бездна бездну призывает

Самайн: 31 октября - 1 ноября Огнище: Запретный Лес        — Блэк, я начинаю ненавидеть тебя.       — Тшш!.. — Алфард заозирался по пустым коридорам.              Тыквы плыли мимо, иногда задыхаясь, воспламеняясь, словно чихая, и с рыком потухая. То спереди, то сзади раздавался ведьмовский скрипучий смех, а песнопения сирен заманивали к дежурным старостам и профессорам.              Том мог бы причислить себя к католикам: каждую воскресную службу он приходил в церковь молиться Богу (не делая этого), и из него даже бесов выгоняли — хотя забраться обратно они не успевали. Поэтому как истинный верующий он не желал таскаться по ночам Хэллоуина, Самайна и Запретного леса на Очищающий огонь. Ещё немного — и он пошлёт Алфарда ко всем чертям на кокни, дав щелбан.              Но Алфард тащил Тома будто к адским собакам по заверениям АН через какие-то очень сомнительные коридоры и ходы. Тут доспехи звучали как скелеты и разгуливали вальяжно, пока не разваливались, запинаясь и теряя черепа, вываливавшиеся изнутри. А там челюсти больно прихватывали за бочок или лодыжку.              Будь проклято безмерное любопытство и обряды чистокровных!              Единственное, что вселяло уверенность, что их не поймают, — удивительное отсутствие привидений, пока смех Пивза разливался откуда-то из подземелий. Или это заводные черепки? Завхоз возобновил пытки — уж это представление полтергейст не пропустит, чтобы пропитаться истинным злорадством.              — Диссендиум, — шепчет Алфард свечке, и она наклоняется, капая воском вверх.              Стена срывается вниз, как гильотина. Том с другом ныряют в показавшийся вход, и их окутывает тьма.              — Где мы, дракл?              Тома вообще не предупреждали. Просто Алфард поднял его с кровати, заставил надеть мантию со шляпой и, сверившись с часами, шепнул что-то вроде: «Наша очередь».              Алфард набирает воздух в лёгкие, закатывает глаза, и заученной скороговоркой тараторит:              — Мне Вальбурга сказала, а ей Лукреция, ей Друэлла, а ей Гринграсс, он попросил Фрая, а Фраю подсказал Гарри.              — Гарри, — еле слышно повторяет Том и выдыхает, качая головой: куда без него.              — Он вроде отрыл старинные схемы замка в Запретной секции. Да и зачем нос воротить? Чистокровные сто лет Очищающий огонь в замке не проводили, поэтому Вальбурга натолкнула на мысль Лукрецию, а та переговорила с Розье. Проблема заключалась в вылазке, спросили у Тил, а тот всё сплетни знает от Кьри, оказывается, тех неожиданно проконсультировал Гарри.              Почему именно сейчас Вальбурга спохватилась — ответ простой: Алфард остался без ежегодного очищения от тёмной магии, которая в нём иногда рябила. Но откуда в цепочке взялся АН — вопрос открытый. Он берётся из пустоты точно так же, как и исчезает там же.              Один воображаемый друг на все факультеты.              Том знал об обрядах и совершенно точно не расстался с головой, чтобы прыгать через костёр. Он всё ещё не отошёл от салемских ведьм у мистера Бинса, которые решили, что костры — бесплатный аттракцион от маглов.              Том посылает невербальный Люмос, цыкая и идя вперёд. Ему определённо не нравится, что АН знает потайные ходы из замка. Ходил и тыкал во всё Диссемдиумом? Что хуже: АН явно нарушал школьные правила и подстрекал на это свою «коллекцию». Это совсем не вяжется с образом тихого, неприметного очкарика.              Они вышли у теплиц и в темноте пересекают поле до Запретного леса.              С Астрономической башни Дамблдор с диким интересом вот уже час наблюдал за двумя-тремя бегущими чёрными остроконечными шляпами в траве каждые пять минут. Куда же такие пунктуальные дети деваются, когда дело доходит до уроков?              А Алфарда и Тома встречают поднявшиеся мотыльки и светлячки, десяток из которых ведут по тропинке, освещая путь, как заблудшим духам. Если только они сами не были огоньками мёртвых. У Алфарда сердце замирает от таинственности и торжественности. Том наполняется с каждым шагом густеющей магией и древностью.              Вопреки всем внутренним ворчунам, ему нравится.              Человеческие голоса оказались намного страшнее звуков Хэллоуинского Хогвартса. Алфард пропускает пару мурашек по телу и вздрагивает: улюлюканье, песни на незнакомых старых языках, чьи-то протяжный вой и стоны с потусторонним смехом:              — На-на-на-со-о-ови-и-и-ло-о-о-на-на-на-ха-ха-ха-га-га-га-ла-ла-лаз-на-на-на-со-о-ови-и-ило-о-о…              Звуки запутывают, пляшут в иллюзии, будто поляна с Кострищем меняет местоположение, оказываясь то позади, то сбоку, но никогда впереди, куда ведут светлячки и вытоптанная десятком ног студентов трава.              Света всё ещё не видно. Алфард и Том не опаздывают, но и не приходят вовремя — одно из правил. Тепло или чистая энергия покалывает на подушечках пальцев и шее, румяня щёки, как после бани. Том мысленно отрекается от ударов веником. Нэнси — няня в приюте, которую, впрочем, однако спустя несколько лет выгнали, — терпела страсть к розгам.              Наконец их ослепляет. Том и Алфард зажмуриваются и отворачиваются, пряча чуть не обгоревшие лица руками. На веках скачут тени, помогая привыкнуть. Пламя тянется до облезлых крон. Казалось, невозможно не увидеть такой источник света из Хогвартса или теплиц, у которых вышли Алфард и Том, но они определённо знали, что лишь один ствол отделял их от реальности, в которой кружили хороводы и перешагивали через Очищающий огонь волшебники.              Одно дерево могло скрыть реальность, и Альбус лишь надеется на сигнальные огни, откусывая тыквенный пирог.              Традиция чистокровных, в которых оставались зачатки тёмной магии, должна обновить душу, согреть отмирающее и возродить умершее подобно фениксу. На последнем Алфард сморщился, будто только это не поддавалось разумному объяснению.              Маглорождённые, имеющие доступ лишь к одобренным Министерством книгам, конечно, в таком «не нуждались», из чего (не) следовало: такие обряды тоже не приветствовались. «Тёмным» даже не позволяли «очиститься» от последствий, ведь убрав раздел, естественно, исчезнут и пользователи.              Блэки этого не допустят.              Однако не только чистокровные кружились вокруг и отдавали свою магию на поддержание огня, пока очередного студента лизали рыжие языки. Коллекция АН тоже держались за руки, втроём, без самого АН, но растянувшись на земле, глядя в небо. Парочка маглорождённых со старших курсов в брюках с подтяжками и в расслабленно растёгнутых рубашках курили самакрутки, делясь с учениками в мантиях. Флитвик показывал группе сидящих на поляне выпады со шпагой под звонкие аплодисменты.              — Пошли! — кричит одуревший от предвкушения Алфард и тянет Тома в центр.              Хоровод мягко, будто его и не существует, пропускает их внутрь. Алфард скидывает ботинки, режет свою руку палочкой и, дёргая Тома за запястье, сразу рассекает его ладонь. Он вытягивает свою руку, сжимает кулак и капает кровью на ограждающие булыжники. Огонь «съедает» аперитив и не морщится. Вспыхивает жадно, желая принять в себя Блэка.              Том решает, что это некая проверка на «аллергию», как у маглов, которые мажут мазь сначала на край руки.              Когда Алфард входит и выходит с другой стороны — а его восторженный вскрик не спутать ни с чем — Том также выдавливает из себя кровь. На периферии Алфард мелькает в кругу, поклоняясь магии и возможности пройти огонь, а потом запрокидывая корпус, с благоговением глядя в закручивающееся в ураган магии небо.              Огонь слизывает кровь Тома, шипит и окрашивается в нежно-голубой. Наступает тишина, но хоровод не прекращается. Тома будто окунают под воду или просто насылают заглушающее заклинание на все речетативы:              — На-на-на-ха-ха-ха-га-га-га-ла-ла-лаз-на-на-на…              Он не понимает, что ему нужно делать, но шёпот огня или чёткая песня студентов из-за глади тишины направляют его, манят и подталкивают. Круг из людей сужается, больше не стремясь обогнуть. Студенты на манер козлов подскакивают к огню и обратно; снова к огню ещё ближе, слегка обратно; вминают цепи рук в спину, не давая выбраться из ловушки; бадают при поклоне, заталкивая в обжигающее адское марево и сразу исчезают; перетирают Тома в атомы и позволяют ему занять всю вселенную собой.              Тома тянет, Тома толкают, Том отпускает.              Когда отступать некуда — сзади чья-то крепкая грудь, а носки упираются в валуны, — Том окидывает взглядом возбуждённых, одухотворённых — сумасшедших, будто заворожённых, разбитых до пыли и собранных по крупинкам заново без разума — радостных однокурсников.              Он ныряет.              Лицо и руки леденеют. Живот обжигает энергия, норовящая выйти наружу по закостеневшему языку, проходя по всему тракту, жаля сердце. В голове разрывается граната, осколками поражая каждый нейрон, разгорается гражданская война между половинками мозга, заставляя упасть на колени и схватиться за заиндевевшие, ломкие волосы или взлететь, не чувствуя массы, крови и костей, оторваться от тела, запутаться в эмоциях и позволить им поглотить себя с потрохами.              Что-то лопается внутри, и Тома рвёт нефтью, переработанной гнилью. Его выбором. Чужим. Кого-то близкого. Его чувствами, отринутыми и принятыми. Мыслями об убийстве и пытках. Ненавистью, безразличием, упоением, гадкой завистью и приторным счастьем. Не оставляя ничего внутри, словно в нём и не было ничего благого.              Позвоночник завинчивается, выжимая всё до последней капли, его перекручивает как тряпку из помоев до искр в глазах, как от миллиардов розг. Тома тошнит бензином, от которого идёт ядовитый газ, щиплет глаза и раздражает ноздри, опухают конечности, замыкая вздох на горле, запечатывая вскрик и что-то важное в нём, выбивая татуировку изнутри рёбер, срывая ткань с органов.              Червоточина в лёгких чувствуется как никогда явственно, будто именно у центра хребта скопилось всё уродливое в нём. Том не может завопить, в ушах стоит вакуум, а изо рта всё выходит и выходит тьма, кажется, выдирая внутренности, цепляется за сердце, лёгкие, вытягивая органы и Разжижая мозг.              Его сейчас просто наизнанку вывернет в бездонную лужу, в которой Очищающий огонь погибнет. Его засосёт.              Том ощущает себя бесконечно замкнувшейся на себе Чёрной дырой. Дьяволом, которого потопили в священной воде, — а ведь на него брызгали в церкви, и пьянчуга Коул даже приглашала священника для изгнания бесов. Всего лишь нужно было поджечь, как салемских ведьм, вот потеха. И они ещё соревновались, кто чаще это пройдёт? Том — ни ногой, если ноги у него останутся, и он ещё будет существовать.              Он не чувствует тела, зато его наполняет гадкий озноб и лёгкость от того, как его поднимают за подмышки и выносят. Это поистине спасение.              Легко.              Пусто.              Спокойно.              Хорошо.              Ещё. Нужно ещё.              Словно его выпотрошили, оставили без сердца, без органов, лишь с оболочкой и примитивным мозгом.              Как эмбриона Тома выносят, и он жмётся к мягкому теплу щекой. Ему так хорошо, что он готов змеёй свиться в кольца свиться на этом теле. Улыбка на лице впервые не обременительна. Не «устал». Не маска. Он на месте. А в темноте век с бликами от костра уютно.              Его, кажется, уносят подальше в темноту, в лёгкость, в приятный осенний холод. Держат под колени и спину, поглаживают и успокаивают с привычной улыбкой. Здесь никто не может не улыбаться — это высшее наслаждение и нега. Том не засыпает, и не бодрствует по-настоящему. В нём клубится сила, но он истощён.              О лоб потираются чем-то нежным, немного мягким и пушистым. Чья-то щека и висок. Голова становится невесомой — шляпу сталкивают, разрешая ветру пройтись по волосам.              — Том разомлел, — смеётся кто-то.              «Алфард», — тихо течёт мысль сквозь всё нутро.              — Я даже завидую. Из него столько вышло! Природная магия наверняка его до звёзд доведёт. Смотри, как ресницы подрагивают! Точно! Поставь его ступнями на траву! Быстрее! Сними носки! Он точно свихнётся от наслаждения, — как всегда тараторит Блэк, взяв невероятную скорость.              Как и говорили голоса, почувствовав сырость травы, холод земли и впиваясь в них пальцами ног, через проводник энергия захлестывает тело ледяной лавиной. Мозг охватывает светом, а каждая частичка внутри не удерживает его и вспыхивает фейерверком.              Том так приятно взрывается внутри.              Нежный стон прокатывается мурашками. Том без стеснения разваливается на чьих-то коленях, откидывая голову на поддерживающую руку, вытягивая ноги. Ему хочется раздеться и закопаться под грунт, пахнущий лесом и ландышами, как в хрустящих накрахмаленных простынях и мягчайшей перине, высушенной на солнце.              — Не-не-не, — хватают его руки у пуговиц рубашки. — Приходи в себя, иначе не успеешь прыгнуть ещё раз, — Блэк опускает его ладони за запястья на землю, и пальцы Тома впиваются в траву.              Реальность наступает на него, как мурлыкающий кот: выпуская цепляющиеся когти в кожу, приятной согревающей тяжестью на грудь. Или это чары?              — Тсс! Не засыпать! — его дёргают под локоть, но Том не поддаётся, мёртвой хваткой держась за тело, на котором он так приятно умирал последние минуты.              — Оставь его, я всё равно ответственный за Кострище. Успеет омыться ещё раз. Если что, подниму Кострище снова.              Рядом приваливаются и запускают пальцы в волосы, массируя голову и переплетая завивающиеся от тепла локоны.              — Полыхнуло так, что я уж подумал на адских гончих, — звучит у уха Алфард.              — Да, это было удивительно, — свежий новый голос вливается в разговор. — Пайпер Фрай, приятно, Блэк.              — У тебя тоже не слабо дёрнулось. Балуешься тёмной магией? — усмехается Алфард.              Сколько прошло времени?              — Не думал, что переплюну Блэков, — смеётся Пайпер и садится, скрещивая ноги, напротив Тома на руках Гарри и одинокого Алфарда, откинувшегося на ствол и в забвении поглаживая по иссиня-чёрной макушке друга с чертовски мягкими и искрящимися магией волосами.              — Да ладно тебе. Я хоть и Блэк, да даром. В голове набито, а использовать будто есть где. У нас же не война, чтобы кидаться проклятиями.              — Не скажи, эта змейка, видимо, успела пробраться в каждый уголок тьмы, — кивает Пай на мирно сопящего Тома.              — А, это. Не бери в голову, — Алфард наклоняется к ногам АН и шепчет на ухо блондину: — не думал, что он такой энтузиаст и по глупости одолжил ему слишком много блэковских книжек.              Пайпер фыркает, прикрывая рукой улыбку и беззвучный смех.              — Шляпа явно пропустила нашего когтевранца, ай! — Алфард несильно пихает нового друга ногой.              — Будто наследник Слизерина может попасть на другой факультет!              Щепки в костре стрекочут, а слабые песни горстки оставшихся бессильных студентов вдруг занимают всё молчание:              — Со-о-ови-и-и-ло-о-о-на-на-на…              — Он? — кашляя хрипит Пайпер.              — Ставлю пятьдесят галлеонов, — задирает нос Блэк.              — Да быть не может.              Алфард лишь пьяно и гордо кивает.              — И Слизерин скрывает такое сокровище! — на грани шипения и возмущения шепчет Пай.              — Как будто вы чем-то делитесь.              — Гриффиндор отлично уступает Гарри. Его на всех хватает, — лающе хохочет Пай.              Алфард хмурится: он привык, что у одного человека — один тип смеха. Но Фрай каждый раз выдаёт безумные эмоции. Безумные — захватывающие, любопытные и очаровательные, но до жути хаотичные.              Алфард часто имеет мнение, отличное от сестёр. Так произошло и с Фраем — тот напоминает Тома, такой же уникальный представитель своего орлиного факультета с огромным потенциалом.              — Не смейся, Пай, Том правда говорит со змеями, — тихий голос на грани между звонким и стальным пробивается в беседу.              Алфард неожиданно дёргается, забыв о Гарри, а Том жмурит глаз, чтобы подслеповато открыть его.              — Ты его слышал? — практически беззвучно выдыхает Алфард.              — Случайно! — махает свободной рукой Гарри. — Около леса сидел и услышал, как он шепчется, — расплывается в нежной улыбке, будто умиляется котёнку.              — Я, — шатаясь, поднимается Том, — пожалуй, ещё раз. Искупаюсь, — его ведёт, но он силой воли выпрямляется.              «Смутился что ли?» — молча усмехается Пай Алфарду.              «Нет, конечно, — хмуро думает Алфард. — Ему не нравится, когда шепчутся за спиной. Как и всем», — пожимает плечами, закатывая глаза, игнорируя, что сам выдал секрет под эйфорией.              — Я скоро, — шустро отряхивается, следуя за Гарри.              — А он чего?              — Гарри Разжигала.              — Так уже горит.              — Тому, видно, не хватает огонька, чтобы всё выжечь. Лучше перестраховаться и «подбросить дров».              — Но Разжигалы же не могут входить в свой костёр. А он вытащил Тома.              — Пока в костре есть чужая магия от очищающегося, могут. И самый безопасный вариант вытащить кого-то поджигающегося — отправить в огонь его создателя. Разжигалы усиливают костёр или уменьшают, но если не получается, то вытаскивают, — со знанием дела сообщает рейвейнкловец. — Должен же кто-то эту… вакханалию с расслабившимися подростками контролировать.              — А он не хотел бы сам очиститься?              — Будто ему есть от чего, — хмыкает Фрай, запрокидывая руки за голову и откидываясь спиной на траву, — но хотел бы, — вверх ногами разглядывает, как Гарри падает на колени и вцепляется в булыжники. — Я учил, — усмехается, кивая на то, как огонь возобновляет силу.              — Он в одиночку поддерживает Огнище? Ты не поможешь?              — Ты чем слушаешь, чистокровка? — Алфард поднял бровь, когда Фрай произнёс последнее слово, будто оскорбление. — Нельзя мешать магические потоки в Кострище. Туда же входит живой человек. А если разные магии войдут в резонанс и раздерут его? Тем более у Гарри большой запас магии, — как в подтверждение пламя поднимается выше. — Ему полезно выпускать большие потоки. Подожди, ты реально не знал? Ты же Блэк.              — Малышню не пускают на Самайн. Они говорят, что магия детей ещё слишком хаотична. Все ритуалы проводят только после одиннадцати лет.              — Как же старшие любят придерживаться рамок. Одиннадцать лет не показатель. Дети более чем готовы к впитыванию магии, им просто не хочется брать на себя ответственность.              — Ну, мы баловались с Бургой простенькими гаданиями и ритуалами, пока она не отправилась в Хогвартс. На Самайн Блэков обычно забирают, но родители с дядей срочно уехали в Европу, поэтому мой Самайн отменился.              — А, поэтому Блэки так всполошились, что поставили всех на уши?              — Ч-что?              — Друэлла Розье, — стало ответом, и Алфард нахмурился, пытаясь понять. — Я тебе помогу, любознательный чистокровка. Лукреция Блэк и Розье отлично понимают, что никто из старших проводить эту… церемонию для первогодок с соплями не будет. Да и, прости конечно сердечно, у Блэк с Розье социальная немота, Розье ещё как-то крутится в обществе с помощью Эйвери, а Блэк совершенно выпадает, запертая в кругу Блэков и ожидая своей свадебной гильотины. Не мудрено, что она так на меня злится, ей-то дорога в будущее закрыта.              Алфард морщится, оглядывается на Тома, которому бы понравилась эта информация, но тот отдаёт дань магии в кругу, чтобы войти в огонь снова.              — Второе, чистокровка, Слизерин бы не стал так подставляться и собирать кружок студентов, отводя тех в Запретный Лес выпустить последствия тёмной магии в тёмном ритуале. Им нужен был подставной создатель, я — лучшая кандидатура, по их мнению: юный, безмозглый, поддерживающий любое сомнительное дело. А если ещё и попадусь или меня сдадут учителям, то Блэк точно будет праздновать.              Сначала я не понимал, — продолжил Фрай, кивая на собранного, длинного для первогодки брюнета в очках, — что нужно Гринграссу и зачем ему такое предприятие, тем более на все факультеты, да ещё и для перваков, теперь всё сложилось. Гринграсс дружит с рассадником сплетен Шафик, которая помолвлена с Селвином, который переписывается с Гарри, так и узнали о потайных ходах, кои нашёл Гарри. Розье понимает, к кому обращаться — Гринграсс в курсе всех сплетен первокурсников и без ума от меня, известного взрыванием котлов, а с недавнего времени я ещё и дружу с Мини, единственной, кто реально понимает, что объясняет фантазёрка Бабблинг. Мне кажется, Мини выросла на учебниках рун и трансфигурации вместо сказок.              — Значит, всё это подстроено Лу?              — На удивление нет. Если бы Гарри не предложил сам, подбегая ко мне с книжкой о старом календаре мага, я бы и не подумал. Он сам вызвался всё устроить. Я тут для того, чтобы никто не возмущался сильно, что первак затевает какую-то фигню, втягивая в это все факультеты и младшие курсы. Опять же подставной создатель. Перед Гринграссом — Флитвик, любитель учителей для подстраховки. Мини и Помона — гаранты Гриффиндора и Хаффлпафа, если уж они идут, значит и другим можно. Всё получилось, но не из-за Блэк — всех позвал Гарри. Однако они приложили палочку, не могу не согласиться.              — Ты так хорошо понимаешь социальные взаимодействия, ты должен быть в Слизерине, — с восхищением пробормотал Алфард. — Я думал ты как безумный гений не разбираешься в устройстве общества.              — Я крайне не амбициозен и ветрен. На первом курсе мне нравилось пламя, на втором — ментальные волхвования, на третьем вот зелья, но меня очень бесит, когда всё интересное заканчивается или я добиваюсь успеха. Да и политические танцы с бубном ни грамма не развлекают. Как видишь, я на верном месте.              — Да, делиться знаниями очень когтевранская черта.              — Раз ты и сам это понимаешь. Надо сцепить круг снова. Подростки под эйфорией начинают падать. Пошли, — Фрай подаёт руку Блэку, и они присоединяются к поредевшему, замедлившемуся хороводу, пока Том, откинув все мысли, шагает в разбушевавшееся от его крови голубое пламя.              Оно не угасает и не теряет краски тьмы. Гарри ожидает терпеливо, когда Том в этот раз самостоятельно покинет чистилище, но тот не торопится, а под ладонями двадцать четыре камня всё сильнее вибрируют и обжигают, норовя развалиться, выпуская тени из вырезанной кружевной гальдрастав — ᚾ наутиз, ᛋ совило, ᚾ наутиз, ᚺ хагалаз, ᚾ наутиз — замкнутой цепи нейтрализации и очищения, с руиз ᚏ под каждым знаком — огамой бузины — кельтской руны Самайна. Один камень, обращённый к озеру, отличался от других, имея на себе став молота защиты от негативных энергий.              

      Ветер закручивается и растёт. Гарри не планировал заходить в огонь вообще. Но он сделал это раз, и как ответственный должен был сделать это снова. Он чувствует жар, стоя босиком, вздыхает поглубже и отстраняется, разрывая нить магии от камней. Те холодеют и успокаиваются, притворяясь мёртвыми.              Гарри шагает внутрь, чувствует, как магия Тома хочет сбить его с ног и подчинить. Заманивает его магию подойти, чтобы обвить собой её, пожрать и слиться. Гарри концентрируется на себе, на ритме сердца, настойчиво и ритмично выпуская потоки, чтобы не сойти с ума от чужого давления и делания поставить всех на колени.              Он подхватывает Тома, которого на дрожащих четвереньках прижимает к земле Огнище. Оно побелело с его приходом, нейтрализуя чужую раскалённую температуру до слегка неприятного зноя.              Том тянет руки от холода и вплетает пальцы в чужие волосы, прижимая голову к себе, обвивает шею, подтягивается и на весу, против здравого смысла, прижимается пандой, скрещивая ноги на спине. Не отпускает, впиваясь носом в уголок шеи, даже когда Гарри снова падает и приваливается к стволу.              — Даже во второй раз всё не вышло, — со вздохом досады садится рядом Алфард, лохматя свои чёрные волосы. — Это нормально?              — Проследи, чтобы он чаще очищался, — устало откидывается Гарри, чувствуя, что чужой вес буквально выжимает из него оставшиеся силы. — Он забирает мою магию, вот пиявка.              — Эй, за словами следи, грязнокровка, — настораживается Алфард сердито, — он готов хоть до истощения себя довести, если Тому необходимо, и со всей своей самоотверженностью ему сложно понять, как другие могут не хотеть отдать ему душу и тело.              — Чистокровка, — нависает Пай, его золотые локоны в отсвете апельсиновых языков выглядят отрешённым самостоятельным пламенем. — Тебе стоит следить за своим наследником Слизерина, не за Гарри. И пока Гарри позволяет к себе прикасаться, стоит быть благодарным. Выучи элементарные правила приличия, — в небесных омутах пляшут отголоски бесов, желающие накинуться то ли на Алфарда, то ли на безоружного, опьянённого силой Тома.              Алфард готов зарычать. Но Гарри успокаивающее отупляет их эмоции.              — Всё нормально, Блэк, Пай. Том просто… Блэк, правда, больно. Он впился зубами и ногтями, — мычит Гарри. Том залез руками под мантию и, кажется, не понимает, что либо вырвет лопатки, либо сломает захватом рёбра.              — Мерлин! — шипит-вскрикивает Пай, подскакивая к телу и пытается поднять Тома.              — Такое бывает. Его магия выпустилась, он ищет замену, — примиряюще улыбается, жмурясь от неприятных ощущений. — Ай! — вскрикивает Гарри, когда зубы и ногти царапаются, но не хотят отцепляться.              — Точно пиявка! Аха-ха, — не может удержать себя Алфард.              — А я о чём, — фыркает, ойкая Гарри, пока Фрай не валится с пригретой змеёй и не откатывается к ногам Алфарда.              — Забирай это, — толкает Тома, который впивается в траву и расползается в кровавой улыбке, как кот от валерьяна.              — Ты только посмотри какой милый Василиск растёт! — прикрывает улыбку Алфард, когда Том сворачивается калачиком, задирая брюки, чтобы увеличить площадь для прилива магии.              — Да, да, — ворчит Пай, роняя их обувь и шляпы. А после садится на колени перед Гарри. — Покажи, — требовательно отводит руку от укуса. — Он точно не оборотень, — резюмирует, видя лишь покраснения.              — Очень сомневаюсь.              — Ему нужно пройти круг, — находит их румяная Лукреция с пышущей яростью Вальбургой под руку. — Скоро пройдут последние и начнётся покаяние и прощание.              Они поднимают с двух сторон под локти Тома, цепляют Алфарда, и уносятся в круг.              — Я соберу этих, — Пай кивает на разбросанных по поляне студентов, уходя, но сразу оборачивается: — поймай Мону, тебе нужно заживляющее, она должна была принести аптечку.              — Спасибо за заботу, Пай, но всё нормально, — улыбается дружелюбно Гарри. — Лучше не мешать потоки, так сказано в книге. Даже волшебными травами.              — Вряд ли они что-то нарушат, но если ты так считаешь, я встречу тебя с Моной после всего.              — Спасибо, Пай, я пойду к углям.       

Том танцует, приходя в себя, когда круг начинает идти в другую сторону и менять направления. Он выглядывает из-за толпы и видит, как АН по-магловски таскает камни к дороге озера, выкладывая бордюр. Том не отводит глаз, даже когда костёр закрывает вид на АН. Но после, возвращаясь, уже явно появляется результат стараний — путь от воды по берегу к Огниву огорожен.       АН вступает на неё и подходит к валунам с рунами, выдыхает и берёт в руки камень с Молотом защиты, разрывая круг.              — Не надо! — крик Фрая разрывает темноту.              АН сносит волной огня и чёрный силуэт пропадает в выбежавшем на свободу пламени. Том в неверии останавливается, но его толкают и тащат.              «После такого не выживают, — мелькает у него в голове, хотя он сам входил в Кострище дважды. Но поедание АН беснующейся стихией кажется настолько реальным, что Том не может поверить, что тот не превратился в горстку угольков. Том оглядывается, круг расходится. — И никто из них не обращает своего внимания. А они бы и не смогли, с любовью АН к исчезновениям».              Он хочет броситься, понимая, что только он может помочь — он единственный видевший это! — но его не отпускают из разорванного круга. Огонь добирается до воды, и над поляной поднимается пар, который неожиданно окутывает отвлёкшегося Тома.              И больше он не чувствует сковывающие его рук. Он кидается на свет от огня, но не замечает, как по лодыжки с входит в ледяную воду, пока свет исходит из центра водоёма. Он останавливается, оглядывается, щурится, но не видит в сером тумане дальше руки. Его ноги обволакивает закручивающийся дым, а мерцание приближается настолько, что Том понимает — это совсем не Кострище.              Блуждающие огоньки текут к поляне, блестят тем, что можно принять за отражение в водной глади. Том падает, пытаясь отступить, его поражает животный страх. Что-то в них совершенно не так: потусторонний шелест, могильный холод и смертоносный свет оглушает, но он не может закрыть глаз, зачарованно наблюдая за процессией, которая, не обращая внимания на такую букашку, пролетает мимо на берег, а после и на поляну.              Том вспоминает о АН в пламени — огоньки идут к нему, хотят забрать Гарри Без Фамилии с собой. Не Тома. Как под гипнозом, Том, опираясь на руку, заторможено встаёт и следует к тому месту, где раньше горел Кострище, а теперь начинают кружить первые подлетевшие огоньки.              Руку протяни — и он коснётся скопления, но голые пальцы больно запинаются о булыжник ограждения. Он чуть не падает на угли, но его подхватывают дрожащие костлявые кривые руки. Они тянут, помогая переступить. Том поднимает глаза и видит ужасно отвратительное лицо женщины с кривым носом — то ли от природы, то ли от перелома; безумную улыбку тонких губ, не скрывающих ни дёсен, ни щелей между мелкими зубами, стоящими в разнобой; на разном уровне косые чёрные глаза под веками с редкими ресницами и гадкой волосатой бородавкой, мешающей открыть один глаз полностью.              В нос ударяет запах гнили. Том отшатывается, но его принимают в объятья, и он случайно касается грязных жидких волос женщины. Он замирает, все слова и мысли вылетают из головы. Он старается ни одной частью тела не дотрагиваться до неё.              «Это Смерть? Она всё же пришла за ним?! Он так мало достиг, а всё из-за Блэка. Он его убил! Специально!» — он замирает, все слова и мысли вылетели из головы.              — Ох, Том, ты такой крас-с-сивый, — с обожанием скрипит женщина и трётся о его макушку щекой с мелкими белёсыми шрамами. — Вес-ссь в сс-своего гряз-с-сного папочку, — воркует она, гладя худую спину ребёнка. — Я з-снала! З-снала! Они вс-се дураки! Давай, теперь ты можеш-шшь поблагодарить сс-свою мамочку за то, что она позаботилас-ссь о тебе и подарила такую внеш-ш-шнос-с-сть. Перед тобой откроютс-с-ся вс-с-се двери, моя з-с-смейка.              Тома передёргивает и захватывает мелкой дрожью. Он невидяще смотрит в чёрную рваную рясу, скрывающую выпирающие рёбра.              — М-ма-ма? — выдавливает комок переплетённых в горле букв.              — Конечно, малыш-шш, ты з-свал меня, и я приш-ш-шла на з-сов твоей магии. Я з-снаю её. Уз-снала сс-сразу! Чувс-с-ствовала, как она клубилас-ссь у твоей мамочки в животике и поедала мамочку, как из-с-сголодавшаяся кобра. Я ждала так долго. Пожалей мамочку. Она так сс-скучала. Из-с-свинис-ссь.              Том дрожит. Он не испытывает сомнений в том, что это его мать — ни единого. Но он хочет выбраться; чтобы его отпустили; она ушла; забыть об этом, но не может сдвинуться с места. Он не помнит о желании узнать свою родословную, ему противно говорить с этой женщиной.              — Так хотела тебя обнять, моя кровь и плоть. Вес-ссь мой. От пяточек до сс-скальпа. Эти дураки даже не догадываютс-сся, что я сс-соз-с-сдала сс-соверш-ш-шенс-с-ство. Не они, а я! Пус-с-сть ос-с-суждают, сс-сколько влез-с-сет. Они давно сс-сош-ш-шли с-с ума. Никогда не понимали сс-сути.              Дай пос-с-смотреть на тебя, — она отталкивает замершего Тома за плечи, и в них впиваются неостриженные когти с грязью под ними. — Ни единого из-с-съяна. Идеален. Я вс-с-сегда была рядом. Вс-с-с-сегда. Я так горжус-ссь тобой. Даже сс-среди этой гряз-с-си в приюте ты сс-сиял. Даже сс-среди грязи, которая з-саполонила Хогвартс-сс, ты не падаеш-шь духом. Не сс-сдавайс-ся и ис-с-скорени её вс-сю. Найди его в той комнате. Ис-с-сполни сс-своё предназ-с-сначение, мой умный мальчик. Я родила тебя, чтобы ты сс-стал великим. И почувс-с-ствовав наконец-сс твою магию, у меня пропали любые опас-с-сения. Ты идеален, моё сс-создание. Моё… я… рядом…              Тома не отпускает даже, когда туман сходит с его плеч.       

— Я потушу огонь и разгоню ребятню, — кивает Фрай, очищая рану и передавая Гарри в руки Моны, сразу прикладывающей листик, поверх которого, вопреки разуму, наносит мазь. — А ты, буди своего вампира и тащите себя по койкам! Все слышали! Все по домам! Парами! Давайте-давайте, просыпаемся!       — Какой важный, — хмыкает Алфард, но не может сдержать ухмылку: видимо, Фрай плох в исцелении, поэтому пытается быть нужным хотя бы так.              Гарри встаёт, чтобы проверить поляну и встретиться с Мини и её другом Уархатом, чтобы вместе пойти наконец в башню Гриффиндора и поспать хотя бы пару часов до занятий.              — Твои письмена просто изумительны, — Гарри натягивает шляпу так, что девочка, выше его на голову, не видит ни укус, ни его глаза.              — Будто ты сомневался, сопляк, — тормошит третьекурсница его за плечо. — Твой Огнище тоже ничего!              — Я только поддерживал, это всё Пай.              АН махает Фраю, который тушит угли, кивает Алфарду, поднимающего за руку ошарашенного Тома, прощается с другими студентами, и они расходятся каждый за своими светлячками, своей дорогой и к своему потайному пути. Новые, лживо очищенные и до эйфории вскружённые сырой магией.              — Кто же к тебе пришёл? — вздыхает Алфард.              Том не врёт, но и не говорит.