Вахта

Глаза Сергей открыл, когда печка уже остывать начала. Весь световой день проспал, похоже. По полу холод пополз, а за дверями снова возня. Он с кровати вставать не стал. Замер и вслушался. Кто с ним в этот раз разговаривать будет? Сначала просто шорохи были, будто терся об стену кто-то. А потом: — Шестаков! Открывай, авария на котельной! Он мигом на ноги вскочил, лязгнув металлом кровати. На автомате несколько шагов к двери сделал, внутри уже все упало, адреналин. Авария на котельной — это значит работа на всю ночь, а то и на день. Но у порога остановился. Посмотрел на ручку двери, дыша тяжело, будто стометровку пробежал только что. — Подловили, суки, — прорычал он и в дверь ударил со злости. — Нету аварии никакой! Естественно, никто не ответил. Потому что не было аварии никакой. Шестаков на пол сел, весь мокрый, и принялся лицо тереть, чтоб успокоиться. Надо было взять себя в руки поскорее. Будто первый раз, честное слово. На следующий раз эти просители что придумают, интересно? Размышления прервал грохот где-то там, над головой. На крыше что-то тряхнуло, будто куча снега съехала. Сережа подкинулся испуганно, смотря, как из печной трубы сажный порошок прям на пол посыпался. Это уже было нехорошо. То ли крыша поехала (не его, а дома в этот раз), то ли трубу засыпало. Надо было проверить. От этого могло его благополучие зависеть. Сережа впопыхах свитер натянул и джинсы, чтоб совсем не околеть. Носки надевать не пришлось — он с детства в них спать привык. Обулся в валенки, по-быстрому фонарь керосиновый зажег спичками. Крышу опять тряхнуло, вибрации пошли по стене. На секунду показалось даже, что дом вот-вот рухнет. Страх подстегнул Шестакова. Он отбросил стул, щеколдой лязгнул и выбежал на улицу с фонарем. Ночная стужа объяла его, ветер мгновенно по коже мурашки пустил. Сережа огляделся на дворе быстро — все пусто и черно. Поднял глаза на крышу. Не понял сразу, что там вообще увидел. Двигалось что-то возле трубы, большое и черное, не разглядеть толком. Сережа осознал только, что труба в целости, как и крыша, прежде чем на него пара глаз уставилась. Ярко-красных, чуть светящихся в темноте, как два рубина. — Вышел, Сереженька? — внезапно раздалось оттуда до боли знакомым материнским голосом. Только искажен голос был сильно, будто сквозь сильные помехи. Сердце забилось где-то в горле, кричало бежать отсюда нахер и поскорее. Но Шестаков от ужаса оцепенел, только и мог стоять да на просителя пялиться. Чернота эта с пика крыши на край перепрыгнула, легко, как дикая кошка. Сережа вздрогнул, чуть фонарь не выронив из мокрых пальцев. Это что-то крупное и человекоподобное, с отвратительными длинными конечностями и сгорбленной спиной. Часть чудища была голой, похожей на обвисшую кожу, а другая покрыта мохнатой шерстью, грязной и свалявшейся. Оно вцепилось в шифер, заскребло когтями так, что уши в трубочку свернулись. Едва освещенное фонарем, оно раззявило блестящую пасть, черную, как и оно само. Издалека можно было с человеком перепутать, но вблизи видно было, как неестественно сидит проситель. Как выгибаются в обратную сторону суставы и ходят ходуном мышцы под серой кожей, будто живые. Шея его хрустнула, когда существо резко голову наклонило, глаз с Сережи не отрывая. Шестаков не понял, что тварь напасть готовилась. Успел только заорать испуганно, как чудище безмолвно от крыши оттолкнулось и его в землю впечатало. Придавило его весом нехилым, когтями в руки впилось так, что не пошевелиться. С кривых клыков жижа черная закапала, будто оно нефть извергало. Воняло гнилью, разложением, всем самым грязным и мерзким. Мужчина затрепыхался, задергался в ее лапах, как бешеный, но проситель только шире пасть открыл и к лицу поднес, чуть ли не касаясь зубами. Сережа зажмурился крепко, до пятен перед глазами. Боялся уже не смерти больше, а обмочиться или сблевать со страху позорно. «Прости, мама.» — подумал он с горечью и к гибели приготовился. Вместо этого ему вдруг стало легко. Землю тряхнуло, вонь исчезла под аккомпанемент чьих-то криков и грохота. Сережа открыл глаза широко и отполз сразу назад, уперевшись спиной в забор. Нечто огромное, черное и мохнатое приземлилось на его участок прямо с неба. С гигантскими крыльями, которые по всему двору волочились, чуть Шестакова не подсекли. Оно толкнуло просителя с такой силой, что тот в стену дома впечатался, ссыпав снег с крыши. Тварь быстро оклемалась и с мерзким, человеческим визгом метнулась на крылатого. Очень кстати вспомнил Сережа разговор с бабкой. — Упырь, — прошептал он пересохшими губами, сам себе не веря. Две фигуры сцепились, мотались то туда, то сюда, рвали и кусали так, что сердце замирало. Алые капли брызнули на снег вместе с клочьями черной шерсти. Зверь зарычал от боли, будто медведь, яростно и несдержанно. Полоснул по тощей груди просителя с таким звуком, будто свежее мясо тесаком порубили. Сережа скривился от отвращения, а тварь завыла истошно и уползла за забор, как ящерица, оставляя за собой след из багряной слизи. Упырь взглядом проводил ее, дыша тяжело и надсадно, будто внутри него двигатель какой работал. Повернул голову к Шестакову, и тот затрясся, как банный лист. Крылатый был еще в два раза больше, чем просители, с массивной грудью и сильными когтистыми лапами. Морда у него была то ли волчья, то ли лисья, наверху два огромных уха. Глаза большие, красные, как у просителя. Но в них ум, сознание какое-то было видно — настолько внимательно упырь на Сережу посмотрел. Снаружи на улице какой-то шум послышался, голоса человеческие, лай собак и скрип снега торопливый. Шестаков бы обрадоваться хотел, что к нему помощь послали, но жизнь отучила его быть наивным. В Северном Логе кроме Суматохи не было никого, кто хотел бы ему помочь. Крылатый тоже это услышал. Видимо, еще задолго до Сережи. Его уши ходили ходуном, он напряженно изучал мужчину взглядом несколько мгновений. Когда за забором показался свет фонарей и свечек, упырь вдруг направился к Шестакову. Тот мигом сжался, голову закрыл испуганно, но существо только распахнуло свои огромные перепончатые крылья, как у летучей мыши. Сережа не успел рассмотреть их: тварь сделала толчок от земли и Сережу за загривок лапами схватило, как щенка. Он даже закричать не успел: только и увидел, как из-под ног участок с домом, улица, весь Северный Лог исчезают, пропадая в дымке. Ледяной воздух обтирал лицо наждаком, от пота тело коченело еще быстрее, чем обычно. Сережа импульсивно в комок сжался и за плечи себя обнял, не в силах глаза отвести от земли. Казалось, будто в любую секунду тварь когти разожмет и всё, не будет больше на земле Сережи Шестакова. От постоянной качки тошнило, а на плечах саднили царапины, оставленные просителем. Долго мучаться не пришлось. Через несколько минут под ними показалась дикая речка, совсем бледная из-за толстого слоя льда. Один берег у нее был пологий, весь в метровых сугробах, а с другой стороны виднелись невысокие скалы. Крылатый стал плавно снижаться к одному из углублений, которое при приближении оказалось входом в пещеру. Вход был достаточно широкий, чтоб упырь аккуратно влетел внутрь. Сережа не успел даже пискнуть, как его бросили на каменистую землю. Падать было не больно, но пришлось слегка содрать колени об жесткую ткань джинсов. Существо остановилось неподалеку и отряхнулось. Шестаков тяжело поднялся на ноги и вздрогнул от ветра, с силой задувшего со стороны входа. Обнимать себя уже не помогало: мужчина окончательно продрог. Они посмотрели друг на друга, и упырь мотнул головой в сторону, прежде чем исчезнуть в боковой камере пещеры. Делать было нечего. Либо Сережа доверится сейчас этой твари, либо сдохнет от холода. Здесь было гораздо менее ветрено. Ответвление пещеры было закрыто от внешней природы крупными сталактитами и сосульками. Под ногами зашуршала не то земля, не то песок, где-то вдалеке послышалось журчание воды. Свет луны сюда тоже не доставал: Сережа почти ничего не видел. Он остановился, чтоб покопаться в карманах. Окоченевшие руки нащупали совсем новую зажигалку, которую Шестаков на вокзале. С третьей попытки пламя загорелось и осветило массивную фигуру зверя, стоящего чуть дальше по проходу. Как только Сережа разобрался со светом, упырь нырнул в следующий проход, вышагивая на пальцах собственных крыльев. Вместе они прошли дальше, и гул ветра совсем стих. Шестаков, наконец, смог выдохнуть и растереть пальцы друг об друга, возвращая им чувствительность. Сережа напряг зрение и смог различить на потолке пещеры стальные крепи и погасшие лампы. — Мы что, в шахте? — поинтересовался он сам не зная у кого. Говорить было неприятно, горло в два счета охрипло от крика. Вместо ответа ему в ноги швырнули что-то металлическое. Сережа от неожиданности чуть Богу душу не отдал, но все же нащупал на земле ржавую керосиновую лампу. Из темноты послышалось рычание, два глаза вперились в Сережу. От страха перед неведомой тварью спина опять вспотела. Намек был прозрачен, а потому Шестаков торопливо поджег старую лампу и взял в руку. Благо, там еще оставалось топливо. Новый инструмент освещал куда лучше зажигалки, и мужчина смог разглядеть место, где они находились. Это была расширенная камера в заброшенной штольне, довольно просторная и добротно сделанная: потолок нигде не обвалился, только свет больше не горел. Тут было прохладно, но сухо. И тихо так, будто все вымерло вокруг, а от любого движения раздавалось эхо, уходя в глубину черных коридоров. Это могло бы показаться Сереже жутким, если бы не огромная мохнатая тварь прямо перед носом. Упырь словно забыл про него. Он шумно развалился на куче старой рабочей одежды, шерсти и брезента, набросанных в углу на деревянном настиле. При свете было видно, что существо было похоже на летучую лисицу — чудного зверька, про которого Шестаков еще в школе слышал. Все тело его было покрыто густой, длинной шерстью иссиня-черного цвета, а вокруг шеи формировало гриву. Наверное, помогало не замерзать. Упырь тяжело дышал, небрежно прикрывшись перепончатым крылом. Сережа разглядел у него на боку глубокую рану, вокруг нее шерсть намокла и топорщилась клочками. Мужчина помялся, не зная точно, как ему поступить. Вдоль стен логова были разбросаны ящики из-под инструмента, коробки, старые сумки и прочий хлам. Сережа решил все осмотреть. Открыл первый ящик робко, боясь, как бы крылатый его не пришиб за такое. Но тому было все равно. Много вещей осталось от шахтеров. Потрескавшиеся каски, спецодежда, инструменты, какие-то пожелтелые книжки и журналы. Попадались даже бытовые мелочи: кружки, фляги, отсыревшие спички. В одной из жестяных коробок Сережа, наконец, нашел медикаменты. Что-то было откровенно старое, вроде ссохшихся бинтов, а что-то выглядело свежим. Шестаков бросил косой взгляд на упыря. Тот казался разумным, значит, и лекарства воровать мог. Интересно, каким образом он это проворачивал? Такую махину попробуй не заметь. Шестаков взял из аптечки початую баночку физраствора и йод. На безрыбье и рак рыба. Подошел к упырю несмело, тот даже не пошевелился. Сел на корточки, задержал дыхание и подлез дрожащей рукой под крыло. Страшно было до ужаса, но и помочь хотелось этой мохнатой твари. Не зря же она его спасла, в конце концов. Очень осторожно прикоснулся к шерсти с краю царапины от когтей. Сережа почувствовал, как чужие мышцы напряглись под пальцами. Кровь, кажется, уже не текла, но рана все еще была влажной и грязной. Все еще робея, он обработал рану физраствором. Как смог, прижег края йодом, намазывая прям пальцами сквозь слипшуюся шерсть. Непонятно было, поможет это как-то крылатому или нет, но попытаться стоило. Неприятно было на боль зверя смотреть, даже такого страшного. Закончив, Шестаков бросил медикаменты на место и уселся на металлическую бочку. Пережитое давало знать о себе: ногам уже тяжело было стоять, от холода сводило мышцы и потихоньку начинало лихорадить. Он устало вытер взмокший лоб рукавом свитера и заметил, что существо искоса наблюдало за ним все это время. — Чего смотришь? — буркнул он сипло. — Сожрешь меня, да? Крылатый несколько секунд смотрел на него, а потом отвернулся, закрыв морду крылом. — Двери не открывал же, значит не совсем дурак. Сережа вздрогнул, услышав низкий, рокочущий бас, больше походивший на рычание. — Ты что, говорить умеешь? — от шока Шестаков переставал уже нормально соображать. — А че раньше то молчал? — Не до этого было. Сережа замолчал, пытаясь переварить. Хотелось расспросить внезапного собеседника обо всем, но на ум не шло ничего. Да и тот казался слишком вымотанным для разговоров. — Тебя как зовут-то? — все-таки спросил Шестаков. — Никак. — Не может быть такого. Крылатый не ответил ничего, только вздохнул тяжело. — Как мне к тебе обращаться тогда? — Как хочешь, так и обращайся. — Упырь не пойдет, думаю? — сказал Сережа и прикусил себе язык. Существо прижало уши к голове и посмотрело на него недолго. Будто бы разочарованно. Шестаков забегал глазами по штольне, пытаясь подобрать кличку новому знакомому. Почему-то на ум приходили только имена советских лидеров и старых знакомых из техникума. — Будешь Казимиром. Казиком, — утвердил Сережа, сам не зная, почему выбрал такое вычурное. Крылатый фыркнул, закрываясь обратно крылом. Спорить, однако, не стал. Минуту спустя снова глянул на Сережу, спросил чуть более спокойно: — Не околел там? Это не то слово. Сережа давно не чувствовал все, что ниже паха. Он был слишком легко одет для пронизывающих ветров северной ночи. — Подойди сюда. Мужчина не понял, что от него требовали, но послушно подошел к твари на негнущихся ногах. Казимир вдруг поднял крыло под самый потолок, открывая свой бок. — Ложись, теплее будет. Сережа так и захлопал глазами. Спросил неуверенно: — Ты уверен?.. — Ложись, а то замерзнешь насмерть. У меня тело горячее. Его организм уже был на грани, а зубы грозили сточиться друг об друга — настолько громко стучали челюсти. Выбирать было не из чего. Он улегся под боком у твари, затаив дыхание, будто в клетке со львом. Тело у Казимира и правда было горячее, а еще очень пушистое, будто живая шуба. Едва Шестаков устроился на лежанке, летучий закрыл его сверху крылом, как одеялом. Плотным таким, тяжелым — через него ветер ни за что внутрь не проникнет. Согрелся Сережа, но долго не мог успокоиться. Страх душу ел, хоть уже и не так сильно, заставлял прислушиваться к чужому сопению, вздрагивать от любого движения крыла. Казимир же, судя по всему, быстро уснул и задышал глубоко, с присвистом. За спиной у Шестакова ровно вздымалась грудь зверя. Это и усыпило его медленно, но верно, как качание на морских волнах.