Академия Нулевого Резонанса

Несколько взглядов почти одновременно поднялись на дверь. Маки сидела на первой парте у окна, откинувшись на спинку стула, — расслабленно лишь внешне, потому что в её позе всегда читалась готовность собраться за секунду, как у сжатой пружины. Её пальцы лениво проворачивали ручку, но взгляд оставался острым, внимательным, таким, что не пропускает деталей даже тогда, когда делает вид, будто ей всё равно. Рядом Инумаки — первый ряд, средняя парта, как всегда молчаливый, с полуприкрытыми глазами, казался почти частью фона: спокойный настолько, что его присутствие больше ощущалось как стабильность, чем как отдельный человек. И чуть дальше — Нанами. Он сидел ровно, с идеальной осанкой, руки сложены на столе, и это спокойствие в нём выглядело не как расслабленность, а как контроль. Его взгляд был сосредоточенным, слишком внимательным для обычного занятия, и именно это резало по ощущениям. Годжо заметил его сразу — ещё с порога. Нанами не был частью их класса. Закончил. Работал. Зачищал. Занимался тем, что другие ещё только учились понимать: документировал, анализировал, докладывал. Он даже не притормозил. Вошёл так, будто это место ждало именно его, словно все эти взгляды — часть декораций, которые наконец получили своего главного актёра. — Доброго утречка, — повторил он, и теперь в его голосе уже была та самая широкая, почти наглая улыбка, которую трудно было не заметить даже с закрытыми глазами. — Вы опоздали, — ровно сказал Яга. Его голос не был громким, но в нём было достаточно веса, чтобы любой возможный шутник исчез ещё до того, как сформируется. Он не повышал тона — ему это просто не было нужно. Юта автоматически выпрямился возле Годжо, и тот почувствовал это боковым зрением — как напряжение пробежало по парню волной. — Извините, Яга-сенсей, — сказал Юта. Годжо лишь пожал плечами, будто это было что-то настолько мелкое, что даже не стоит обсуждения. — Немного опоздали. Ни намёка на раскаяние. Лишь лёгкость, которая иногда раздражала больше, чем откровенная дерзость. Пауза затянулась чуть дольше, чем это было комфортно. Яга перевёл на него взгляд, и в этой тишине появилось что-то тяжёлое, почти осязаемое — как давление перед грозой. — Сатору. — М? — Сядь. — Уже сажусь, — он поднял руки в мирном жесте, но улыбка так и не исчезла. Даже не дрогнула. Он пошёл в глубь класса, и Юта быстро двинулся следом, стараясь занять как можно меньше пространства. Они сели на третий ряд: Годжо в центре, Юта — ближе к дверям, справа от него. Годжо сел, положил руки на стол, расслабленно вытянул ноги под партой — и только тогда поднял взгляд. И замер. Посреди класса уже кто-то стоял. Он не слышал, когда тот появился. Не почувствовал. Это было странно — не заметить человека в таком маленьком пространстве, с его чувствительностью к чужим эмоциям. Но этот парень… он будто не излучал ничего лишнего. Ни единой волны. Ни единого всплеска. Сплошная ровная линия. Но теперь не смотреть было невозможно. Тёмные волосы, собранные в высокий пучок, из которого выбились несколько прядей, мягко обрамляя лицо. Осанка прямая, но не напряжённая — скорее естественная уверенность человека, который давно привык держать себя именно так и не собирался никому ничего доказывать. Форма сидела аккуратно, без небрежности, но и без демонстративной строгости. Движения — если их вообще можно было так назвать, потому что он почти не двигался, — были спокойными, точными, без лишней энергии. А глаза… Тёмные. Спокойные. Внимательные. Не те, что бегают по комнате, ища, за что зацепиться. И не те, что пытаются кому-то что-то доказать. Он смотрел ровно, будто уже принял решение, что думает об этом месте, и теперь просто проверял, изменится ли что-то в процессе. — Вы как раз вовремя, — сказал Яга, не отводя от них взгляда, — чтобы не переспрашивать дважды. Годжо почувствовал, как воздух в классе стал ещё плотнее, почти осязаемым. Юта рядом замер. — Это — новый студент. — Гето Сугуру. Годжо, уже откинувшийся на спинку стула, слегка наклонил голову, разглядывая его с открытым, даже не скрываемым интересом. Что-то в этом парне цепляло. Не страх. Не восхищение. Что-то другое. Что-то, что он пока не мог назвать. — Серьёзно?.. — тихо бросил он, почти себе под нос. — Это и есть сюрприз? Юта быстро глянул на него, напряжённо. — Тихо. — Я тихо. Не очень. Яга тем временем продолжил — сухо, деловито, как всегда: — Гето Сугуру. Потом он обвёл рукой класс, коротко обозначая присутствующих: — Здесь ты видишь своих однокурсников. Маки Зенин, — она едва заметно кивнула, не выпуская ручки из пальцев. — Тоге Инумаки, его ты уже знаешь как соседа по комнате, — тот поднял руку в коротком приветствии, без слов. — Юта Оккоцу, — Юта напряжённо склонил голову. — И Сатору Годжо. — Яга сделал микроскопическую паузу, которая была красноречивее любых слов. — И Кенто Нанами, он уже не студент, присутствует сегодня как наблюдатель. Нанами не пошевелился. Только веки едва опустились и поднялись — знак, что он услышал. Гето обвёл взглядом класс — спокойно, без спешки. Его глаза на мгновение задержались на Маки, скользнули по Инумаки, отметили Нанами — и вернулись к центру. К Годжо. Он перевёл взгляд. Прямо на него. И на секунду глаза Гето встретились с чёрной повязкой, и даже через неё было понятно — они столкнулись взглядами. Годжо почувствовал это не как взгляд, а как прикосновение — не резкое, не агрессивное, но такое, что проходит чуть глубже, чем должно было. Без давления, без спешки. Просто фиксирует. И это было… новое. Потому что большинство людей реагировали на него иначе. Раздражение. Восхищение. Попытка понравиться. А здесь — ничего из этого. Только внимание. Чистое, без примесей. К тому же — повязка. Она закрывала его глаза, и большинство людей терялись, не зная, куда смотреть, не умея считать выражение. А этот парень смотрел прямо в повязку, словно ему было всё равно, что за ней. Будто он и без глаз всё видел. Это должно было раздражать. Но вместо этого вызывало что-то похожее на… заинтересованность. Пауза затянулась на долю секунды дольше, чем нужно. И тогда Гето заговорил. — Я не буду просить вас меня принять. Голос ровный, спокойный, без малейшей попытки сделать его приятнее или мягче. В нём не было ни вызова, ни подхалимства — лишь факт. — И не буду делать вид, что мне это нужно. Годжо почувствовал, как несколько человек в классе слегка напряглись, — это прошло по воздуху едва уловимой волной. — Я здесь, потому что мне сказали, что я могу быть полезным. — Гето сделал короткую паузу. — И этого достаточно. Годжо тихо выдохнул сквозь улыбку, которая стала ещё шире, почти заинтересованно-хищной. — Хах, а вот и особенная принцесса, — протянул он, не пытаясь сделать это тише. Юта на секунду закрыл лицо рукой, проводя пальцами по лбу. — Пожалуйста, заткнись… — Нет, серьёзно, — Годжо наклонился вперёд, подперев подбородок рукой и не отводя взгляда от Гето, хотя тот всё равно не мог видеть его глаз. — Он интересный. Яга молчал несколько секунд, будто давая им возможность самим понять, где граница. Потом его голос прозвучал — ровно, но с той интонацией, которая не требовала повторения: — Сатору. — М? — Оставь свои мысли при себе. Юта тихо выдохнул, почти с облегчением. — Спасибо… Годжо лишь улыбнулся шире, словно всё это было частью игры, которая только начиналась. — Да я только начал. Гето не отводил взгляда. И это было странно. Особенно из-за этой повязки: глаза — зеркало души, а здесь вместо них чёрная ткань, и люди терялись, не зная, куда смотреть, как считывать эмоции, как защищаться. А Гето — просто смотрел. Спокойно. Ровно. Будто оценивал. И не спешил с выводами. Годжо почувствовал, как что-то внутри едва заметно напряглось — тонкая струна, которая ещё не звучит, но уже готова. Это не было похоже на обычное знакомство. Это было похоже на начало чего-то, что он пока не мог просчитать. Это будет не просто. — Садись, — коротко сказал Яга. Гето кивнул и двинулся к свободному месту. Его шаги были ровными, без спешки, без лишнего внимания к себе, но именно это и заставляло замечать. Случайно или нет — он сел недалеко от них, на том же ряду, ближе к окну, слева от парты Годжо. Свет скользнул по его плечу, на секунду подчеркнув контур, — и исчез, словно ничего особенного не случилось. Урок продолжился. Голос Яги снова наполнил пространство, возвращая всех в рамки занятия, заставляя слова занять свои места. Но внимание Годжо уже не вернулось полностью. Он слушал — он всегда слушал, даже когда казалось, что нет, — но часть сознания оставалась там, слева. Там, где сидел этот новый, с тёмными глазами и ровным, как штиль, эмоциональным фоном. Он кинул ещё один короткий взгляд в сторону. Гето смотрел вперёд, спокойно и сосредоточенно. Ни единого лишнего движения.

***

Годжо сидел на удивление тихо, и уже сама эта тишина выглядела подозрительной, почти неестественной для него. Обычно он бы уже давно влез с каким-нибудь комментарием — о погоде, о чьей-то причёске, о том, что лекция нагоняет на него сон быстрее, чем собственная кровать. Но сейчас он молчал. Не крутился, не пытался разогнать скуку разговорами. Лишь иногда бросал короткие взгляды на Юту — тот сидел напряжённый, как натянутая струна, и Годжо чувствовал это физически, — а потом переводил взгляд на новенького, будто складывал в голове какую-то простую, но упрямую задачу, которая никак не хотела решаться. Думать долго он не любил — это всегда было очевидно. Действовать было проще. Веселее. Но в этот раз мысль цеплялась, возвращалась и не отпускала, как что-то, что не сходится на уровне ощущений. Как камешек в кроссовке — вроде мелочь, а идёшь и чувствуешь. Им объясняли, как работает зачистка от проклятий и стирание памяти. Чётко, сухо, без лишних отступлений — как инструкцию, которую не обсуждают, а выполняют. Никто не говорил об исключениях. Никто даже не давал понять, что они возможны. Просто: «так надо». И этого хватало. Звучало логично, структурно, без дыр. Годжо слушал краем уха. Точнее, делал вид, что слушает. На самом деле в голове крутилось другое. Он мог стирать память максимум на минуту — и, если честно, ему было плевать на эту часть работы. Плевать на ту возню с людьми, которые видели, как они охотятся на воздух. Ведь люди видели их, а проклятия — нет, ну так им говорили. А проклятие всегда ходит возле человека, который его создал, потому что ест его эмоции, чтобы стать сильнее. Первым партнёром по зачисткам была Утахиме, тогда она только заканчивала первый курс и уже могла стирать четыре минуты — научилась, старательно, так, как Годжо не умел, но не признавал этого. Да какая разница? Если убить проклятие достаточно быстро, то и минуты хватит. Пфф. Его интересовал бой. Ощущение силы, проходящей через тело, — тот момент, когда пространство вокруг кулака ломается, и ты чувствуешь себя не просто сильным, а правильным. Всё остальное — шум, который можно игнорировать. Но… Почему она видела? Женщина со вчерашнего вечера. Её глаза — расширенные, животные, настоящие. Она не просто почувствовала что-то. Она смотрела прямо на проклятие. Реагировала на его движения. Но она точно не была одной из них. Годжо почувствовал это сразу, ещё до того, как нанёс удар. Пустота на месте, где должен был быть вес. Тем более таких, как они, находят раньше, чем они сами начинают что-то подозревать. Комитет не пропускает подобного. Директор — тем более. Юта тем временем тихо выдохнул, собираясь с мыслями. — Яга-сенсей… Голос Юты вышел тише, чем планировалось, но достаточно чётким, чтобы его услышали. Яга перевёл на него взгляд. — А если обычный человек видит проклятие? Не как мы. А просто… видит. Несколько голов сразу повернулись. Юта сглотнул, в горле у него пересохло — это было видно по тому, как он провёл языком по губам, — но заставил себя продолжить. — Вчера на зачистке возле барьера… мы с Годжо были на разведке. Там было слабое проклятие, оно напало на девушку…. Мы успели. Но она его видела. Я уверен. Пауза. — Такое бывает, — спокойно сказал Яга. И сразу стало тише, будто все инстинктивно прислушались. — Довольно редко. Но бывает. Он стоял ровно, руки за спиной, и говорил без спешки, словно объяснял что-то базовое, но с тем вниманием, которое дают вещам, что легко недооценить. — Из-за страха. Но не того, который вы чувствуете каждый день. Короткая пауза повисла в воздухе. — Это состояние, когда психика доходит до предела и перестаёт справляться. Его голос оставался ровным, но в нём появилась глубина, которая заставляла слушать внимательнее, даже если не хотелось. Годжо уловил эту перемену и слегка наклонил голову — заинтересованно. — Перед смертью. В момент, когда человек уверен, что это конец. Или когда переживает что-то настолько резкое, что сознание не успевает это обработать. Шок. Паника. Полная беспомощность. Состояние, в котором контроль исчезает. Яга провёл пальцами по столу, едва касаясь поверхности, будто проводя черту, которую не видно, но которую все чувствуют. — В норме сознание работает как фильтр. Оно отсеивает то, что не должно быть частью реальности. Но в такие моменты этот фильтр даёт трещину. — Он сделал паузу. — И сквозь неё человек может видеть больше, чем должен. Годжо наклонился вперёд, заинтересованность в нём стала более явной. — То есть их просто пробивает? — Они теряют защиту, — спокойно ответил Яга. — И то, что всегда было рядом, перестаёт быть скрытым. — И они реально их видят? — не отпускал тему Годжо, слегка сужая глаза, будто пытаясь представить это. — Частично. Не так, как вы. Это не чёткая форма. Это искажение. Будто что-то есть… но не вписывается в картину мира. — Яга выдержал короткую паузу, давая словам осесть. — Как когда в темноте понимаешь, что ты не один, хотя ничего не видишь, и мозг сам дорисовывает картину. Гето слушал молча, но эта тишина с его стороны была не пассивной. Годжо заметил это, — новенький не просто слышал, он анализировал, собирал, сопоставлял. Его взгляд не двигался хаотично, он будто держался за слова Яги, раскладывая их по полкам. — Я вчера читал документацию в библиотеке, о стирании памяти, — спросил Гето ровно. — Оно помогает в таких случаях? Если убрать сам момент — этого достаточно? Годжо сразу повернул голову к нему. Быстро, резко, без привычной лени. Взгляд стал острее, внимательнее — на секунду с него исчезла вся игривость. Ого.Он уже успел порыться в библиотеке. Интересно. А потом улыбка вернулась — лёгкая, почти игривая, как защитная реакция. Гето почувствовал на себе взгляд и повернул голову. Их лица разделяло всего несколько метров. Годжо подмигнул ему, это было видно даже через повязку. Гето скривился. Годжо зафиксировал это мгновенно — и ему понравилось. Понравилось, что новенький не отвёл глаз, не смутился, а просто скривился, как от чего-то неуместного. Тем временем Яга слегка изменил позу, и это сразу вернуло внимание. — Стирание памяти — это не просто удаление. Это воздействие. Его голос стал жёстче, чётче. — Вы работаете только с поверхностным слоем. Как я уже рассказывал на предыдущих занятиях. Базовый уровень — от нескольких десятков секунд до минуты. Это умеют все из таких, как мы. Его взгляд скользнул по классу, задерживаясь на каждом ровно настолько, чтобы это почувствовалось. Годжо выдержал этот взгляд с той же полуулыбкой. — При практике — до трёх. Опытные — от пяти до десяти. Иногда больше. Взгляд Яги остановился на Юте чуть дольше. — Есть исключения. Юта опустил глаза. Яга продолжил, не меняя темпа: — Вы не можете стирать глубокие воспоминания. Не можете убрать травму. Чем сильнее эмоция — тем меньше она поддаётся воздействию. Короткая пауза повисла, словно позволяя этим словам осесть. — И тем выше риск сломать человека. Побочные эффекты: дезориентация, тревога, дежавю. В худших случаях — нарушение восприятия и другие психологические проблемы. Вы знаете: люди не должны видеть проклятия и вас. — Потому что начнут паниковать и бла-бла-бла, — вставил Годжо, но теперь без привычного юмора, скорее как констатацию. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки. — И создавать новые проклятия, — коротко завершил Яга, даже не глянув в его сторону. Гето медленно вдохнул. — И к тому же, — добавил Яга, чуть тише, обращаясь к Гето, объясняя ему, потому что все остальные уже как месяц знали базовую информацию, — если человек видит не только проклятие, но и вас — его представление об обычной реальности начинает ломаться. Он снова провёл пальцами по столу, будто эта поверхность помогала держать мысль ровной. — А когда реальность трескается — человек начинает искать объяснения. И в этом поиске рождаются новые страхи. А чем сильнее страх — тем сильнее становится проклятие. Поэтому вы стираете не только событие. Вы стираете сам факт своего присутствия. Несколько секунд никто не двигался. — Свободны. Стулья тихо сдвинулись, звук дерева по полу резнул тишину. Маки поднялась первой, не сказав ни слова, и вышла так же уверенно, как и сидела. Инумаки двинулся следом, тихо, почти незаметно. Нанами остался, наклонившись к Яге и что-то тихо обсуждая. И потом они тоже покинули класс. Годжо потянулся — широко, громко, с хрустом в плечах, — но его внимание уже было в другом месте. Он кинул быстрый взгляд влево. Гето собирал вещи — спокойно, методично, будто никуда не спешил. Ни одного лишнего движения.

***

Гето встал со стула, обошёл парту Годжо сзади — и тот едва не свернул себе шею, оборачиваясь назад. Годжо даже не пытался скрыть, что следит: повернулся всем корпусом, на лице застыло выражение искреннего, почти детского интереса. Гето остановился возле парты Юты. — Это было про вчера? Голос — спокойный, можно сказать, мягкий, фактически почти будничный. Но взгляд… внимательный до мелочей. — Что? — коротко бросил Юта, выигрывая секунду. И этой секунды хватило. Годжо врезался между ними — так внезапно, будто всегда здесь и был, просто ждал своего момента. Одно движение — и он уже стоял рядом, плечом к плечу с Ютой, лицом к Гето, с той самой широкой, почти наглой улыбкой. — О, уже знакомитесь и без меня? Я ж и обидеться могу! Ахаха — Его смех разлился по классу — громкий, заразительный, немного безумный. Гето едва скривился. Не от звука — от самого факта. Будто не понимал, что здесь вообще может быть смешного. — Да нет, как раз ждали тебя, — сухо ответил Юта. — Ну тогда-а-а! Он отступил на шаг, театрально выпрямился. Его движения были лёгкими, показно дерзкими — так движутся люди, которые привыкли, что на них смотрят, и которым это нравится. Он слегка наклонил голову, будто давая залу возможность разглядеть его получше. — Я — Годжо Сатору. Сказал он это так, словно этого достаточно. Будто имя уже само по себе что-то значит — и он правда так считал. Его улыбка растянулась шире, почти хищная. — Сильнейший и самый харизматичный из всех курсаров. — Кур… кто? Гето искоса глянул на него, слегка наклонив голову. Его глаза сузились — и без того довольно узкие, с азиатским разрезом, а теперь и вовсе стали похожи на острые щели. В них промелькнула лёгкая тень раздражения. Годжо это понравилось. Раздражение — это уже реакция. Гораздо лучше, чем равнодушие. — Курсар… — протянул он, а потом прыснул. — Ай, бля. Ты, наверное, не в курсе. Как тебя вообще к лекциям допустили, если ты ещё такой зелёный? Самодовольство в его голосе было настолько очевидным, что воздух словно стал гуще. Он это чувствовал и наслаждался. Гето уже вдохнул — слова, острые, точные, почти сорвались с языка, Годжо буквально увидел это по тому, как напряглись мышцы его челюсти. Но между ними скользнул Юта. — Юта. Я Юта Оккоцу. Приятно познакомиться, Гето Сугуру. Он встал между ними легко, но уверенно. Улыбнулся — искренне, открыто. Словно пытался разрядить напряжение, которое уже начало трещать. — А курсары… ну, это мы все. Лёгкий наклон головы — будто объясняет очевидное. — И что это должно значить? — Гето выгнул бровь. Юта уже вдохнул, готовясь объяснять, — Но Годжо выгнулся из-за его плеча, нависая сверху. Слишком близко. Он почувствовал, как Юта напрягся от этой близости, но не отстранился — привык. — О-о-о, смотри, новенький. Краткий курс для особо одарённых. Его пальцы нарисовали в воздухе что-то невидимое — лёгкий, почти игривый жест. — Есть обычный мир. Скучный. Предсказуемый. Буэ-э-э-э. Дизлайк. Едва заметная пауза. — А есть другой слой этого же мира. Там, где рождаются вещи из человеческих страхов, ненависти, отчаяния. Проклятия. Чем больше эмоций — тем они сильнее. И знаешь что? Люди их даже не видят. Улыбка стала шире. — Ну, разве что когда уже почти обосрались от страха. — И вот тут появляемся мы. Курсары. Он пожал плечами — лёгкое, почти ленивое движение, которое контрастировало с остротой слов. — Чистим этот бардак. Держим баланс. Убиваем то, что их бы просто сожрало. Пауза. Он выдержал её ровно столько, сколько нужно. — Герои, так сказать. Теперь можешь даже поблагодарить меня за пособие для чайников. И ты же говорил, что читал документацию в библиотеке вчера, а самое главное пропустил. М-да. Годжо смотрел прямо на Гето, ожидая реакции, готовый к чему угодно — к спору, к сарказму, к удару. Ему было интересно, что выберет этот новенький. — Ясно… — тихо выдохнул Гето. А потом, полностью игнорируя его следующий вопрос, добавил: — Значит, мы курсары. Он вздохнул — слегка раздражённо, но сдержанно, словно это слово раздражало его больше, чем сам Годжо. — Как вообще можно придумать такое идиотское слово… Годжо хмыкнул. Взгляд Гето вернулся к Юте. — Гето… ты спрашивал про вчера… эм… откуда ты знаешь? Годжо скосился на Гето. Задержал взгляд на мгновение дольше, чем нужно было для шутки. Что-то в этом парне заставляло его быть внимательным. А потом — улыбнулся, потому что это был самый простой способ не показать, что ему действительно интересно. — О-о, так ты уже шпионишь за мной? — тихий смех. — Фанат, да? Гето даже не моргнул. — Какой же ты пустоголовый… в цирке подрабатываешь? Спокойно. Слишком спокойно. Голос ровный, без единой эмоции — и от этого удар вышел сильнее, чем если бы он кричал. Юта рядом напрягся — и тут же слегка улыбнулся. — Не беси меня. Я и так не в хорошем настроении. Если продолжишь — я эту твою карнавальную маску в конце концов замотаю тебе на шею и задушу ею. Годжо почувствовал эти слова физически. Не как угрозу — как волну. Злость Гето была глубокой, сжатой, контролируемой. Но сквозь контроль пробивалось что-то ещё — что-то тёмное, насыщенное, почти обжигающее. Его емоции на миг обнажились и Годжо уловил это всем телом: не крик, не вспышка — густой, тёмно-красный оттенок. Красивый. Из-за этого — жуткий. И Годжо словно ожил. Он наклонился ещё ближе, нарушая все границы, сокращая расстояние до минимума. — А ты попробуй, — прошипел он тихо. — Посмотрим, кто кому на шею её затянет. Гето уже открыл рот — — Кхм… — Юта резко вклинился. — Я, конечно, извиняюсь, но Гето, оставь его. Он просто у нас… «особенный». Короткий взгляд на Годжо — быстрый, красноречивый, тот самый, что означал «я прошу тебя, не сейчас». — И насчёт моего вопроса… так как ты узнал? — Вчера вечером я прибыл в академию, и после заселения решил немного… прогуляться, — отстранённо ответил Гето. Годжо сразу подхватил, не давая паузе затянуться: — Серьёзно? Сам? Как тебя выпустили из барьера, новичок? — Во-первых, мне же не нужна нянька. Как тебе. И тут Гето улыбнулся. Узко. Тенево. Его глаза сузились ещё больше — тёмные, острые, с холодными искрами. — Во-вторых… я просто решил прогуляться перед первым днём обучения. Пауза. — И случайно наткнулся на вас. — А в-третьих… какая разница? Меня больше интересует, что с ней. — Что ты имеешь в виду? — голос Юты стал глуше. — Та прохожая. Она же видела проклятие. Интересно, что с ней. Ты ведь и сам сомневаешься, справился ли. — Это ничем не поможет, это протокол, — тихо сказал Юта. — Это отсрочка. Ещё и довольно сомнительная, судя по тому, как ты трясёшься. Юта перевёл взгляд на Гето — медленно, тяжело. — И что ты предлагаешь?.. — тихо. — Найти её. — Зачем? — Потому что ты мог не всё стереть или стереть слишком много. Яга-сенсей же рассказал о побочках, вот и интересуюсь. — Гето выдержал короткую паузу, и его следующие слова прозвучали мягче, но не менее уверенно: — Ты почти не потерял контроль. Но она может вспомнить. Надо проверить. Если нет — хорошо. Если да — скажем Яге. В интонации Гето чувствовалась задумчивость и любопытство одновременно — не холодная, не равнодушная, а та, что граничит с исследовательским азартом. Юта почувствовал, как что-то сжимается внутри. Потому что он хотел знать. Не сломал ли он её. Потому что два года назад это уже было.

***

Ему исполнилось четырнадцать. Второй год средней школы — тот самый период, когда детство уже начинает трещать по швам, а взрослость ещё не умеет держать форму. Именно тогда всё и случилось. Рика. Она была его всем. Не громко, не показно — но глубоко, до самых костей. Они только-только начали ходить вместе в кино; он неловко дарил ей цветы, вкладывая в эти простые жесты больше, чем мог объяснить словами. Его любовь была слишком серьёзной для их возраста. Она же… она любила его тоже. Просто ещё не знала, как правильно это делать. Не той любовью, которую показывают, а той, которую чувствуют, но не могут удержать в руках. И однажды она пришла заплаканная. Она буквально упала ему в грудь — её плечи вздрагивали, а плач был таким глубоким, что казался бесконечным. Он рыл ей горло изнутри и вырывался наружу сухими, болезненными всхлипами. И этот звук… он до сих пор иногда звучал в его голове по ночам, когда не было ни света, ни слов, ни защиты. Их одноклассник. Тот ублюдок. Пока она спала на парте во время перемены, он отрезал ей волосы. И разрезал одежду сзади. Просто так. Ради смеха. Ради нескольких секунд чужого внимания и чужого унижения. Что-то тогда в Юте сломалось. Не с хрустом — нет. С тихим внутренним треском, который он даже не сразу заметил. Он осторожно отстранил её, сказал, что всё будет хорошо, — и голос даже не дрогнул, — а потом пошёл. Его шаги были тихими. Но внутри бушевала буря. Такая, которую не описать погодными словами. Он нашёл того парня возле школы. Тот стоял, прислонившись к стене, прячась от всех, курил — и когда заметил Юту, сразу ощерился, бросил что-то колкое про Рику. Слова были нарочито грязные, рассчитанные на то, чтобы ударить как можно больнее. Но Юта их уже не слышал. В ушах стоял сплошной гул — тяжёлый, серый, как небо перед грозой. В его глазах больше не было сомнений. Лишь злость. Чистая, густая, тяжёлая. И тогда это случилось. Воздух вокруг него словно сгустился — стал серым, глубоким, почти жидким. Его эмоции больше не вмещались внутри. Они вышли наружу. Юта видел их. Тёмные, искажённые формы вырастали рядом с ним, будто живые тени, слепленные из его боли и привязанности. У них были контуры — не совсем человеческие, не совсем звериные, но искажённые: с вытянутыми конечностями, с пустыми, но ощутимыми взглядами, которые не смотрели, а проходили сквозь всё, на что падали. Они дышали вместе с ним. И действовали. Парень даже не понял, что происходит. Лицо его на миг перекосилось удивлением, которое так и не успело стать страхом. Тени бросились на одноклассника. Юта видел всё — как они разрывают его тело, как тёмные руки проходят сквозь плоть, не встречая сопротивления, как они вырвали что-то из груди. Сердце. Красное. Живое. Оно всё ещё билось несколько секунд, прежде чем замереть. И потом — тишина. Всё случилось за секунды. Мир вокруг словно затаил дыхание. В следующее мгновение Юта обернулся — и увидел Рику. Она увидела. Не тени — их она не могла видеть. Лишь уничтоженное тело, разорванное, будто зверем. Стояла, застывшая, глаза широко раскрыты, полные ужаса, который не вмещался в её сознание. Её губы шевелились, но звука не было. Юта подошёл к ней медленно. Осторожно. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего — ноги налились свинцом. Обнял. Прижал к себе — крепко, как только мог, хотя руки дрожали. Поцеловал в лоб. — Тебе лучше это забыть… — тихо сказал он. В голосе была лёгкая просьба — он сам ещё не отошёл от того, что случилось, и слова выходили мягкими, почти детскими. И его сила послушалась. Сначала он просто стёр воспоминание — даже не понимая до конца, что делает. Просто захотел, чтобы она не помнила этого ужаса, — и реальность поддалась. Но этого было мало. Он пошёл глубже. Память начала рассыпаться, как сухой песок сквозь пальцы. Слой за слоем. Сегодняшний день, вчерашний, неделю назад. Дни, месяцы, годы. Он шёл сквозь них, не останавливаясь, — и за его спиной оставалась только пустота. Он стирал её боль, её страх, её любовь, её воспоминания о нём, о себе, обо всём. Пока не осталось ничего. Когда он отпустил её, перед ним стояла не Рика. Это было тело четырнадцатилетней девочки… с пустым, новорождённым взглядом.

***

Его посадили. Тюрьма для несовершеннолетних стала его миром на полтора года. Серый, ограниченный, лишённый красок — мир, в котором время не шло, а лишь перетекало из одного одинакового дня в другой. Иногда Юта даже не пытался понять, как всё это случилось. Не потому, что не мог сложить картину, — просто сама мысль об этом требовала столько сил, что легче было не думать вообще. Тюрьма научила его этому: отделять себя от того, что болит. Замораживать. Ждать, пока реальность изменится сама. А потом… его просто забрали. Без объяснений, без долгих разговоров. Двое людей в тёмном, которых он никогда раньше не видел, пришли однажды утром — и его вывели. Не спрашивали, хочет ли он. Не давали обещаний. Просто сказали, что он больше здесь не останется. Академия. Скрытая. Нереальная. Ему сказали, что он особенный. Что его сила нужна — не для наказания, не для изоляции, а для чего-то большего. И он просто согласился. Не потому, что верил. Не потому, что понял почему от тут. А потому, что объяснения, возможно, ещё придут. Позже. Когда он будет готов их услышать. Когда ему позволят задавать вопросы — и получать честные ответы.

***

Юта моргнул, возвращаясь в настоящее. Пальцы слегка дрожали — совсем легко, почти незаметно, но он чувствовал эту дрожь кончиками нервов. Годжо стоял рядом. Он ничего не сказал — не вставил ни одной шутки, не подмигнул, не растянул губы в привычной кривой усмешке. Его лицо оставалось спокойным, даже серьёзным. Потому что он хорошо знал, о чём думал Юта. Знал историю, которую тот носил в себе. Он перевёл взгляд на Гето. Тот всё ещё стоял рядом — спокойный, сосредоточенный, будто его предложение «найти её» было чем-то будничным, а не откровенным нарушением правил. В академии не поощряли самодеятельность. Любой несанкционированный выход за пределы учебного плана, любая проверка без разрешения — это могло означать отстранение. Или хуже. Годжо знал это лучше многих — он не раз получал предупреждения от Яги, а однажды даже от самого директора акадении Куросавы. Тот говорил мягко, но за мягкостью чувствовался лёд. Но сейчас… сейчас было плевать. Потому что его друг стоял рядом — бледный, с дрожащими пальцами и тенью прошлого, которая всё никак не могла его отпустить. И Годжо видел: он не успокоится, пока не узнает. Пока не убедится, что не сломал ещё одного человека. — Найти — значит найти, — тихо сказал Годжо, и его голос прозвучал без привычной легкомысленности, почти буднично. — Я не против. Юта поднял на него взгляд — быстрый, удивлённый. — Ты же знаешь, что это… — Знаю, — перебил Годжо. — Нарушение. Самодеятельность. Выговор от Яги, а может, и не только. — Он пожал плечами. — Но ты всё равно пойдёшь, даже если я скажу «нет». А раз так — лучше я пойду с тобой. Гето перевёл взгляд с одного на другого, едва заметно хмыкнул. — Ну вот и договорились. — сказал он тихо. — Тогда осталось только спланировать, как выйти за барьер так, чтобы никто не заметил. — сказал Юта. Годжо наконец позволил себе лёгкую улыбку — не наглую, не игривую, а почти тёплую. — О, это проще, чем ты думаешь, — сказал он. — Я знаю пару мест, где барьер тоньше. И, в отличие от некоторых, меня уже ловили на этом. Я знаю, как не надо. Юта тихо выдохнул — долго, медленно, словно сбрасывая с плеч вес, который нёс слишком долго. — Спасибо, — сказал он почти шёпотом.