бездна бездну призывает

Перл творения: Хогвартс-Экспресс Желание стать префектом зародилось мгновенно после того, как Том увидел их величественный вид и почувствовал неоспоримую власть.       Парень с невероятно свежим, выспавшимся и здоровым лицом, лаймовыми волшебными глазами и пушистыми волосами пшеничного цвета, лежащими набок, мягко улыбается. И если бы Том не практиковался с зеркалом перед «показами» новым родителям, то не смог бы раскусить эту лживую и нарочито милую маску.              Но это не отталкивает. Том, наоборот, приосанивается и состроил такой же невозмутимый вид — с вздёрнутым носиком, с улыбкой с ямочками и с белоснежными ровными зубами, доставшимися от отца и от ежедневных водных ритуалов.              — Всё в порядке?              — Да…              — Розье, Паскаль, — ласково кивает.              — Да, Розье, спасибо.              — Я староста Слизерина, префекты в последнем вагоне. Если что-то случится, идите сразу туда, — Том кивает и молча принимает к сведению. — Тогда удачной поездки.              — И вам.       

Том выдыхает, когда купе покидают, и с новым рвением принимается читать «Руководство по трансфигурации для начинающих». Помимо вполне однозначных и интуитивно понятных чар, трансфигурация захватила разум Тома как наука, полная тайн и оговорок, но в то же время логичная и стройная, в отличие от религиозных уроков приходской школы.       Однако Дамблдор вполне чётко дал понять, что теперь творить магию в приюте наказуемо — с палочкой и без неё, что оказалось катастрофой.              Это похоже на наказание? Том точно ничего не делал Дамблдору. Он либо из тех, кто обижается за других «бедняжек», либо из взрослых, ненавидящих детей.              Но Том всё равно приобрёл кое-что, помимо учебников, мечтая испытать её в поезде. Подержанная «Тысяча рецептов трансфигурации и чар на все случаи жизни от Беатрис Бомелиус» действительно имеет множество превращений — от цвета стен до праздничных ритуалов.              Целый том информации в тысячу страниц, с потрёпанной тканевой обложкой и со стёршимся названием.              Обряд не обряд, но проглотить учебники и впитать всю информацию до инициации Тома ничто не остановит. Он снимает сорочку, накидывая потрёпанную подержанную мантию из магазина «Из рук в руки» на плечи.              С пожелтевшей рубашкой из приюта всё идёт легко. Он поглядывает в учебник чар только из перфекционизма. Репаро выглядит достаточно простым, и Том видит сухие слова насквозь, чувствуя смысл сказанного, подкреплённый книгой рецептов. Если он хочет восстановить первоначальный вид ткани, необходимо думать не о починке одежды, а именно о возвращении волокна к гладкости.              — Филум, — с проникновением вдыхает, — Репаро.              Живя однажды у обанкротившегося алкоголика-врача, Том своровал крошечный словарик латыни, на который тот ставил стаканы, заменив его на энциклопедию кожных заболеваний. Тот ничего не заметил, даже когда Том своровал и эту книжку.              В Вуле не было книг, зато они были у богатых, поэтому жадность Тома не подвела даже тогда, когда он заприметил валяющуюся в грязи газету, а после перечитывал экономическую и политическую колонки по десятому разу.              А в приюте за этот месяц он перевёл все заклинания. Беатрис Бомелиус предлагает чинить ткань и даже структуру волокна. Том думал об этом, и, будь это его заклинание, оно бы работало похожим образом.              Под его магией ткань медленно обновляется: затягиваются стрелки и вытягиваются петельки, укрепляются потёртости. С хлопком то тут, то там воздух темнеет от пыли и грязи вылетающих не отстирывавшихся пятен.       

— Колорум маргарита! — с большей энергией дотрагивается до рубашки и выбеливает её до аристократичного жемчужного оттенка.       Гордость от получившейся трансфигурации затопляет, и Том тонет в этом чувстве.              — Колорум аргентиус, — касается пуговиц одну за другой, повторяя, пока каждая из них не заблестит серебром.              Том тревожно бросает взгляд на занавешенную дверь и быстро скидывает мантию, которая прикрывает голое худое тело со слегка выпирающими кончиками рёбер и ключиц на бледной коже.              Новая сорочка сидит свободно, поэтому Том рискует, изменяя форму прямо на себе, практикуясь сначала на свечке из светильника купе.              — Редукцио, — распробует чётко по буквам.              Он контролирует влияние своей магии на размер, вливая её равномерно и повсеместно, водя палочкой узоры по груди и талии, рукавам и воротничку. Покрутив руками и проверив плечи, он кивает своей ожидаемой победе.              — Приемлемо, — комментирует про себя.              Том перевоплощает и мантию — в насыщенно-чёрную, с изумрудными пуговицами, подгоняя по своим длинным ногам и узким бёдрам.       

Дверь щёлкает и снова открывается. Том настороженно и враждебно оглядывается. Три книги раскрыты на разных разделах преобразования и зачаровывания одежды. Волосы взлохмачены переодеванием. Палочка в руке искрит неотработанным заклинанием жёлтого цвета.       — Простите, тут не занято?              Том оценивающе разглядывает темноволосого гибкого, но не худого мальчика, вспоминает, что даже АН успел к кому-то прилипнуть, и улыбается.              — Том Марволо Реддл, — приглаживает волосы в укладку, которая выходит легко, как всегда.              По лицу прислонившегося у косяка мальчика скользит ухмылка. Он отталкивается, вставая ровнее, и пожимает протянутую руку.              — Блэк. Алфард Блэк. Ты колдовал? Разве это был не второй курс?              — Я не уверен, на каком курсе Хогвартса изучают эти чары, — лжёт (или практически лжёт) Том. Рецепты Беатрис Бомелиус несложные, особенно после прочтения учебников и теории.              — Тебя кто учил, Реддл? — беззлобно, по-собачьи наклоняет голову. — Сиблинги или репетиторы?              Том остро впивается глазами в чужие заинтересованные. Они цвета, описанного в книгах, но редко наблюдаемого в Лондоне — небесно-голубого. И Том не видит ничего, кроме детского любопытства, поэтому решает не врать и просто не договаривать.              — Я не люблю посторонних, мне нравится изучать всё самостоятельно.              — А если ты что-то не понимаешь? — удивляется мальчик.              — Такого не бывает.              — Ты, наверное, очень вдумчиво читаешь. Тил тоже постоянно в книгах, — он задумчиво окидывает взглядом раскрытые учебники на столике, — но, готов поклясться, он и в половину не понимает всего прочитанного. Знаешь Тила? — он замечает мотание головой и кивает сам себе. — Да, я тоже впервые увидел тебя, ты, наверняка, не знаешь нашу компанию.              «Нашу» режет что-то под сердцем. Какие-то невидимые нитки — Том и не знал об их существовании, — натягиваются после упоминания этого Тила, и тяжесть обрушивается в желудок Тома. Из-за отца у него не было «наших» и «своих».              — Субтилитас Гринграсс. Он только хвастается и влезает: «Ты не так взмахиваешь» или «У тебя не тот настрой», «надо так… сяк», а сам даже искры не может выжать из палочки. Она у него, видите ли, от мамы. Но ты не думай, он хороший. Ему это и не нужно, он уйдёт после пятого курса учиться на законодателя. Вот там он всем и скажет, как надо. Отец его, конечно, хочет, чтобы он перенял бизнес — кто бы не захотел, — но я считаю, что раз ему так нравятся эти правила — пускай.              Том только кивает и даже не смотрит, собирая свои книги в рюкзак на плечо. Алфард кажется ребёнком, но очень полезным, поэтому он проявляет к нему сдержанную заинтересованность.       

— А ты, Реддл? Какие предметы тебе нравятся?       — Все.              — А в особенности? Не может же всё нравиться одинаково.              — Всё нравится.              — А что ты ненавидишь?              Том замирает.              Всё.              — Это тебя не касается.              — Прости, я не это имел в виду. Просто, если бы ты сказал, что ничего не ненавидишь, я бы подумал, что ты врёшь. Это не так уж и хорошо, конечно. Но ненавидеть что-то — нормально?..              — А ты? — прерывает его оправдания.              — Ч-что? — теряется Алфард, сжимаясь от неловкости и пытающего, прожигающего взгляда Тома.              — Что ненавидишь ты?              — А. Кх… хех, — он вновь рассматривает мальчика Тома, с магловской фамилией, явно не из их круга. — Это неинтересно. Я люблю квиддич. Люблю бить по мячу. Я, конечно, не тяну на загонщика, да и Бурга — сестра — понастойчивей меня будет. Я бы попробовал охотником, но я всегда отвлекаюсь на мяч, а ты же знаешь, охотникам нужно концентрироваться на кольцах…       

Алфард Блэк — находка для шпиона какого-нибудь коммуниста, о которых перешёптываются на рынке и выступают на площади. Если бы Статут Секретности спал, Том бы подумал на Блэка — естественно, Том сразу же прочитал, почему мир волшебников так хорошо спрятан. И, если честно, он разозлился: если бы не этот закон, Том бы не жил в грёбанном приюте, его бы не донимали маглы, и он бы знал с самого начала, к какой великой расе он принадлежит.       Блэк же рассказывал о квиддиче, о сиблингах и кузенах, о знакомых ему первокурсниках, о глупых оборотнях — борьба с ними выматывает его отца сейчас больше всего, и его отец, Поллукс, мистер Блэк, точно должен получить Орден Мерлина.              Том говорит редко, только когда Блэк вспоминает о собеседнике и осторожно задаёт вопросы.        Блэк — хитрец и лгун. Блэк протаптывает сердце и душу Тома, и Том это чувствует, и ему это не нравится. Это противно, будто прикосновения рук — может, и не грязных, но с чужой микрофлорой — к органам. Блэку наплевать, сколько бы он ни притворялся озабоченным чужим комфортом.       Тому хочется вывернуть ему руки и засунуть пальцы в глотку, чтобы он почувствовал это на себе.              Что этот Блэк хочет выведать, Том не знает, и его бесит это непонимание.        — Но я слышал, у нас есть особенный новенький, из магловского приюта, можешь себе представить? — Том настороженно поднимает глаза от книги. — Это же скандал!       «Особенный? Вздор».              — У него нет фамилии, но моя тётушка Дорея, которая провожала нас, жената на Чарлусе Поттере, и сказала, что он очень похож на мужа в юности и его кузена Генри. Слухи, конечно, пойдут неслыханные!              «Будто он кому-то нужен».              — И хочешь кое-что интересное? Селвины пришли проводить Шафик на первый курс, но Серин — младший Селвин — как раз с этим особенным всю встречу проболтал.              «С сиреной?»              «Проболтал?»              «Почему именно АН замечает первым магических существ?!»        Алфард продолжает рассказывать что-то о том, как пытался на каком-то банкете подружиться с этой сиреной, но так и не смог его растормошить, а Том даже не подумал, что сирены вообще-то должны петь, потому что его мир где-то потерялся.       Словно мозг и ощущения остались там, на перроне или на этих замечательных полях севера Англии и Шотландии, которые бы Тому точно понравились, но он словно даже видеть не мог.              АН стал особенным только из-за отсутствия фамилии.              АН познакомился с сиреной, хотя вряд ли имел язык в приюте и своё лицо.              АН ничем не заслужил магию.              АН не может иметь семью, не может быть лучше Тома, мать которого сдохла.              Должно быть ещё что-то. Если даже у Абсолютного Ничтожества есть семья, то и у Тома она обязана присутствовать. Тем более магическая.              Может быть, отец не мёртв? Может быть, он не знает о Томе, думает, что мать сбежала, и даже представить не способен, что та заперла его сына в серой дыре?              Если у какого-то АН есть вероятность, у Тома обязано быть безусловное, идеально продуманное существование.              Даже если выдуманное им же.       

— Так ты знаешь его? Я видел, как вы болтали перед входом на платформу.       — Нет. Он выглядел потерянным и жалким, я подсказал ему правильную дорогу, — Том замечает слегка дёрнувшуюся бровь. — Если он, правда, из магловского приюта, должен ли был я столкнуть его на рельсы?              Блэк расплывается в оскале. Том всё сказал правильно.              — Да, моя сестра Вальбурга так визжала из-за того, что бесфамильный сирота-грязнокровка будет учиться в Хогвартсе, что мне пришлось сбежать. Уши до сих пор закладывает. Он, наверное, даже за столом сидеть не умеет. Как думаешь, он впервые надел одежду?              — Думаю, мы скоро это узнаем.