Вахта

Утром Шестаков проснулся, как младенец. Тело все еще болело после вчерашних приключений по заснеженным пустошам, но отдых явно шел ему на пользу. И не только физически: ощущение полного одиночества и тишины оказалось комфортнее, чем он ожидал. Печка давно погасла, внутри было сухо и морозно. Сережа укутался в шмотки поплотнее и при свете смог как следует осмотреть дом. Несмотря на пыль и старую мебель, внутри было прибрано. Возможно, сотрудник конторский заходил. От предыдущих жильцов остались некоторые запасы: спички, лампа с керосином, бинты, йод, всякие мелочи. В ящиках лежала чья-то теплая одежда, носки, бритва. Нога наступила на что-то твердое и тонкое: в щели между половиц нашлась помятая фотография. Черно-белая, на желтоватом картоне с зубчатыми краями. На снимке — бригада улыбающихся мужиков-рабочих. Тут и сварщики были, судя по спецовке. — Рудная, 1956 год, — прочитал Сережа на обороте. Старая фотка, удивительно, что сохранилась. Но та Рудная была совсем не похожа на нынешнюю. Мужики на снимке позировали на фоне некого котлована, а за ним — пустырь и смазанный лес вдалеке. Видимо, застроили все с тех пор. Шестаков убрал фотографию в ящик ко всем остальным бесхозным вещам, которые здесь отыскал. Надо было по-быстрому прибраться и лететь в контору, договариваться о смене. Некогда было штаны просиживать. Согрел кипяток в кружке, выпил чаю наскоро, собрался. На выходе заметил, что замок дверной некрепко сидит как-то, будто щеколда разболталась. — Фигово сделали, — бросил Сережа, подергав механизм. Потом починит, никуда не денется. Утром в Северном Логе было куда больше жизни. Возле конторы уже собралась небольшая толпа. Шестаков протиснулся мимо работяг и забрался в кирпичное здание. Выяснил, где принимают новичков. Выстоял очередь из трех человек, наклонился к окошку. — Анкету заполните, — послышалось равнодушным женским голосом. Ему выдали бумажку и ручку. — И документы будьте добры. Шестаков послушно выложил паспорт, трудовую, даже корочку сварщика на всякий пожарный. Заполнил коротенькую анкету почти не глядя. Сам понимал, что это просто формальность. В обмен ему дали пропуск. — Пока временно в табель внесем. Договор подпишете, когда начальство из города вернется. Зарплату дадут по закрытию месяца, аванс — там как пойдет. — Как это? Лица девушки не было видно в это крохотное окошко, но Сережа живо представил себе ее раздражение. — Испытательный срок, считайте. Тут надолго не задерживаются… Мало кто. Выписываю вам направление в бригаду, мастеру его отдадите. Там же инструктаж подпишете и одежду получите. Со своей бригадой он познакомился в вестибюле. Один из мужиков встретил Сережу, щурясь то ли от солнечного света, бьющего в окна, то ли просто по привычке. Суровый такой мужик, бывалый, в зимней кепке-ушанке и с пятнами никотина на воротнике. — Здарова. Шестаков тебя звать? — мужик достал из подмышки толстый журнал с ручкой. — Здрасте. Все так. Шестаков Сергей, — он отдал бумажку и невольно прокашлялся, привлекая внимание остальной бригады. — Меня звать Андрей Саныч, я твой мастер смены. Мы тут как раз пересчитываемся. За инструктаж распишись, — он поставил галочки в журнале и дал Сереже. Тот посмотрел на него, ожидая услышать хоть какие-то правила, но Саныч только кашлянул красноречиво. — Время-то не тяни. Квартал заканчивается, надо поднажать чуток. Ты, кстати, как раз вовремя подъехал. — Да, это дело, — добавил сбоку мужичок в ушанке и с густой бородой. — Прошлый сварщик так накуралесил, что будь здоров! Много исправлять придется. Зато, глядишь, надбавку сделают. — Димон, ты за бухгалтерию-то не говори, — Саныч по-дружески пихнул его в плечо. — А то накаркаешь и вообще хлебом заплатят, как в прошлом году было. Шестакова передернуло. Все-таки хотелось не хлеба, а денег. — А прошлый че, зеленый совсем был? Варить не умел? — спросил он. — Да как сказать… Болтовня рабочих затихла сама собой, все прислушались к разговору. Димон замялся и принялся почесывать бороду, потому Саныч закончил за него: — Ты бригадира-то нашего не слушай, любит языком чесать, когда не надо. Умел он все, просто не выдержал условий северных. Рано было ему на вахту ехать. — Понял. Думаю, я смогу приноровиться. Зря, что ли, пятый разряд брал? — Сережа улыбнулся невесело, не то их убеждая, не то себя. Андрюха похлопал его по спине, словно ставя точку в разговоре. Рука у него была тяжелая, сильная. — Все вы, городские, болтать горазды. Посмотрим, что ты умеешь. Кладовщик выдал Сереже старую болгарку, электроды, щиток и робу с чужой фамилией на нашивке. Некий Шувалов. Фамилия была до смешного созвучна с его собственной, но носить ее оказалось неприятно. Будто сразу перепутали с кем-то и обезличили. Дальше резину не тянули: бригадир отвел его на первую вылазку. Оказалось, на теплотрассе уже с пару дней была течь, как раз из-под хренового шва прошлого бедолаги. Одного взгляда на мокрые трубы и корку льда хватило, чтоб понять: это надолго. Пришлось исправлять чужие косяки, заваривать новые щели на трубе, чинить ржавые опоры и без конца вытирать конденсат с щитка. Обедали в слесарке за углом, где пахло табаком и мокрыми ватниками. Конторская еда была простой и безвкусной, но давала чувство сытости, а большего и не надо. Мужики без особого интереса отреагировали на нового пришельца, кто-то плевался даже. Но реабилитация пошла быстро: после первого добротного шва по трубе пустили воду — ни одной капли мимо, полная герметичность. — Нормально, — бросил Саныч, и это показалось Сереже самой приятной похвалой за всю его жизнь. После этого из «салаги» он быстро стал Серегой. Общаться стало проще, хотя нельзя было не заметить: болтали тут только о работе да о погоде. Едва Шестаков упоминал свой новый дом на Рудной, все странно на него косились и замолкали, будто сказал что-то не то. Работа тянулась до самого вечера и измотала так, что даже сидеть было сложно. Одежда пропиталась потом и паром, висела тяжестью на теле. Под конец смены все разбежались, и никто не пошел в одну сторону с Сережей. На все было уже плевать, когда он доковылял до дома, весь мокрый, уставший и злой. Солнце садилось, его рыжие лучи еще виднелись за кронами лысых сосен и елок. Пока искал ключ в кармане куртки, увидел, что снег примят под передним окном. А внизу на двери виднелись глубокие, длинные царапины, не то от когтей, не то от гвоздей. Сережа потрогал их, поразглядывал. Наверное, приходил кто-то любопытный поглазеть да собаку взял с собой. Может, егерь какой или охотник, или пьянь обычная… В неясном порыве Шестаков еще и окна проверил, но те чистые, нетронутые были. Зайдя внутрь, он докрутил каждый из трех замков до упора, подергал дверь, чтоб убедиться. Когда увидел неаккуратно торчащий болт, полез в чемодан за отверткой и прикрутил, не поленился. Все так тряслись от этого места, что было правильно хотя бы перестраховаться. Шестаков наскоро помылся едва теплой водой, которую согрел в ведре на буржуйке. Сделал чаю с сахаром и вылизал банку тушенки до дна, так и развалился на кровати. Никогда еще после работы не чувствовал себя таким уставшим. Хотел даже почитать книжку под уютное тресканье поленьев, но глаза уже смыкались. Так он и уснул. Ночью проснулся, беспокойно ворочаясь. Сначала не понял, думал, спит еще, но потом прислушался. Во входную дверь кто-то стучал, громко так и настойчиво. Видать, долго Сережа не реагировал. В комнате еще чуть светло было от тлеющих угольков. Шестаков поднялся, матерясь на ноющие мышцы, пошел к дверям прям так, босиком. В переднее оконце не видно было ничего — слишком далеко от крыльца. Дверь была по-деревенски старая, лишенная таких удобных новшеств, как глазок. Открывать Сережа не стал, прислушался сначала. А там — тишина, будто в его шаги вслушивались тоже. С минуту ничего не происходило, а потом снова стук, только другой уже, помягче. — Кто? — гаркнул он хриплым со сна голосом. — Мужик, пусти погреться, бога ради! Дубак такой на улице, что костей не соберешь! — ответили ему неприятным старческим голосом. Скрипучим таким, что непонятно было, дед это или бабка. — А чего ты ночью по улице-то бродишь? — Пусти человека, умру ведь, околею! Ты ж не зверь, мужик. Я же слышу. Сопровождалось это едва слышным, раздражающим царапаньем. То ли дверь драли, то ли порог. Кажется, ничего такого, но волосы на голове неприятно зашевелились. Зверем Сережа не был и мог бы пустить старика заночевать, если б не старухины наставления и подозрительное поведение местных. Не ответил он ничего незнакомцу и отошел подальше. А там поскреблись еще, постучали недолго, и все прекратилось. — Странные дела, — выдохнул Шестаков, укладываясь обратно под шерстяное одеяло, такое колючее и приятно тяжелое. Прошло, наверное, с полчаса, как он вслушивался в тишину за окном. К счастью, этой ночью больше никто не приходил. Был ли то настоящий старик или другое что-то — осталось для Сергея загадкой. На следующий день он вновь отправился на смену, едва передохнув. После первого ударного дня бригадир пожалел его и дал попривыкнуть, отправил заниматься всякой мелочевкой. После того как он пообщался с местными рабочими, народ в Северном Логе перестал казаться ему совсем нелюдимым. Вечером Шестаков сходил в продуктовый, там познакомился с соседями — они курили на входе. Перекинулись парой фраз, про погоду поговорили, спрашивали, где живет. Услышав про Рудную, побросали окурки и засобирались домой, пожелали зачем-то удачи, притом как-то неискренне. С таким положением дел оставалось только смириться. Сережа волей-неволей присматривался к каждому прохожему, к каждому рабочему и соседу. Пытался увидеть, услышать тот голос, который стучался в его дверь прошедшей ночью, но безрезультатно. Странности продолжали окружать Сережу, будто смыкали кольцо. Каждую ночь он подрывался от стуков, скрипов и скрежета. Каждый раз сердце билось, как сумасшедшее, будто в дом ломились бандиты. Иной раз из-за двери с ним говорил чудесный голос молодой девушки, в другой раз — хриплый мужской бас. Сначала он отвечал, пытался что-то выяснить, но они просто хотели внутрь, все остальное им было неважно. Сережа чуть было не распахнул дверь надрывному женскому плачу, за которым даже слышалось лепетание младенца, но вовремя остановил себя, рука открыла лишь один замок из трех. Какой, к черту, младенец глубокой ночью в северном вахтовом поселке? От жути он не мог уснуть всю ночь и сторожил дверь, обняв молоток, без конца проверяя замки. Вскоре Шестаков научился игнорировать ночные звуки, даже когда они стали доноситься с другой стороны дома, из окон, со стороны печной трубы. Иногда только подскакивал, когда удары становились чересчур громкими. Серёжа приспособился так: клал молоток рядом на матрас, чтоб спалось крепче, да закутывался в одеяло поплотнее. И спал до утра, а там и на работу пора. У конторских про эти странности решил не спрашивать: мало ли, дурным посчитают. Не хотелось на старте поганить себе репутацию. Однако, с той старухой в шали Сережа встретиться был бы не против. Хотелось расспросить поподробнее, что за хрень на его участке происходит. Прошла неделя в Северном Логе. Приперевшись с очередной сложной смены, где ему пришлось варить потолочный шов на складе, Сережа без сил упал в кровать. Он считал дни до аванса, не будучи даже уверенным, что получит его. Успокаивал себя только, что корпит не за просто так, а за матушкино благополучие. В этот раз стуки даже не дождались полуночи. Дверь заскрипела по привычке, петли залязгали противно под чужим напором. Шестаков еле продрал глаза и с минуту торговался с собой: стоит ли вообще подниматься? Его размышления были прерваны отчетливой фразой, от которой сердце забилось, как бешеное. — Сынок, открой. От отцовского голоса по коже поползли мурашки. Таким тоном он и разговаривал в последние годы своей жалкой жизни: устало, хрипло, еле слышно. Совсем орать тогда разучился, все горло содрал, видать. С минуту была тишина. Потом: — Сын, я же из-за тебя умер. Сережа, наконец, пошевелился. Поднялся на ноги, пытаясь не скрипеть половицами. В руках — молоток, глаза по пять рублей. От ужаса даже во рту пересохло, он сам не знал, как могло быть такое, что за дверью с ним отец разговаривал. Шестаков привалился к косяку, попытался вслушаться в улицу сквозь стук своего сердца. — Открой, Сереженька. Помянем вместе. От страха весь разум утек куда-то, смешался с гневом и обидой на отца, которого Шестаков уже месяц в глаза не видел. А то, что видел в последний раз, и человеком-то уже не было. — Уходи, — отчеканил он холодно, справившись с дрожью в голосе. — Не открою тебе, тварь. Умер он. Оставь его. Голос стих, но стук продолжался еще некоторое время. Слабый и неровный, какой бывает у алкоголиков с тремором. Вскоре все закончилось. Шестаков свалился кулем на матрас, обнаружив, что весь пропотел, а глаза взмокли, как у ребенка. — Пиздец, — выругался он несдержанно, вытирая свое лицо с таким усердием, будто пытался вымыть застоялое пятно с одежды. Всю ночь ворочался, засыпал тяжело и ненадолго, а во сне дышал прерывисто — видел кошмары об отце. Замерз сильно, несмотря на печку, от напряжения заныла голова. Руки противно дрожали: только с пятого раза попал ложкой в кружку с чаем, когда встал на рассвете. Не выдержал. Пошел в контору и выпросил сегодня дома остаться: мол, приболел с непривычки. Так плохо выглядел Шестаков, что табельщик и расспрашивать не стал. Прочерки поставил в журнале да отпустил домой. На подходе к своему логову Сережа притормозил. Снова решил осмотреть двери снаружи, попытаться разузнать, что за твари-то тут ходят. Продрал красные от недосыпа глаза и пригляделся, сел на корточки на крыльце. А глядеть было на что: следов на снегу было много, они вились вокруг дома, образуя тропинки. Некоторые похожи на обычные отметины от рабочих подошв, некоторые — на босые ноги. Тут и собачьи следы были, но Шестаков им значения не придал: не животные его тут пугали. Потрогал полотно двери и ужаснулся. Внешне нельзя было сказать, но всё оно было в рытвинах и царапинах, они снизу наверх поднимались и к косяку исчезали постепенно. Посмотрел Сережа и на ставни оконные: тоже изодраны все, будто стая волков напала. Поднял глаза вверх, прищурился от солнца. На крыше снег был весь разворошен, особенно возле печной трубы, с которой сажа осыпалась и чернела на коньке. Значит, не померещились ему ни стуки, ни посягательства на дымоход. Не стал Шестаков домой заходить. Вместо этого застегнулся потуже и решил бабку с шалью разыскать. Хотелось ответов, и неважно уже каких. Правда, куда пойти ему, не знал. Пошел в первое место, которое на ум пришло — почта, возле которой он старуху повстречал. Внутри тепло, по радио рычал Высоцкий. У одного из окошек мужик стоял, которого Сережа уже видел когда-то. С сотрудницей языками зацепился, даже не заметил, как новенький подошел. — Утро доброе, — Шестаков поздоровался, пряча осунувшееся лицо в шарфике. Те сразу смолкли. — Доброе. Работаем? — коротко отозвался мужик. Видимо, тоже из конторы был и узнал Сережу. — Да, потихоньку. На выходном сегодня, — он помялся, прежде чем продолжить. — Это… Я тут ищу кое-кого. Знаете старуху с тростью, маленькую такую, шаль на спине носит? Они переглянулись, словно даже не сразу вопрос поняли. — С тростью-то? Так это, наверное, Суматоха, — выдала женщина. Поймав недоуменный взгляд Шестакова, посмеялась. — Галина Петровна есть такая, по фамилии Суматохина. Мы ее Суматохой зовем, потому что любит она… шуму навести. Мужик хмыкнул и почесал бороду. — Это мягко сказано еще. Языком чешет все время, народ приезжий кошмарит. Тебя тоже напугала что ль? — Да я б хотел расспросить ее. Она про Рудную знает, похоже. — Да вот про это лучше и не расспрашивать тебе. Шестаков сжал зубы, в сотый раз столкнувшись с сопротивлением местных, но невмоготу уже было жить так. — Разберусь как-нибудь, не маленький, — огрызнулся он. — Просто скажите, где искать ее? Кассирша глазами захлопала, а мужик хмыкнул опять, словно и реакций других у него не бывало. — Да тут она и живет, у почты. По улице прямо и через три дома увидишь ее халупу. Забора нет у нее — сразу поймешь. Сережа бросил короткое «спасибо» и отправился по адресу. Пошел по едва-едва протоптанной дорожке вдоль домов, пиная снег. Бессонная ночь уже давала о себе знать, в глаза будто песка насыпало. Пришлось сильно прищуриться, чтоб разглядеть очертания того самого участка без забора. Маленький бревенчатый домик с давно облупившейся краской, перекошенный чуть в сторону, словно ветрами его сдвинуло. Сережа к дверям было пошел, но услышал шорохи сбоку дома. Заглянул за угол, а там Суматоха возится под крышей, на табуретку встав. — Здрасте… снова. Помочь чем? — спросил сразу Шестаков, поглядев, как пенсионерка какие-то нитки с бусами на свес крыши цепляет. — Ой, не надо. Это вещи темные, еще на себя дурное перетянешь, — запричитала бабка и слезла ловко с табурета, об трость свою опершись. Даже за спину не схватилась, будто каждый день такое проворачивала. — Гляди-ка, жив еще. Не ослушался, видать, совета моего? Шестаков вздохнул тяжело, а та продолжала смотреть внимательно щелочками. — Галина Петровна, кто приходит то ко мне ночами? Я никак спать не могу уже. Почему я их бояться должен? — Просители их зовут, Сереженька. И задача у них такая, к тебе в дом проситься. Не могу я большего сказать тебе, это твари злопамятные… Не хочу зла к дому притягивать. — Поэтому безделушки развесили? — мужчина с сомнением поглядел на самодельные обвесы. — Поможет ли? У вас ж даже забора нет. Засмеялась пенсионерка, чуть на кашель сбившись, и махнула рукой небрежно. — Да не помогает забор. От людей только, но тут преступников не водится. Все зашуганные и так. А амулеты мои душу греют и дом защищают. Без приглашения просители сюда не сунутся, да крылатый тоже. — Крылатый? — такую кличку Шестаков здесь услышал впервые. — Упырь такой наподобие гостей твоих. — Хуже, чем они? — Хуже-не хуже… Страшный он, как смерть. От него не убежишь и помощи не докричишься. Повезло нам, что далеко тварь поселилась, упаси Господь… — старуха перекрестилась. У Сережи мурашки по спине побежали. Не мог он даже в голове вообразить, что за чудище такое было, которого Суматоха так боялась. — Мне и его бояться стоит? — Не всякая тварь жрет. Крылатый к дому не приходит. Другая роль у него — сторожить. Ты ж не собрался драться-то с ними? — вдруг запереживала она и вгляделась в задумчивое лицо Сережино. — Нет, но… Тяжко мне становится. Не спится совсем. Неужели не отвадить их никак, просителей этих? — Терпи, Сережа. Учись спать крепче да дом слушай. Окон не открывай, в трубу не заглядывай, — пенсионерка начала наставлять его строго, чтоб он каждое слово услышал и впитал. — А главное ночью не выходи. Дом только изнутри тебя защитит. Шаг за порог сделаешь — считай, сам зло впустил. Суматоха поежилась, будто холодно стало ей резко. Пошла короткими шажками к дверям, Сережа за ней. Молча глазами хлопал да сообразить пытался. Бабка к дому пришла и обернулась напоследок. — Борись, внучок. Плохое место тебе досталось, нехорошая история у нее. Если сможешь гадость пережить — приходи снова. И ушла в дом, хлопнув дверью. Шестаков постоял, щеки покусал, да и пошел домой тоже. В голове — каша, на душе черно становилось. На подходе к Рудной совсем злость его взяла. К Суматохе ходил, чтоб правду узнать, а та ничего и не сказала толком. Опять загадками и страшилками говорила. Еще и упырь какой-то появился, то ли злой, то ли добрый — так и непонятно осталось. А главное, что злило: не было никакого лекарства от этой напасти, что Сережу мучала. Или же никто говорить ему не хотел. В любом случае, в Северном Логе одни чудаки и лицемеры жили, судя по всему. Всё знали, видели, но отмалчивались и отмахивались. Захлопнул за собой дверь сильно, что дрожь по стене пошла. Хотят, чтоб Шестаков в одиночку с этим боролся — он поборется. Он каждый замок на двери осмотрел и почистил, как следует. Гайки с болтами закрутил крепко, чтоб плотно механизм закрывался. На задней двери тоже щеколды проверил, затянул туго и стулом ручку подпер. Нанес себе побольше поленьев из дровницы, чтоб подольше буржуйку топить, оттуда же топор притащил и вместе с молотком у двери оставил. Окна запер наглухо и изнутри брезентом закрыл. Внутри темно стало без солнца, но это не страшно. А время Сережа мог и по часам определять. Утомился быстро. Печку растопил, поел без аппетита и спать лег. Несмотря на усталость, засыпалось тяжело: от каждого скрипа вздрагивал.