Академия Нулевого Резонанса

Ночь в академии не была полностью тихой. Тишина здесь в принципе не существовала как состояние. Она лишь притворялась, натягивая на себя маску покоя, пока под ней постоянно что-то жило, дышало, шевелилось. Гудела вентиляция в стенах — неисправная, наверное, потому что ритм у неё был неровный, с перебоями, будто она тоже уставала под утро. Где-то этажом ниже скрипнула дверь — и тут же затихла, словно кто-то вышел и сразу передумал. Общежитие изнутри больше напоминало небольшие квартиры, чем стандартные студенческие комнаты, и это создавало странное ощущение двойственности — будто тебя поселили не просто учиться, а жить здесь неопределённо долго, пока ты не станешь частью этого места. Одна спальня, две кровати, общая маленькая кухня лишь для самого необходимого — в общежитии была и главная кухня на первом этаже, но эта, личная, создавала иллюзию хоть какой-то домашности. Компактная ванная комната — всё выглядело достаточно удобным, продуманным и даже уютным в своей сдержанности. Светлые стены, минимум мебели, никаких лишних вещей — функционально, чисто, почти стерильно. Но было одно «но». Слишком много дверей оставались закрытыми. Слишком много «квартир» пустовало. Студентов было мало, но их всегда селили по двое — старались никого не оставлять одного, будто одиночество здесь было не просто нежелательным, а опасным. Будто оно могло что-то притянуть — что-то, что питалось именно тишиной вокруг человека. Но даже так этажи выглядели полупустыми. И всё же среди всего этого была одна вещь, которая стабильно ломала любую иллюзию ночной тишины. И эта вещь была Годжо. Юта лежал на кровати, глядя в тёмный потолок, который казался ближе, чем был на самом деле. Свет был выключен, коридор давно затих, ночь уже перевалила за полночь, ближе к двум, и организм должен был сдаться, должен был просто выключиться. Усталость была физической — после вечернего выхода тело ещё помнило напряжение, плечи ныли, ноги гудели, — и он чувствовал, как сознание медленно погружается в то состояние, когда мысли становятся мягкими, размытыми, готовыми раствориться в темноте. И он, возможно, даже заснул бы, если бы не храп. Громкий. Ровный. Абсолютно бесстыдный. Юта медленно повернул голову в сторону. На кровати слева от него спал Годжо. И спал он так, как умел только он, — полностью игнорируя любые правила нормального сна, включая элементарное уважение к чужому. Его поза была настолько абсурдной, что Юта на мгновение даже забыл о храпе — просто смотрел, пытаясь понять, как человеческое тело вообще может так выглядеть в состоянии покоя. Годжо лежал по диагонали, будто кровать была для него слишком маленькой. Одна рука свисала вниз, почти касаясь пола кончиками пальцев, другая была закинута куда-то за голову под невозможным углом, одеяло давно сбежало и лежало скомканным где-то в углу у стены, а подушка… подушка оказалась под его ногами, и, судя по выражению лица — насколько его можно было разглядеть в темноте, — его это абсолютно устраивало. И самое абсурдное — он не падал. Вообще. Будто левитировал во сне, и гравитация просто отказалась иметь с ним дело. Юта вспомнил свою первую ночь здесь. Четыре месяца назад, в начале лета, когда его только привезли в академию — ближе к полуночи, измотанного, дезориентированного, ещё не понимающего до конца, что с ним делают и имеет ли он право здесь находиться вообще. Его подселили к Годжо — тот жил один, как король, потому что находился в академии с детства и ему предоставили отдельные «покои» до начала первого курса обучения. Юта помнил, как открыл дверь — тяжёлую, отворившуюся с тихим низким скрипом, — и замер на пороге. Потому что то, что он увидел, было не просто странно — это было что-то на грани физического абсурда. Годжо лежал в той же позе — по диагонали, руки и ноги раскиданы так, словно он падал с большой высоты и застыл в полёте. Одеяло было на полу уже тогда, подушка — под ногами. Рот открыт, футболка задрана наполовину. Юта тогда стоял в дверях несколько секунд, молча глядя на эту картину, пытаясь найти хоть какое-то логическое объяснение. Но логика просто не выдержала и тихо вышла из комнаты, оставив его наедине с этим зрелищем. Он аккуратно прикрыл дверь, прошёл на крохотную кухню, нашёл там узкий стул — неудобный, с жёсткой спинкой, — и устроился в нём. Так и провёл свою первую ночь в академии: не спал почти до утра, смотрел в окно на незнакомое небо и пытался убедить себя, что всё это — реальность, в которой ему теперь придётся жить. Но даже это — поза, разбросанные вещи, левитация в воздухе — не было самым худшим. Самым худшим был храп. — …как так вообще можно… — возвращаясь из воспоминаний, тихо пробормотал Юта, прикрывая глаза рукой. Звук был такой, будто где-то рядом стабильно работал старый двигатель — ровно, глубоко, уверенно, без единого намёка на стыд или желание стать тише. Он заполнял комнату целиком, вибрировал в стенах, отражался от потолка, и не было ни одного места, где можно было бы от него спрятаться. Юта перевернулся на спину, натянул подушку на голову, прижал её руками с обеих сторон. Не помогло. Вообще. Звук проходил сквозь ткань, сквозь пальцы, сквозь сам череп — и резонировал где-то внутри. — Я когда-нибудь его задушу, — приглушённо сказал он в подушку, и в этом не было ни шутки, ни особой агрессии — лишь усталая констатация факта. Голос прозвучал ровно, даже буднично. Храп даже не изменил ритма, словно это был официальный ответ. Мол, слышал я уже это, и не раз. Юта медленно выдохнул, пытаясь успокоиться. Воздух вышел рваным — не из-за злости, а из-за усталости, которая уже переходила в какую-то другую стадию, почти философскую. Хорошо. Просто засни. Игнорируй. Перестань слушать. Он закрыл глаза, попробовал сосредоточиться на собственном дыхании — вдох, выдох, медленно, ровно… Но мозг уже отказывался сотрудничать, потому что мысли, как всегда, нашли другой путь. Они не хотели молчать. Они никогда не хотели молчать — особенно ночью, когда все внешние раздражители отступали и оставался только он сам. И то, что он носил в себе. Юта открыл глаза. Взгляд снова упёрся в темноту, но теперь он смотрел не в потолок — глубже. Куда-то внутрь себя. Это не было случайностью. Не показалось. Та женщина — он видел её глаза. Она смотрела прямо на проклятие. Не сквозь, не мимо — прямо. Реагировала на его движения, на его форму, на то, как оно наклонялось к ней. Её взгляд… он помнил его слишком хорошо. Обычные люди ведь не должны этого видеть. Им же говорили — не могут. Так? Это было одним из первых правил, которое им буквально вбивали в голову. Не объясняя, не обсуждая, не позволяя сомневаться. Потому что если люди видят — они боятся. А страх порождает новые проклятия. Каждый свидетель — это потенциальный источник новой угрозы, нового существа, которое родится из его ужаса, из его беспомощности, из его неспособности понять. Замкнутый круг. Из которого нет выхода — есть только стирание памяти , только забвение. Юта медленно сжал пальцы, чувствуя, как напрягаются сухожилия. Кожа на костяшках натянулась, стала чувствительной. Тогда почему она?.. Он перевернулся к стене. Храп никуда не делся. — Пфф… да серьёзно… как можно так громко… — пробормотал он уже без злости, почти машинально, как человек, смирившийся с неизбежным. Он прикрыл глаза. Он привыкнет. Должен. Его привезли сюда чуть больше четырёх месяцев назад. Сейчас уже прошёл месяц первого семестра обучения — месяц лекций, тренировок, коротких выходов за барьер и долгих вечеров, когда он просто сидел у окна и смотрел, как сгущается темнота над полем. Он уже привыкал к системе — к расписанию, к правилам, к сенсеям, к тому, как надо докладывать после зачисток. Яга-сенсей оказался суровее, чем казалось сначала, но в его суровости было что-то надёжное — как в стене, на которую можно опереться, даже если она жёсткая. Однокурсники были нормальными. Но он до сих пор не знал, как бороться с храпом Годжо. И, если честно, не знал, как бороться с самим Годжо. Тот был как погода — непредсказуемый, изменчивый, то солнечный до абсурда, то внезапно холодный, и никогда нельзя было угадать, что случится в следующую секунду. Он мог шутить так, что ты едва не задыхался от смеха, а мог бросить одну фразу, которая оставляла после себя холодную пустоту. И ещё меньше Юта понимал, как жить со своей силой. И он боялся не проклятий. Он боялся себя. «А что, если я всё-таки стёр больше, чем нужно? Она говорила что-то про дочку… а вдруг она больше не вспомнит её? Посмотрит на своего ребёнка как на чужого?..» Мысль была холодной, острой — она пришла не постепенно, а ударила сразу, как удар тока. Юта почувствовал, как в груди что-то сжалось, — не физическая боль, а та особенная, внутренняя, которую невозможно растереть или выдохнуть. Он слишком хорошо знал, что значит потерять кого-то. И мысль, что он мог сделать это с кем-то другим — пусть даже случайно, пусть даже на секунду, — была невыносимой. Он боялся того, что случится, если он потеряет контроль. Снова. Юта тихо выдохнул — медленно, контролируемо, пытаясь вместе с воздухом выпустить напряжение, которое снова начало собираться в плечах. Мысли начали размываться, терять чёткость, медленно тонуть в усталости. Образ женщины стал менее резким, будто его отодвинули дальше, за тонкую плёнку сознания. Черты лица уже не держались — остался только общий силуэт, размытый, как отражение в воде, в которую бросили камень. Напряжение в теле постепенно спадало, мышцы тяжелели, дыхание выравнивалось — медленнее, глубже, спокойнее. И в какой-то момент он почти провалился в сон. Та самая секунда, когда реальность начинает смешиваться с образами, когда звуки становятся частью сновидений, а не мира вокруг. И именно тогда храп исчез. Резко. Полностью. Юта открыл глаза. Тишина ударила по ушам почти болезненно. Она была неестественной после того постоянного шума — слишком чистой, слишком пустой, будто кто-то вырезал звук из реальности одним движением. Даже вентиляция в стене замолчала. Даже ветер за окном — или он был до этого? — перестал давить на стекло. Юта замер. Прислушался. Будто сама эта тишина была подозрительной. Так тихо не бывает — не в этом месте, не в этот час, не после того, как твой мозг только что привык к постоянному грохоту. — …что такое?.. — едва слышно прошептал он. Прошло несколько секунд. Сердце успело сделать три удара — слишком громких, слишком чётких в этой пустоте. И вдруг — ГХРРРРРРРРХ — Ещё громче, чем до этого. Словно кто-то специально решил наверстать упущенное, с удвоенной силой, с какой-то даже обидной старательностью. Звук был такой мощный, что Юта готов был поклясться — оконное стекло едва заметно вздрогнуло. Он резко стиснул зубы, чувствуя, как напрягается челюсть, и уткнулся лицом в подушку — на этот раз с обеих сторон, прижимая её к ушам с отчаянием человека, пробующего последний доступный метод. — Да чтоб тебя… — глухо пробормотал он, и в этот раз в голосе уже появилась настоящая, усталая безысходность. Храп продолжился. Ровный. Уверенный. Абсолютно довольный собой. Юта медленно провёл рукой по лицу — от лба до подбородка, растирая кожу, будто это могло стереть усталость. Потом задержал ладонь на глазах, надавливая пальцами на веки, пока перед глазами не поплыли цветные пятна. — Сука… это какой-то отдельный тип проклятия… — тихо сказал он в пустоту. Годжо в ответ храпел так, словно соглашался. Будто это и был его ответ — ровный, глубокий, безупречно стабильный. Юта больше не пытался бороться. Просто выдохнул — долго, медленно, чувствуя, как воздух выходит из лёгких тёплым потоком, — и позволил телу наконец сдаться. Храп остался, но мозг перестал за него цепляться, будто принял его как неотъемлемую часть этого странного, перекошенного мира. Как шум дождя. Как гул вентиляции. Как что-то, что просто есть, и с этим ничего не поделаешь. И в этот раз сон всё же пришёл. Медленно. Неровно. Но достаточно, чтобы он наконец отключился. Последнее, что он почувствовал, — как тело стало тяжёлым, точно его вдавило в матрас, а звуки вокруг превратились в далёкий, почти музыкальный гул, в котором уже не было ничего раздражающего.

***

Сон был хороший. На самом деле, очень хороший — из тех, где ты словно плывёшь в чём-то тёплом, без единой мысли, без единой обязанности, и даже ощущение собственного тела становится чем-то необязательным. Годжо любил такие сны. Они случались редко, обычно после миссий, когда даже его резонанс выдыхался до приятной пустоты. А потом сквозь эту тёплую, вязкую тишину, как нож сквозь масло, ворвался голос: — Бля… Где-то далеко. Чужой, раздражённый, злой. Годжо даже не пошевелился. Он ещё не проснулся — просто позволил этому звуку стать частью сна, как позволяют дождю стучать по крыше. Мозг лениво распознал голос — Юта, младший, вечно напряжённый, — и сразу же отбросил его как неважный. Юта всегда был напряжён. Это не новость. — Нам полный пиз… Годжо во сне слегка улыбнулся. Драматизирует. Снова. Сколько они уже живут вместе — четыре месяца? — а Юта до сих пор каждое утро находит повод для апокалипсиса. Мило. Даже немного трогательно, если честно. А потом настала тишина. Хорошая, густая, правильная тишина, которую Годжо немедленно застолбил за собой, возвращаясь обратно в тепло. Он почти успел нырнуть глубже, почти успел забыть, что вообще существует мир за пределами этой кровати… — ГО-ОДЖО. А вот это было уже громко. Очень громко. Так громко, что звуковая волна, кажется, физически ударила в барабанные перепонки, прошла сквозь череп и разбудила даже те нейроны, которые планировали спать до обеда. И всё же Годжо не открыл глаз. Просто сделал глубокий вдох — долгий, медленный, полный достоинства — и выдохнул. Нет. Он не поведётся. Он сильнее этого. — Сатору, блять. Ого. По имени. Значит, всё серьёзно. Юта использовал его имя только в моменты, когда реально был на грани — или когда хотел, чтобы Годжо почувствовал вину. Обычно не срабатывало, но попытка — это уже что-то. Годжо лениво, сам для себя, обозначил этот момент как «мило №2» и продолжил лежать. Он слышал, как Юта поднялся — шаги, тяжёлые, раздражённые, аж пол скрипнул. Годжо почувствовал присутствие Юты возле кровати. Физически почувствовал — как тепло, как напряжение, как чужой взгляд, который буквально сверлил ему затылок. И даже это не заставило его открыть глаза. — …ты серьёзно?.. Голос Юты прозвучал глухо, будто он пытался говорить сквозь стиснутые зубы. Годжо не ответил. Даже храп не изменил — пусть немного подождёт. Он как раз исследовал, как долго может притворяться спящим, прежде чем это станет уже совсем абсурдным. Рекорд, кстати, был восемь минут сорок секунд — тогда Юта чуть не вызвал Шоко, думая, что он в коме. Весело было. — Годжо. Теперь уже ближе. Прямо над ухом. Спокойный, холодный, опасный тон — тот самый, который Юта использовал на зачистках, когда серьёзно собирался что-то делать. И вот тут Годжо наконец позволил себе маленькую победу — он едва заметно, самыми уголками губ, улыбнулся. — Мы опаздываем. Пауза повисла. Годжо медленно, очень медленно вдохнул. Опаздывают? И что? Они постоянно опаздывают. Это уже традиция. Можно сказать, их личный вклад в культуру академии. — Мм… — протянул он, не открывая глаз. — Ещё пять минут… — МЫ УЖЕ ПРОЕБАЛИ ЭТИ ПЯТЬ МИНУТ. Громкость была такой, что Годжо наконец открыл один глаз. Осторожно. Лениво. Просто чтобы показать, что он вообще живой. Юта стоял над ним, наклонившись, и в его взгляде было что-то среднее между «я убью тебя» и «я уже устал хотеть тебя убить». — Ты слишком драматизируешь, — спокойно сказал Годжо, наслаждаясь моментом. Юта не повёлся. Он просто смотрел — с тем самым тяжёлым, неподвижным взглядом, который Годжо знал слишком хорошо. Годжо даже слегка напрягся — внутренне, незаметно, — потому что Юта редко использовал ульту без причины. — Мы опаздываем на пару Яги. Тишина. На это ушла примерно секунда — одна долгая, полная ужаса секунда, в течение которой в голове Годжо промелькнули все возможные последствия. Яга. Опоздание. Утром. После того, как вчера тот сказал: «Не опаздывайте, у меня сюрприз». А они не пришли. Второй глаз открылся уже самостоятельно. — …блять. И тело сработало быстрее, чем мозг. Годжо резко сел — так резко, что перед глазами на секунду поплыло, — и уставился на Юту с абсолютно искренним, почти детским возмущением: — Чего сразу не сказал? Юта уже разворачивался к выходу, даже не останавливаясь. Спина прямая, плечи напряжены, походка быстрая — ну просто воплощение укора. — Я сказал. — Недостаточно убедительно. — Я тебя сейчас убью. — Не успеешь, — бросил Годжо уже на автомате, подрываясь с кровати и одним движением подхватывая с пола форму.

***

Годжо вышел из квартиры первым, на ходу поправляя повязку, и сразу влился в этот поток, позволяя ему нести себя вперёд. Кто-то пробежал мимо, застёгивая форму. Где-то грохнула дверь, где-то засмеялись — нервно, коротко, явно не от радости. Ему нравился этот хаос. Он был настоящим — не таким, как тишина в их квартире, где Юта вечно ходил с таким лицом, будто ему только что сообщили о конце света. Этот хаос был живым, громким, немного дурацким. Он не требовал ничего, кроме присутствия. А присутствие — это то, что Годжо умел. Позади послышалось быстрое дыхание. Юта догонял. Он вылетел из квартиры последним, и Годжо даже не надо было оборачиваться, чтобы знать, как это выглядело: куртка нараспашку, волосы мокрые после умывания, в руках телефон, который он, скорее всего, искал последние тридцать секунд, хотя тот был у него перед носом. Классика. — Где мой… — голос Юты осёкся. Пауза. Вздох. — Да бля, он у меня. — Рад, что ты разобрался, — кинул Годжо через плечо, даже не ускоряя шага. Если они уже опоздали, то ещё пять секунд ничего не решат. А вот наблюдать за Ютой в таком состоянии — это было отдельное удовольствие, маленькое утреннее развлечение. Годжо спокойно откинул волосы с лица — просто пальцами, без зеркала. Зеркало ему не нужно. Он знал, как выглядит. Юта, проходя мимо, кинул на него быстрый взгляд — оценивающий, слегка раздражённый. — Ты вообще когда-нибудь выглядишь как человек, который только что проснулся? — Да я всегда выгляжу идеально, — ответил Годжо, и в его голосе не было даже намёка на шутку. Чистая констатация факта. Он правда так считал. И Юта это знал. — Ты выглядишь как причина, почему у нас всегда пиздец. — Это тоже талант. Годжо рассмеялся — искренне, легко. Юта пытался его задеть, а выходило только лучше подтверждать его же мысль: да, он причина, он талант, он тот человек, из-за которого их утро превратилось в хаос. И это ему даже нравилось. Не потому, что хотел кому-то испортить день, а потому, что так утро становилось хоть немного не скучным. Они вышли на открытую территорию. Воздух сразу изменился — прохладный, сырой после ночи, с тем особым привкусом, который бывает только в академии. Здесь всё пахло немного иначе: бетоном, травой, чем-то металлическим от тренировочных конструкций за учебным корпусом. Студенты двигались потоком, и Годжо пропускал их сквозь себя, не задерживая. Это было похоже на реку, в которую он входил без сопротивления. Она сама расступалась перед ним — как всегда. Юта шёл рядом, ускорив шаг. Его напряжение фонило, как низкий гул. Не эмоция на грани — просто фоновый стресс, к которому Годжо уже привык. — Если Яга сегодня злой — это твоя вина, — кинул Юта, едва не задев плечом кого-то из персонала. — Он всегда злой, — хмыкнул Годжо, обходя людей почти автоматически. — Сегодня будет хуже. — Да куда там, он меня любит. Юта не ответил. Только выдохнул через нос — резко, коротко. Годжо улыбнулся шире. Он знал, что Юта чувствует эту улыбку, даже не глядя в его сторону. Они спустились по лестнице общежития, пересекли двор, зашли в учебный корпус. Здесь звуки изменились: уличный шум остался позади, а ему на смену пришли приглушённые голоса из-за дверей, шаги этажом выше, чей-то смех, притишенный стенами. Коридоры были почти пусты — большинство уже сидело на парах. Четвёртый этаж пролетел быстро, Годжо даже не заметил. Они остановились перед дверью аудитории. Юта задержал взгляд на двери на секунду дольше, чем нужно. Потом кинул короткий взгляд на Годжо. — Мы реально сильно опоздали. — Да не впервые, — ответил Годжо. И это была правда. Не впервые, не во второй раз, даже не в десятый. Но Юта наклонился чуть ближе и добавил тише, уже без привычного раздражения: — Я не хочу умереть сегодня. Годжо ответил быстрее, чем подумал: — Не умрёшь. Годжо резко открыл дверь — широко, без стука. — Доброго утречка, — бросил он, заходя внутрь.