бездна бездну призывает

Пока Тома окружали стены Хогвартса, он наслаждался интригами Слизерина, магией и книгами. Его жизнь казалась ему размеренной и правильной. Он чувствовал себя как русалка в озере, на своём месте. Но реальность всегда помнила о нём.       А он о ней.              Его паника прошла, оставив на своём месте холодную рациональность, принадлежавшую хоть и умному, но одиннадцатилетке.              Ни на секунду он не забывал проверить газеты, в которых трубили о многотысячных арестах евреев, многие из которых были магическими целителям. Немецкие маглы сжигали синагоги и громили магазины, иногда невообразимо для общественности, задевая магические улочки, которые не могли даже найти на протяжении веков. И запрещали. Запрещали слишком много.       

«Общество Пера» пришлось собираться ещё в один день. Шестого декабря. На ужине ему в рагу прилетает бумажная пташка. Том оглядывается. Уже сонный Альфард отвлечён на сестру, обсуждая с ней предстоящий Йоль в кругу семьи. Будто кто-то специально подобрал момент одиночества Тома.       Он разворачивает маленькую бумажку и читает текст, написанный идеальным почерком: «Всякая Комната в восемь».              Том хмурится и бросает взгляд на Мальсибера, который тоже одет в вечернюю мантию. Его подпевалы сидят вместе с ним, ведя вялый диалог. Том не подозревает, кто мог отправить ему сообщение. Он ни с кем больше не общался…              Он оглядывается на Гарри, спиной к которому он теперь сидит. Его сосредоточенные зелёные глаза тоже изучают листочек бумаги, а после руки комкают его.              «Значит, не он», — щурится Том, переводя взгляд на Фрая, Макгонагалл и Стебль. Один читает, другая уже прячет записку, третья делает вид, что ничего не было.              И тут в голове возникает мысль. Он смотрит на Скиттера. Тот с концентрацией и дрожащими руками складывает журавлика. По одну сторону сидит Флитвик, а с другой один из близнецов Пруэттов.              Спустя практически месяц, «Общество Пера» решило собраться вновь, а значит, произошло что-то, что не укладывается в слухи и информацию, которой можно делиться в открытую.              Том уже понял, что это за клуб — они любители новостей, о которых страшно говорить публично. Причины могут быть разными: от порицания маглов до начавшейся паники масс.              Тома приняли и позвали, хотя он не верит, что попасть в тайный круг можно так легко. В прошлый раз он был единственным слизеренцом. Как и единственным грязнокровкой на Слизерене, которых в клубе большинство. Но никто не знал об этом, кроме…              Всё сложилось так, будто кто-то порекомендовал его. Ещё тогда, Флитвику. Чтобы бдительный студент пригласил Тома слизеринца на встречу по поводу речи магловского Премьер Министра? Ни в жизнь.              И Том знал имя.              Гарри.              Возможно он вообразил, что Тому требуется информированность более глубокая, чем он имеет.              И он прав. Но не потому что Том глуп или грязнокровная сирота. Том всегда стремился к полной властью над знаниями.              Том ни на секунду не забывал, что ему нужно будет вернуться из этого своего мира в серость маглов с их страхами войны. Он не мог читать магловские газеты, но мог брать магическую прессу Альфарда, которую тот игнорировал.        Том понял ограниченность магического мира, в который практически не поступает информация из магловского. Это стратегическая ошибка — не следить за теми, кто может напасть.       И Хрустальная ночь вскрыла проблему Секретности. Но даже так об этом вскоре забылось, после новостей об эмиграции целителей из Германии.              Тому пришлось оставаться слепым, зная, что маглы сейчас развёртывают политику против — нет, не магов-врачевателей, — евреев. И кому-то выгодно под шум уничтожить магов. Их пропажи участились.              Будто кто-то подставил маглов.              «Он говорит, что это не кончится на мирном договоре».              Кого Фрай имел в виду, говоря о «нём», Том не понимал. Но теперь, после Хрустальной ночи было понятно, что так оно и есть.        Поэтому сегодня Том шёл во Всякую Комнату, чтобы собрать для себя более полный пазл.       В Комнате царит шум и гамм. Кто-то кричит о том, что Германия вообще не должна была обладать внушающим вооружением и армией по Версальскому мирному договору. Ему отвечают, что ещё в марте 1935 Германия ввела всеобщую воинскую повинность. О пугающем аншлюзе Австии, о получении Германией Судетской области Чехословакии, о Черчилле, о запретах евреям вести торговлю и иметь магазины, исключениях их детей из немецких школ, эмиграции и пропажах целителей.              О том, что война будет.              Видимо все, молчавшие до этого, впервые отпустили себя и впервые высказывают свои переживания.              Том молчаливой тенью встаёт в углу, вдалеке от всех и напрягает уши, впитывая чужие знания о мире за забором.              Он натыкается взглядом на Гарри, точно так же молчавшего в углу, но не в одиночестве, а в круге своих напарников.              А потом Скиттер поднимает руку с телеграммой и все замолкают.              — Франко-Германская декларация. Сегодняшнее коммюнике от 6 декабря 1938. Это разослали сегодня из Франции информационным агентствам Германии, США и Британии. Я ещё сам не читал. Там также имеется заявление господина Жоржа Бонне, министра иностранных дел Франции и фон Риббентропа — министра иностранных дел Рейха.              Скиттер сглатывает и начинает нервно читать, без своей бронебойной харизмы.              «…Это убеждение ещё больше подкрепляется взаимным пониманием ценности интеллектуальных обменов, которые всегда существовали между двумя странами, и уважением, которое справедливо испытывают друг к другу два народа, которые после героической борьбы во время Первой мировой войны теперь стремятся работать в атмосфере взаимопонимания и мира…»              — Как же! — вскрикивает рейвенкловец, скрещивая руки на груди и алея от злости. — Мир! Да Германия ненавидит французов за Версаль и проигрыш! Она хочет реванш, как когда-то хотела Франция!              Скиттер зорко выхватывает взглядом говорившего и заставляет его замолкнуть. Скиттер продолжает, смотря на нарушителя:              — Фон Риббентроп заявляет:              «…Поэтому я убеждён, что сегодняшняя франко-германская декларация будет способствовать устранению исторических предрассудков и что разрядка в наших добрососедских отношениях, которая находит своё выражение в этой декларации, встретит единодушное одобрение не только руководителей, но и народов наших государств…»              Том, слушая заявления министров, пытается скрыть улыбку от лицемерности каждой их фразы и лести друг другу.       

Скиттер читает другую стенограмму, в которой написано о мирных и добрососедских отношениях, о решённом территориальном вопросе, о поддержке связи и культивированию по вопросам с осложнениями. Том всё больше превращается в задумчивого студента, слушая о идеалистической встрече и декларации, будто никто не заметит маски улыбок и ножи за спиной.       Версальский договор пах точно такой же наивностью, и что мир имеет теперь? Набравшую мощь Германию, всё это время накапливающую и совершенствовшую оружие, пока победители довольствовались старым. Что насчёт брошенной Чехословакии на произвол ради Мюнхенского соглашения? Германия не остановилась.              И каждый в этой комнате понимал значение — Правительство развязало руки агрессивным маглам.