бездна бездну призывает

Король: Филиус Флитвик Том часто видел низенького старшекурсника с острыми зубами и чёрными глазами в библиотеке, показавшего великолепные результаты СОВ и явно стремившегося к таким же оценкам на ТРИТОН. Его уважают даже чистокровки, иногда судача, чья же кровь сильнее: полугоблина или полукровок. Им не хотелось иметь дело ни с теми, ни с другими: Флитвику они бы не дали даже палочку из-за гоблинских восстаний, а маглорождённым из-за их невероятной глупости. И все они для них были грязнокровками.       — Они терпят его только потому, что без палочки он всё равно разорвёт их на части, — как-то сказал Алфард. — Как думаешь, он так хорош из-за магического таланта или гоблинской кровожадности?       Том знал, что ему нужно быть хотя бы чистокровным, чтобы выжить среди этих людей. Его поддельная родословная висела над ним, как Дамоклов меч.       А ещё Том слышал, что Флитвик готовится ко дню рождения, что объясняло шушуканья когтевранца Фрая со всеми подряд: от первокурсников до привидений, благо знакомых у него хватало, как пикси на чердаке.       Слагхорн даже расстроился, когда его любимый выпускник с седьмого курса не пригласил на вечеринку студентов. Естественно, АН, в отличие от профессора, всегда в почёте. Он пробрался в компанию именинника — неизвестно как, но с лёгкостью, будто так и было заведено.       Однажды даже Том стал свидетелем невообразимого — АН показывал и поправлял движения палочки самого Флитвика, трёхкратного победителя Дуэльного Клуба и самого умного выпускника за долгие годы.       — Кажется, я понимаю, почему он всем нравится, — задумчиво озвучивает мысли Тома Алфард. — Он нашёл подход к каждому, исключая Слизерин. Это предвзятость или страх?       — Обычное высокомерие грязнокровок, — отвечает на риторический вопрос Том, наблюдая, не в силах вспомнить заклинание, которому обучает АН семикурсника и запомнить движения АН.       Мог ли он, Том, не знать этого заклинания, как, возможно, не знал его Флитвик?       Первокурсника эго выше него. — Мы приглашены, — как-то говорит Лукреция, — но я не думаю, что стоит появляться там, где есть Уизли, — она кусает яблоко с безразличием. — Да, туда придут многие антисоциальные личности; вряд ли вечеринка настолько блестящая, как о ней говорят, — намекает на Фрая и остальных студентов непрезентабельных факультетов или родов. — Вы, конечно, не обязаны поддерживать нас; вы ещё первокурсники и не задействованы в политической и общественной жизни семьи, но вы должны обещать, что не наделаете дел, никак не посрамите нашу фамилию, устанавливая modus vivendi с этим безмозглым ублюдком или любым другим.       — Я всё ещё помню, как тётю Седреллу ругали Отцы семьи из-за него. Нет ничего хуже, чем быть с ним в одном помещении, — огрызается Алфард, и Реддл впервые видит его настолько яростным, а после — будто всё стихает; в нём проявляется черта Блэков — холодный расчёт. — Если тётя Седрелла опозорилась из-за Уизли, мы не повторим её ошибок.       — Это мой первый выход в свет. Естественно, я обязан прийти, — отказывает он Блэкам впервые за всё время. — Чем раньше мы будем появляться на таких мероприятиях, тем чаще нас будут приглашать на них, а это всегда плюс. Поэтому прости, Лукреция, Алфард, но я должен присутствовать на нём.       — Ты прав, Том. Я не должна на вас давить. Вы с Алфардом обязаны присутствовать, но будьте осторожны. Флитвик всё-таки полугоблин; насколько бы высокоразвитым он ни был, в его генах осталась кровожадность и жестокость.       Тому всё ещё интересны гоблины.       — Хотя нет, мы идём, но не для веселья, — меняет решение Лукреция, переглядываясь с блондинкой с третьего курса и единственной «подругой» вне Блэков, соперницей Розье. — Нужно поговорить с мистером Флитвиком о кое-чём. И отец велел присмотреться к нему, — всё ещё высокомерно, но по-сестрински кивает она. — Я пойду. Удачи на уроках, малыши, — она мягко улыбается Тому и Алфарду, поднимаясь с диванчика в гостиной Слизерина и уходя за Розье с Эйвери.       — Но у меня всего три новых мантии в этом году! Отец продал поместье в Девоне, — закатывает глаза Алфард перед Томом. — Гринготтс теперь требует залог даже для наследников Священных Двадцати восьми!       

Во Всякой Комнате у пластинки Луи Армстронга — подарком от Фрая — приглушают звук, оставляя «Когда Святые маршируют» течь неторопливой мелодией на фоне:       «Когда луна заалеет от крови,       О, Боже, я хочу быть в их числе,       Когда все святые зашагают маршем». — Приветствую вас! — выходит вперёд третьекурсник Скиттер, везя за собой тележку официанта с покрытым скатертью бесформенным подарком. — Флитвик, я тоже пришёл не с пустыми руками на твой День рождения. Это называют диктофон у нас, в мире маглов, — он сдирает ткань со странного аппарата с металлическими катушками, а Том хмурится. — Я хочу подарить свой проволочный рекодер, который записывает голоса, — подмигивает Скиттер со всей бешеной харизмой, что у него есть, — нашему горячо любимому Флитвику, который никогда не отказывал мне в интервью, — смеётся мальчик. — И чтобы показать, как он работает, я записал обращение от тридцатого сентября премьер-министра магловской Британии Чемберлена. Это твоя первая звуковая запись, поэтому я решил, что будет правильно подарить тебе хорошие новости! У нас это обращение называют «Мир для нашего времени». Оно действительно поднимает дух и настрой! Этого я тебе и желаю, мой друг! Прошу! — он включает кнопку, и проволока начинает шуметь.

— «Сегодня утром, — звучит Чемберлен, голос которого Том узнаёт из утренних сводок BBC по вечной торжественности и длительным паузам, — у меня состоялся ещё один разговор с канцлером Германии, господином Гитлером, — сквозь перерывы звучит речь и лёгкий шум диска, — и вот документ, на котором стоит его подпись, а также моя, — на аэродроме Хестон, где Чемберлен демонстративно размахивал подписанной накануне резолюцией, собравшиеся кричат и аплодируют. — Некоторые из вас, возможно, уже слышали, что в нём содержится, но я хотел бы просто зачитать его вам.       «Мы, фюрер и канцлер Германии, а также премьер-министр Великобритании, — читает он с выражением и гордостью, — сегодня состоялась ещё одна встреча, и мы пришли к соглашению. Признавая, что вопрос англо-германских отношений имеет первостепенное значение для двух стран и для Европы, — кто-то поддакивает и согласно мычит, — мы считаем соглашение, подписанное прошлой ночью, и англо-германское военно-морское соглашение символизирующими желание наших двух народов никогда больше не воевать друг с другом снова», — вновь слышатся рукоплескания и восторженные слова».       «Мои дорогие друзья, это второй раз в нашей истории, когда из Германии на Даунинг-стрит, — уже у дома № 10 на Даунинг-стрит делает выводы Чемберлен: — возвращается мир с честью и достоинством. Я верю, что это мир для нашего времени. Мы благодарим вас от всего сердца, — голос шипел, как змея, вырываясь из проигрывателя. — Теперь я рекомендую вам пойти домой и спокойно поспать в своих постелях».       Маглокровки радостно чокаются безалкогольными напитками, пока шокированные устройством и новостями чистокровные переглядываются. Обещание магловского мира даже на них ложится приятным послевкусием от вечеринки, а Том вспоминает все тихие слова о войне на материке, о социал-националистах и коммунистах, об шпионах и об учениях с противогазами и не может себе представить, что это всё было так легко закончить.

Фрай, стоявший за Томом, однако, не пылал оптимизмом, говоря тихо Макгонагалл:       — Маглы поверили, что Гитлер остановится? Он говорит, это не кончится на мирном договоре.              Том оборачивается на давно запримеченную лохматую макушку — и видит лицо старца. АН словно мгновенно постарел до возраста вне времени. Прозрачная тень лежит на его лице, выявляя мимические морщины, которых раньше не было, — следы внезапно прожитых десятилетий. Казалось, его жизнь сократилась до минут. Что он просто перестанет дышать и закроет тяжёлые веки, став пылью.       АН в мгновение перестал быть заметным, будто вычеркнул себя из реальности. Теперь его видел только Том. И Том понял — мир действительно больше не будет прежним, а АН никогда не был тем, кем хотел казаться. Детство в этот момент, серое, но светлое, замерирает, и оно больше никогда не продолжит путь, будто свалившись в бездну.       Ни для АН — осиротевшего и одинокого в кругу радостных студентов.       Ни для Тома — ощутившего на кончиках пальцев и языке движение вековечных песков.              Макгонагалл кивает другу:        — Чемберлен трусливо отдал Гитлеру Судетскую область Чехословакии. Министерство последует его примеру в вопросе Гриндевальда.       А граммофон уже громче напевает:              «Когда владыки научатся плакать,       О, Боже, я хочу быть в их числе,       Когда все святые зашагают маршем». АН заставляет себя улыбнуться Стебль, присевшей рядом. Но его глаза остаются пустыми, как у человека, знающего дату собственной казни. Он подзывает к себе Фрая и что-то шепчет ему. Тот кивает, Стебль бледнеет, а Фрай проталкивается сквозь толпу и, окликая Флитвика, ведёт его к АН. Они отходят от толпы во внешний дворик. Том бросает Алфарда и будто за крючок, как рыба, плывёт за ними.       — Эта запись не для больших масс, — холодно говорит АН. — Пятое октября. Палата общин. Ты поймёшь. А если захочешь что-то с этим сделать — найди меня.              Будто АН так легко найти.       

Том спешит. Ему жизненно необходимо найти Скиттера и он выхватывает его из толпы ребят рядом с близнецами из Хаффлпаффа и Рейвенкло.       — Откуда оно у тебя? Диктофон.              Скиттер хмурится, но отвечает нахальному мальчишке, обожая говорить о работе своего отца.              — Мой папа работает в информационном агенстве Reuter. Я всегда получаю новости первым, вне зависимости от способа их передачи. А что?              — Ты слушал радио пятого октября? Что там было?              — Просто Заседание Палаты общин. Третий день дебатов о Мюнхенском соглашении, а что? — усмехается Скиттер, хитро щуря один глаз.              — О чём там говорилось? — нетерпеливо дёргает за мантию Скиттера, путаясь в масках, и ведя себя по-детски мило, как с потенциальными родителями.              Скиттер закусывает губу и проводит по укусу языком, что-то решая.              — Ну, можно сказать, что Черчилль отказался от поддержки политики правительства и выступал сорок пять минут. Но Консерваторы всё равно воздержались. Триста шестьдесят шесть против ста сорока четырёх — подписание поддержали.              — У тебя есть запись? Что именно он сказал?              Скиттер усмехается.              — Цитирую, малявка, самую сильную часть его аллокуции: «Это уговор немецкого диктатора пробовать блюда поочерёдно, а не жадно захватывать всё сразу со стола». Но я могу дать тебе магловскую газету, там, правда, только вырезки, но хоть что-то. Хотя… у папы, наверняка, есть запись…              — Я как раз хотел попросить её у тебя, — прерывает Скиттера Флитвик, стоя за спиной Тома, ниже на пару голов.              — О, конечно, для тебя — всё, что угодно, только не забывай меня, когда станешь профессором, — улыбается Скиттер, пожимая руку Флитвика. — А ты… я пришлю тебе газету, тебя как зовут?              — Том Риддл.              — Да ладно, — хрипит Флитвик, махая рукой, — давайте послушаем вместе, нужно поощрять тягу к знаниям у молодого поколения.              — Да что там такого? — вздыхает Скиттер, скрещивая руки на груди. — Не заставляй меня сожалеть о непрогулянных уроках ради записи. Неужели я просчитался, ограничившись только на статьёй газеты?              — Ничего важного, просто интересно, что сказал этот Черчилль ваш против такого замечательного решения, — улыбается клыками Флитвик, и Тому становится не по себе. — Ты, Том? Придёшь завтра после ужина сюда?              Том медленно кивает.              — Я приду.