бездна бездну призывает

Избранный: август Серость: приют        Небо Лондона, как всегда, серело.       Единственное красное пятно в приюте Вула за одиннадцать лет — его особенные алые глаза.              — …я могу сам! — настойчиво отказывается от сопровождения, как от принудительной помощи в одевании противогаза девятого июля, пока его не жалит увиденное из открытых дверей, заставляя осечься: — Там митинги…        Лицо Тома, и так редко довольное, тоже сереет, и непроницаемая маска трескается прищуром.       Это самый отвратительный поворот в его жизни.              Вероломнее игры в собачку припрятанными Томом маслянистыми сухарями с самим Томом в главной роли.              Раздражительнее взгляда Теда сверху вниз с искрящейся злобой и сигаретой над головой, с придуманным превосходством во взгляде.              Омерзительнее переплетённых пальцев с Кер, запаха хозяйственного мыла изо рта, влажных губ и неожиданного укуса в щёку, по которой позже стекли слюни, будто он жирный кусок говядины.              Тревожнее фразы «война за прекращение войны», встречающейся в оставленных на мусорках газетах всё реже и реже.              Это тошнотворно, несправедливо и ещё сотни оттенков ненависти.              Его возвысили, очистили от грязи приюта, «джина», сигарет и порта, а после окунули в ведро с водой, которой мыли туалеты. Хочется оттирать от кожи грязь. Долго, фанатично и до истерики.              Тома ждёт всё та же серость. Тома ждёт оно…              — Ах, ты о протестующих мусульманах против «Краткой истории мира»? Мы сможем их обойти.        — А это... — «что?» — практически травится словами.       — Это Гарри, вы разве не знакомы? — шокированного Тома довольно легко спускают по четырём ступеням, сжимая узловатыми пальцами плечо. — Миссис Коул сказала, что вы были очень близкими друзьями.              Том обходит шатающуюся плитку и не упирается на подгнившие перила.              «Кто? Мы? С этим? Что ещё эта сука наплела про него?»              Тактильность сейчас — меньшее из зол. Она вообще не ощущается и не волнует — в любой другой момент Том бы уже сбросил руку и отряхнулся. Но он уже чувсвует себя в мусорном ведре, нет смысла переживать из-за кожуры колбасы, которой ощущается чужая кожа.              — Но она, видимо... ошиблась, — читает взглядом реакцию мальчика. — Он тоже зачислен в школу, Том, — улыбается так, будто надеется увидеть, как мальчика стошнит прямо на бракованные разноразмерные оксфорды, блестящие (надежда на богатых усыновителей приятно бренчит монетами в голове, когда он сдувает с себя пылинки), дырявые на подошве и с подсунутыми в мыски конфетами, шуршащие обёрткой, если он запнётся левой ногой, и звоном шиллингов в правой.              Подсыревшие двери удивительно хлопают, а не скрипят по полу.        — Он, — «это» с усилием не вылетает изо рта, — идёт с нами? — ядовито скалится, морща миловидный ровный высокий носик (которым он гордится, ведь он не похож ни на картошку Стаббса, ни на изломанный Эрика, ни на вытянутый и узкий Марты).       Том с детства проводил черту между собой и всеми, кого он встречал. А теперь незаметно для себя впустил в свой круг пресно правильного профессора, но такого верного, отличного от серого (хоть и слишком часто прикасающегося, как педофил, которыми их пугали в детстве, что некоторые недолго считали это ночным чудовищем, но лишь недолго), разделяя на «мы» и «это».              Мы — люди, сверх-люди.              Да Том уже сейчас готов идти править, если его поставят в наместники хотя бы Вула, на первое время.              «Это»— неизвестное, грязное нечто. Серость.              «Он же сказал, что я не такой. Я знаю, что я не такой, но не такой же! Точно не такое».              В жизни Тома и так хватает серости.              «Не такое» — фантомное и неуловимое, незаметное и ничем непримечательное — «это» с отвратительным шрамом на лице и волосами, как запущенный с какашками дворняг газон улицей ниже, где живёт не ходящая старуха или, как её окрестили приютские, залезшие к ней, «престарелая ведьма».              А теперь ему говорят, что даже «волшебники» могут быть хуже грязи? Может быть, та старуха и не старуха вовсе, а действительно ведьма, если уж даже это «колдует».        Сереет яркое воображаемое будущее в школе для таких, как Том, до призрачного никакого для таких, как это, подстраиваясь под этого запылённого, болезненно худого и острого, смертельного, как ядовитые радужки, пустого, как последствия лоботомии, бесполезного, как парализованное тело с юркими глазами.       Ничтожество.              «Гарри», это ничтожество, можно было наблюдать как явление, если напрячься и покопаться в памяти, на периферии обзора промелькнувшим неопрятным ёжиком. Но Том у этого точно ничего не крал, а значит, что у этого даже среди сирот ничего нет.              Друзья? Никогда и ни за что. Ни с кем и ни с этим точно.              АН — Абсолютное Ничтожество.              — Удивительно, что вы не подружились, он милый мальчик, — задумчиво поджимает губы и кричит Абсолютному Ничтожеству: — Гарри, открывай ворота!              Хотя бы АН место своё знает.              Точно-Не-Милый-Мальчик открывает двери перед профессором Дамблдором, еле сдерживая дёргающуюся улыбку, в отличие от красных пятен на щеках и шее, которых скрыть не в силах. У АН, кажется, даже уши горят.              «Наверное, уже решил, что избранный. По крайней мере, я объективно милый. Меня чаще всех забирали» — да, Том, конечно же, вёл счёт — у него рекорд по всему приюту. Правда, рекорд пополнялся из-за такого же рекорда по «возвратам».              Один заметил, как Том собирает в саду змей к себе под кровать. Другая получила в глаз, когда полезла обниматься сзади. Третьим не нравилось лицо Тома: «Он постоянно смотрит. Так пронзительно. У меня мурашки от него. И не улыбается. Не знаю, что с ним не так, да, милый?».              Семья, собирающая самые уродливые, слишком громко и раздражающе тикающие часы, нашла их сломанными, когда Тома оставили одного наедине с ними. У парочки пропало столовое серебро. А другие наивно думали, что усыновить ребёнка менее затратно, чем нанять слуг и нянек их детям.              Один умер.              Он бы худшим.        Том действительно простодушно поверил, что выбрался, но Вул, как прилипшая к спине ледяная скверна, чертополох, последовал за ним.

Впившись жадными короткими когтями в руку профессора, наплевав на рвотный позыв от тепла и чужеродности кожи, Том следует за чугунные ворота. АН рвётся за ними, запинается или поскальзывается — или пытается обращать внимание на себя — и растягивается плашмя.       Том по привычке бросает невинный взгляд «это не я» с бровками, поднятыми у переносицы — женщины обожают это лицо. Он не настолько глуп, чтобы на виду вымещать злость и заставлять старого педофила жалеть «милого мальчика».              — Мой мальчик! — охает.              Ах, нужно было делать лицо ужаса.              Педофил спохватывается, поднимая Уже-Не-Милого-Мальчика-Но-Его-Мальчика, отпуская руку Тома и подхватывая за подмышки АН. Том не знает, радоваться или надуться из-за чужого внимания не к нему. Но Том замечает, что профессор не сгибает одну ногу, и это значит одно: придержать ворота было не приказом, а просьбой.              «Тц, педофил, да ещё и калека. Замечательно, колдуны сплошь престарелые ведьмы, хромающие педофилы и абсолютные ничтожества. Ну и чему я буду учиться у таких профессоров и с такими студентами?»              Быть лучше них. Совершеннее.       

— Простите, — зелёный взгляд скользит по поверхности, не останавливается на лице, не уходит постыдно в сторону, резко становится пустым и горько-осознанным.       Том разглядывает, как в его глазах кричит мысль: «теперь меня отправят восвояси, волшебники ведь не спотыкаются!».              — Прощаем, — высокомерно вздыхает — ему что-то не нравится в этих глазах.              — А! — находя что-то в пустой голове, профессор, однако, не регистрирует на Тома, серьёзно-великодушно-прощающего чужое падение, а расползается в улыбке и совсем веселеет, снимает свои очки-дольки и вешает на детскую переносицу. Том следит внимательно, как дужки под магией и лёгким касанием морщинистых ладоней уменьшаются и начинают прилегать к вискам. — Та-а-ак, — отклоняется, щурится. — Я плох в диагностике, ты уж прости, Гарри, но… Ага, ясно, вот так, — он, собирая зелёные глаза в кучу, щёлкает по мостику между линзами, и те звенят, как хрусталь.              Гарри, разбивший однажды тамблер под «джин» миссис Коул, вздрагивает, а Том, стащивший пару стаканов (в них было удобно смешивать «яды» из дешёвой туалетной воды Марты, таблеток из лазарета, некрепкого чая из травы под окнами и желчи змей), разочарованно вздыхает — он будет скучать по ним. — Пока так, а в Хогвартсе мистер Бёрк что-нибудь придумает, надеюсь, — улыбается.              — Это… Это! Так всегда было?              — Да, у тебя просто плохое зрение.              — И так должно всё выглядеть?              — Видимо, с рождения плохое.              — Если бы я знал, то не выбрасывал осколки стаканов, нужно было делать из них… — хватает в благодарности руку, отчаянно трясёт, целует в костяшки и ведёт вперёд, будто знает, куда надо идти, — эти…              — Очки, Гарри.              — Да. Очки. А волшебством можно сделать очки?              — Обязательно мне расскажешь, как узнаешь.              — Обязательно! И вы мне так много уже рассказали! Знаете? Том у нас точно знает как, но он не расскажет. Том всегда всё знает!              Том разрывается между желанием идти в тишине, отвращением от того, что кто-то вроде АН хвалит его, будто имеет право, и дикой неожиданной гордостью, граничащей с «конечно, я всё всегда знаю, кто-то отрицает? Если отрицает, он не прав», ведь отрицают обычно все, а хвалил лишь учитель.              Но он только тихо фыркает и отводит взгляд в сторону, протягивая отпущенную руку профессору, ожидая, пока его возьмут.              — Профессор Дамб-…-лдор, — запинается АН, но благоговейно энергично пробует, — Вы такой замечательный! Я буду дорожить ими… очами.              — Очками.              — Ну да, очками. Относиться очень аккуратно. Я умею. Я уже несколько лет ничего не ломал и не разбивал! Я честно-пречестно обещаю, профессор...              Том всю дорогу надеется, что АН они захватили, чтобы по пути упечь в психушку.