произнесённых словах. Тот уже был вдрызг: глаза стеклянные, дыхание с перегаром, а на лице расползалась кривая, самодовольная ухмылка. — А какая разница? В прошлый раз нам ведь помешали, — он шагнул ближе, перекрывая проход между стойкой и залом. Энджел мягко улыбнулся, наигранно-легко чмокнул его в щёку и сделал шаг, чтобы протиснуться между ним и стойкой. — Давай в другой раз. Я не в настроении. — Зато я — очень даже, — гончий резко схватил его и одной рукой прижал к себе. Энджел сразу упёрся ладонями в грудь наглеца, пытаясь вырваться, но Саймон был крупнее и сильнее. — Отвали. Мой босс — Валентино. Он… — А где же он сейчас? — перебил Саймон, поглаживая задницу шлюхи, которая ничего не могла ему сделать. — Такие, как он, и пальцем не пошевелят ради какой-то бляди. — Вал убьёт любого, кто ко мне полезет, — выплюнул Энджел, почувствовав, как внутри закипает. Слова резанули по живому. Он и без Саймона знал, что за шлюх не заступаются. Он дёрнулся, рванулся из захвата, но Саймон лишь сильнее вжал его в себя. Тогда он пнул гончего в голень, тот чертыхнулся и с яростью сбил Энджела с ног. От удара о кафель будто весь воздух разом покинул лёгкие: грудь сдавило и сперло дыхание. Саймон оказался сверху, навалившись всем весом. — Заебал! — рявкнул он и занёс кулак. Энджел закрылся руками, удар пришёлся вскользь по предплечью, едва не задев лицо. — Успокойся, блять, и дай себя трахнуть! Энджел зажмурился, и не мог даже толком вздохнуть. Мысли метались. Почему тело не двигалось? Почему он опять не может сопротивляться? Почему? Всё внутри замерло. Осталось только чужое тело, нависшее сверху, тяжелое пергарное дыхание и глаза, зашоренные пеленой похоти. Он сам виноват: не надо было в тот день сближаться с Саймоном. Энджел лежал прижатым к полу. Он слишком хорошо знал, что от сопротивления будет только хуже и больнее. Вот если бы он сейчас был под ангельской пылью, тогда смог бы просто закрыть глаза, иссушить чувства и погрузиться в прострацию. Внутри закипала неудержимая обида. Такая, что хотелось рвать и крушить. Но чёртово тело не двигалось. Энджел распахнул глаза, яростно глядя на насильника, и постарался сделать вздох. У него есть пистолет. Нужно только дотянуться. Только бы дотянуться. Со стороны выглядело так, словно сучка наконец-то сдалась и позволила чужим рукам скользить по телу и совершать порочные действия. Но в это время он скрытой рукой медленно потянулся к рукояти пистолета. Саймон раздвинул ему ноги. Энджел крепче сжал в пальцах оружие. — Вы что устроили в моём баре?! — голос ударил, как гром. — Кыш отсюда! — Хаск с силой дёрнул, схватив Саймона за ворот и, не давая опомниться, вышвырнул гончего из-за барной стойки. — Ебитесь в другом месте! Затем он повернулся, чтобы сделать то же самое с Энджелом, но замер, увидев глаза, сверкнувшие яростью, и дуло пистолета. Щелчок, и пуля просвистела на волосок от его виска. — Блять! Хаск отпрянул. Пули огненным градом посыпались на Саймона. Это продолжалось, пока Энджел не спустил всю обойму на одного-единственного гончего. На его лице застыло отвращение, а взгляд был острый, пронзающий, наполненный обидой и злостью. Хаск ещё никогда не видел Энджела таким. «Что тут вообще происходит?» — думал Хаск. Когда он только вошёл, ему показалось, будто эти двое собрались быстро перепихнуться в его баре. Черт бы их побрал! А затем полетели пули и его чуть не подстрелили. По итогу тело адского гончего лежало на полу, сочась кровью из множества дыр. Как это всё понимать? Хаск выглянул из укрытия. Энджел сидел на полу, прижавшись лопатками к деревянному шкафчику, сжимая в дрожащей руке пистолет. Его одежда была помята и порвана в некоторых местах, на предплечье багровел свежий синяк. Хаск непроизвольно затаил дыхание: в нём начало проклёвываться понимание того, что здесь произошло. — Хэй… ты в порядке? — Хаск осторожно вошёл в тесное пространство за барной стойкой. — Ага, — отозвался Энджел, натягивая на плечи сползший пиджак. Руки дрожали, хотя он старался этого не показывать. Смотреть Хаску в глаза не хотелось: казалось, что в произошедшем, в этом мгновении ярости, слишком многое из того, что он скрывал, вырвалось на поверхность. Поэтому он хотел поскорее уйти, чтобы Хаск не видел его в таком убогом состоянии. Но не успел Энджел подняться, как Хаск опустился рядом с ним, попутно подцепив с полки бутылочку какого-то пойла с затертой этикеткой. — Я-то думал, у меня день через жопу пошёл, — выдохнул Хаск и, сорвав крышку, сделал добротный глоток, затем протянул огненную спиртуху. Энджел помешкал, не зная, стоит ли принимать предложенное. Он с каким-то запоздалым удивлением глянул на Хаска, осознав, что тот сидел на полу рядом с ним. И главное — в его взгляде не было ничего из того, чего он опасался: ни жалости, ни отвращения — там была только отстранённая усталость. Энджел медленно взял бутыль, отпил и поморщился от горечи, раздирающей глотку. — Гадость. — Тогда отдай, — буркнул Хаск. — Нет, — запротестовал Энджел, вцепившись в бутылку обеими руками. Хаск лишь приподнял бровь. Энджел почувствовал, насколько нелепо выглядел, сжавшись вокруг этой никчёмной бутылки. Он отпил ещё раз и, не подавая виду, поставил её между собой и Хаском. Удивляло, что Хаск, казалось, и не подумал прогнать незваного гостя из своего личного уголка: бар — святая святых, куда он не пускал никого. Возможно, это такое проявление жалости. А может, Хаск просто впервые за долгое время хотел выпить рядом с кем-то, а не в угрюмом одиночестве? Часы над головой тикали с упрямой неотвратимостью, а они не сдвигались с места. Его не прогоняли и не удерживали, но Энджел не хотел выходить. Они сидели молча, по очереди отпивая из одной бутылки, укрывшись в тени барной стойки — в том полумраке, куда не проникали прямые лучи вестибюлевских ламп и где гул адских улиц становился тише. Пространство за баром ощущалось как надёжная баррикада — укрытие, за которым можно было спрятаться от всего Ада и скрыться от всех пытливых глаз, облизывающих тело и лезущих в душу. Алкоголь медленно вползал под кожу, растекался по жилам, будто усталость сама стала жидкой, согревающей изнутри. Мысли уже не казались резкими — они растягивались, лениво перекатывались в голове. Но тревоги никуда не исчезли, продолжая маячить на периферии сознания: Валентино, его холодные руки, мерзкие поручения, долг. — Я так устал от всего этого, — едва слышно произнёс Энджел. Из-за выпитого он не сразу понял, что мысли незаметно перетекли в речь. — Может, если бы я перестал сопротивляться и просто… позволил бы себя сломать, — «Если бы больше не смог приносить прибыль» — подумал он. — То стал бы ему ненужным?.. И, может, тогда всё бы наконец закончилось? Энджел осушил остатки спиртного и опустил бутылку на пол. Тонкий стеклянный звон ударил по ушам, затем повисла тишина. — Бред собачий, — сказал Хаск. — Думаешь, если станешь бесполезным, от тебя отъебутся? — он тяжело вздохнул. — В лучшем случае тебя убьют, да так, что даже костей не останется. — Знаю, — буркнул Энджел, словно отгораживаясь. Он не ожидал услышать от Хаска вообще ничего, тем более — это. Хаск потянулся, доставая вторую бутылку, и, открутив крышку, поставил её на пол между ними. — Ты злишься потому, что он может играть тобой, как захочет, — выдал Хаск. — Он может заставить тебя делать всё, что угодно. Поручит откровенное дерьмо, от которого не отмоешься, а ты всё равно пойдёшь и сделаешь всё, что сказали. Ведь деваться некуда — отказать нельзя. И ты каждый раз наступаешь себе на горло и ненавидишь себя за бессилие. Энджел молчал. Его пробрало, как от сквозняка, он ощутил себя распахнутым, словно с него сорвали последний покров и поставили душу под софиты. Хаск слишком точно увидел всё то, что снова и снова прокручивалось в его мыслях. Неужели это фирменный трюк всех старых барменов? Или всё дело в Хаске? Хотелось спрятаться, найти хоть какую-то защиту, но в голосе Хаска были неуловимые отголоски горького сожаления. Энджел позволил векам приподняться в надежде, что всё это ему показалось. Хаск даже не смотрел в его сторону: — Я всё это к хренам ненавижу, — будто говоря сам с собой, произнес он. Затем медленно повернулся, и на короткий миг мир будто сжался до одной-единственной точки. Их взгляды пересеклись, и Энджел увидел себя в отражении его глаз. — Ты?.. — Да, — Хаск кивнул, без слов понимая вопрос. Он точно такой же пленник. В груди что-то сжалось. Энджел понял: все это время он говорил не о нём, а о себе. Хаск не понаслышке знал, что, попавшись на глаза владыке Ада, неизбежно продашь ему душу, окажешься в кандалах жесткой связи и будешь обречён. Ад — это навечно. Контракт — точно такой же приговор. Хаск вздрогнул. Пока он блуждал в своих мыслях, Энджел незаметно сполз ниже и уронил голову ему на плечо. Это было неожиданно — настолько, что тело среагировало само: мышцы напряглись, пальцы судорожно дёрнулись, а привычка требовала — выдернуть руку, скинуть Энджела со своего плеча и отстраниться от прикосновений. Но он не смог этого сделать. Энджел сидел неподвижно, опустив взгляд на потускневший пол, его тонкая рука легла на предплечье Хаска. И это касание, лёгкое, как паутина на утреннем ветру, обезоруживало. Хаск не знал, что делать, поэтому отвёл взгляд и, сделав вид, будто ничего не произошло, оставил всё как есть. Энджел краем глаза увидел, как по стеклу бутылки сползла капля конденсата. Хаск сделал ещё глоток, а руку Энджела не сдвинул ни на миллиметр. По коже побежали мурашки — от того, как молча было сказано «оставайся». — Знаешь, я… — вздохнул Энджел, — хочу верить, что однажды это закончится. Их плену придёт конец. — Если искупления нет, — продолжил он, — если никакого чёртового выхода не существует, тогда скажи: зачем из кожи вон лезть, ради какого-то «билетика» в рай? Которого может и не существует… Зачем держаться, когда можно плюнуть на всё и обдолбаться в хлам? Зачем терпеть всё это дерьмо? — Зачем? Да, незачем, — честно ответил Хаск. — Как думаешь, таким, как мы, дорога наверх вообще светит? — Не знаю. Слова повисли в тишине. Энджел опустил глаза; внутри вспухло нечто странное — смесь облегчения и боли, будто гвоздь вынули из раны, но шрам всё ещё горит от боли. Хаск положил ладонь ему на голову и неуклюже потрепал мягкие волосы: — Ты сильнее, чем кажешься, лапа. От обычного касания, словно отклик на безотчётную заботу, под кожей разлилось тонкое, щемящее чувство. Энджел задержал дыхание, не веря происходящему: казалось, будто мир утонул в хмельной пелене. Он вскинул взгляд лишь на секунду, чтобы убедиться: это был Хаск. Это его рука — тяжёлая и тёплая. — Думал, ты где-нибудь в подворотнях гробишь себя. А ты вон — держишься. Жалко будет сорваться сейчас. Энджел едва заметно кивнул — лёгкого движения хватило, ведь его голова лежала на плече Хаска. Они ещё какое-то время молча сидели, пока чужое плечо медленно становилось частью его опоры. Казалось, Энджел больше не собирался ни говорить, ни шевелиться: его дыхание выровнялось, словно сон потихоньку подкрадывался к нему. Хаск опустил бутылку на пол. — Ладно, хватит, — сказал он и повёл плечом. Энджел сразу уловил намёк: поднял голову, более не пытаясь уцепиться или нагло пощупать, как делал раньше. Хаск поднялся, отряхнулся, протянул руку к полупьяному Энджелу и, не глядя, добавил: — Пойдём. Энджел уставился на Хаска. Каких-то полчаса назад он был готов бросить дурацкую затею, послать всех к чёрту и вернуться к привычному способу выживания, медленно уничтожая себя в наркотическом трипе. Но протянутая рука перед лицом словно предлагала выбор, указывая иной путь. Энджел потянулся навстречу, будто к давней, затаённой мечте о счастье, вложил свою руку в Хаскову ладонь. И эта самая ладонь, такая тёплая и сильная, уверенно потянула его вверх, помогая снова подняться на ноги.