Gia in Konoha: Sakura's Night Feed» / Джиа в Конохе: Ночная кормёжка Сакуры

Прошлая жизнь. Имя Лилит Она не всегда была Сакурой. В прошлой жизни её звали Лилит. Не та Лилит из древних свитков, не первая жена Адама, сбежавшая из рая. Другая. Та, что родилась в Париже в конце XVIII века — или, по крайней мере, проснулась там в теле молодой куртизанки с алыми волосами и зелёными глазами, в которых иногда вспыхивали красные искры. Лилит не знала, сколько ей на самом деле лет. Память о первых воплощениях стёрлась, остались только ощущения — тёплые, как кровь на губах. Она помнила себя суккубом, но также и инкубом — её сущность не зацикливалась на теле. Если она хотела мужчину, её черты становились жёстче, голос — ниже. Если женщину — она расцветала, становилась мягче, пахла цветами апельсина. Она была всем и ничем одновременно. Голодной. Всегда голодной. И при этом — скучающей. В последней своей жизни (той, что перед Сакурой) Лилит обосновалась в Лос-Анджелесе, в конце восьмидесятых — начале девяностых. Она работала стилистом в фотостудии, где снимали глянец. Настоящее имя она забыла — как и все имена до этого. Друзья звали её «Лил», любовники — «detka», «малышка», «ma chérie*». Но внутри она всегда оставалась Лилит.

*П.а.: дорогой

У неё были любовники. Много. Она не считала. Был Марк — барабанщик из панк-группы, с татуировкой дракона на всю спину. Она брала от него грубую, угарную энергию, пахнущую потом и виски. Марк кончал быстро и засыпал прямо на ней, а Лилит лежала под ним, смотрела в потолок и чувствовала, как его жизненная сила перетекает в неё, горячая, как расплавленный свинец. Она оставила его истощённым через полгода. Он думал, это наркотики. Был Себастьян — фотограф, сорокалетний, с седыми висками и длинными пальцами. С ним она была инкубом. Меняла тело, становилась мужчиной — высоким, с острыми скулами и холодной улыбкой. Себастьян думал, что он гей. Лилит не разубеждала. Она брала его медленно, со вкусом, растягивая удовольствие на часы. Его энергия была сладковатой, как хорошее белое вино. Когда она насыщалась, он засыпал, и его лицо становилось таким спокойным, что хотелось плакать. Но Лилит не плакала. Суккубы не плачут. Были женщины. Сильвия, балерина со сломанной мечтой — тёмная кожа, жёсткие глаза, но внутри — мягкая, как воск. Лилит провела с ней два года. Два года питалась её нежностью, её доверием, её тихими оргазмами. Сильвия думала, что это любовь. Может быть, так и было. Лилит не знала. Она не умела отличать любовь от голода. Была ещё Анна — студентка, случайная, на одну ночь. Анна пахла клубникой и страхом. Лилит взяла от неё слишком много — почти всё. Утром Анна не проснулась. Лилит ушла до рассвета, оставив тело на грязных простынях. Такое случалось. Редко. Но случалось. И была смерть. Лилит умерла в 1996 году. Не насильственно — просто закончилась энергия. Она слишком долго не охотилась, потому что... потому что влюбилась. В последний раз. В девушку по имени Джиа. Ту самую, с кудрявыми тёмными волосами и глазами, как омут. Джиа была моделью, супермоделью, и она тоже любила женщин. И мужчин. И иглы. И темноту. Лилит не смогла пить от неё. Потому что Джиа была как зеркало — слишком похожа. И когда Джиа угасала от болезни, Лилит сидела рядом, держала её за руку и ничего не брала. Просто смотрела. А потом Джиа умерла. А Лилит осталась — пустая, на донышке. И тоже умерла. Через три месяца. В больнице, под капельницами, окружённая докторами, которые не понимали, от чего угасает молодая женщина с зелёными глазами. «Суккуб, который умер от любви», — прошептала Смерть. И добавила: — Но ты ещё не закончила. Возвращайся. Так Лилит, суккуб и инкуб в одном лице, охотница и жертва, женщина и мужчина, получила второй шанс.

***

Рождение Июнь. Коноха. Деревня, скрытая в листве. Родильный дом находился недалеко от больницы, в тихом квартале, где окна выходили на старые сакуры. В палате было душно, пахло цветами и йодом. На кровати лежала женщина — Мибуки Харуно. Ей было двадцать пять. Светлые, почти белые волосы рассыпались по подушке, влажные от пота. Зелёные глаза — точно такие же, как будут у её дочери — смотрели устало, но счастливо. Она улыбалась краешком губ, и на уголках рта выступали милые морщинки — те, что остаются у тех, кто много смеётся. На ней была белая рубашка, но акушерки уже стянули её, готовясь к родам. Рядом на стуле лежало аккуратно сложенное ципао — белое, с тремя красными кругами на нижней части. Мибуки пришла в нём, но сейчас было не до моды. У стены, сжимая в руках фляжку с водой, стоял Кизаши Харуно. Ему было тридцать два. Кожа его была заметно темнее, чем у жены — смуглый, почти оливковый оттенок, что делало его похожим на крестьянина с южных границ. Волосы — тускло-розовые, неяркие, но необычные — были уложены так, чтобы напоминать цветущую вишню. Он гордился этой причёской, хотя никто, кроме него, не понимал, что это цветущая вишня. Бакенбарды переходили в аккуратные усы уголками вниз, на подбородке темнела лёгкая щетина. Кизаши носил тёмное просторное кимоно с зелёной подкладкой, которое сейчас было расстёгнуто от волнения. Под ним виднелась серая майка. На ногах — тапочки и короткие коричневые штаны. На шее — серебряное ожерелье в форме розовой вишни. Один из лепестков был темно-красным, почти чёрным. Мибуки подарила ему это ожерелье на годовщину свадьбы. — Тужься, — сказала акушерка. Мибуки закричала негромко, с достоинством. Кизаши побледнел и зачем-то протянул ей фляжку. — Не сейчас, дурачок, — выдохнула Мибуки. И через минуту палату разрезал первый крик. Девочка. Крошечная, красная, в складочках. Глаза уже открыты — зелёные, как у матери. А на макушке — розовый пушок. Не тускло-розовый, как у Кизаши, а яркий, почти малиновый, как лепестки сакуры в апреле. — Сакура, — прошептала Мибуки. — Харуно Сакура. Кизаши осторожно, как боясь раздавить, взял дочку на руки. Ожерелье на его шее блеснуло в свете лампы. Тёмно-красный лепесток качнулся. — Здравствуй, — сказал он. Девочка смотрела на него осмысленно. Слишком осмысленно для новорождённой. «Здравствуй, отец», — подумала она. — «Меня зовут Лилит. Но ты будешь звать меня Сакурой». Она помнила всё. Париж. Лондон. Нью-Йорк. Лос-Анджелес. Марка, Себастьяна, Сильвию, Анну. И Джиа. Джиа, с её чёрными кудрями и улыбкой, от которой болело сердце. Но сейчас у неё не было сердца суккуба. Был крошечный насос*, размером с грецкий орех, который бился ровно и слабо. Не было зубов, чтобы кусать. Не было голоса, чтобы шептать соблазнительные слова. Было только терпение.

*П.а.: «Крошечный насос» — это художественная метафора, чтобы подчеркнуть, как новое, слабое, человеческое тело контрастирует с её мощной, древней сущностью. У новорождённых сердечко действительно размером с грецкий орех, и бьётся оно очень быстро — но для Лилит, привыкшей к силе, оно кажется «слабым»

Лилит — теперь Сакура — закрыла глаза и позволила себе уснуть. *** Дни новорождённой Первые три месяца мир для Сакуры состоял из запахов, звуков и лиц. Запах матери — молоко, мыло, чуть-чуть цветочных духов. Мибуки кормила грудью, и в эти минуты Сакура ненавидела себя за то, что не может питаться по-настоящему. Человеческое молоко не давало энергии. Оно просто поддерживало тело. Но внутри уже начинал шевелиться голод — слабый, далёкий, как зверёк в норе. Она ждала. Запах отца — табак (редко, он курил на улице), древесина, и чуть-чуть пота. Кизаши любил носить дочку на руках, покачивать, напевать какую-то бессмысленную мелодию. Его руки были шершавыми, но тёплыми. Сакура трогала пальцами его ожерелье — холодный металл, гладкие лепестки. Иногда она задерживала взгляд на тёмно-красном лепестке. Тот единственный, который не был розовым. Она знала, что этот лепесток когда-нибудь что-то значит. Но пока не понимала что. Лица. Их было не много. Мибуки, Кизаши, бабушка, которая приезжала раз в неделю, пара соседей. Сакура запоминала всех. Она улыбалась, когда нужно было улыбаться. Плакала, когда нужно было есть или спать. Она была идеальным ребёнком — тихим, почти без проблем. Мибуки хвасталась подругам: — Она у меня такая спокойная. Прям как кукла. Сакура, лёжа в кроватке, думала: «Если бы вы знали, какие куклы были у меня в прошлой жизни. Резиновые, кожаные, с батарейками. И все без единого стона». Она не злилась. Она принимала. Новое тело, новый мир — он был странным, полным людей, которые прыгали по деревьям и плевались огнём. Но она пока не могла ни прыгать, ни плеваться. Она могла только лежать на спине, сосать кулак и ждать. Иногда, по ночам, когда родители спали, она тренировалась. Медленно, мучительно поворачивала голову набок. Сжимала и разжимала пальцы. Пыталась поднять руку — и не могла. Мышцы не слушались. Нервные окончания ещё не проросли как следует. «Ничего, — думала она. — Я помню, как соблазнять. Я помню, как шептать на ухо так, что у жертвы подкашиваются колени. Я помню, как одним движением бёдер заставить забыть собственное имя. Всему своё время».

***

Первый переворот Четыре месяца. Сакура лежала на животе, поджав под себя ноги, и злилась. Мибуки оставила её на одеяле в гостиной, а сама ушла на кухню готовить ужин. Запах риса и рыбы доносился оттуда, смешиваясь с летним воздухом. На улице стрекотали цикады. Сакура смотрела на игрушечного зайца, лежащего в полуметре от неё. Не потому что хотела его. Просто это была цель. Ей нужно было доказать себе, что она контролирует это тело, а не оно её. Она упёрлась ладошками в одеяло, напрягла живот — и перевернулась. На спину. Это не то, что она планировала, но тоже прогресс. Она попробовала снова. Мышцы спины взвыли. Она перевернулась на живот. Полежала, отдышалась. Потом — опять на спину. И опять. Когда Мибуки вернулась, Сакура лежала на боку и улыбалась. — Ой, кто у нас молодец? — Мибуки подхватила её на руки, прижала к себе, поцеловала в розовую макушку. — Моя умница. Сакура позволила себя обнять. Но внутренне она праздновала не победу младенца, а победу Лилит. «В этом теле есть сила. Просто очень глубоко».

***

Первые шаги Одиннадцать месяцев. Сакура стояла, держась за край деревянной кроватки, и смотрела на пол. Родители сидели на диване в нескольких метрах. Мибуки читала книгу. Кизаши чинил что-то маленькое — похоже на часы. — Иди к нам, Сакура-тян, — позвала Мибуки, не отрываясь от страниц. Сакура отпустила кроватку. Она знала, что сейчас будет больно. Или нет. Её прошлая жизнь научила её, что падение — это тоже искусство. Умение падать красиво, на полусогнутых, не разбивая лицо. Но это тело ещё не умело падать. Она сделала шаг. Шатаясь, как пьяная. Второй. Третий. На четвёртом ноги подкосились, и она плюхнулась на мягкий ковёр. Не больно. Только обидно. — Ай! — Кизаши уже был рядом, поднимая её. — Молодец! Сама пошла! — Целых три шага, — улыбнулась Мибуки, откладывая книгу. — Ты у нас гений, Сакура-тян. Сакура уткнулась носом в плечо отца и улыбнулась — так, как должна улыбаться хорошая девочка. Внутри же она думала: «Три шага. Через пару лет я буду делать три шага к своей жертве, и у неё подкосятся колени раньше, чем я до неё дойду».

***

Первые слова Год и два месяца. Мибуки сидела на татами, скрестив ноги, перед ней стояла миска с рисом. Сакура сидела напротив, в своём маленьком стульчике. Волосы у неё уже отросли до плеч — ярко-розовые, как утром сакура. Кизаши возился на кухне, готовил чай. — Скажи «мама», — попросила Мибуки в сотый раз. Сакура молчала. Не потому что не умела. Она умела говорить уже месяца три. Но слова были странными — они не хотели выходить. Язык в этом теле был толстым и непослушным, а голосовые связки — слабыми. Она могла только мычать и агукать. Но сегодня она решила, что достаточно. — Ма-ма, — сказала она. Чётко. С ударением на второй слог. Мибуки взвизгнула. Кизаши выронил полотенце. — Па-па, — добавила Сакура, поворачиваясь к отцу. Кизаши подошёл, опустился на колени и обнял её. Ожерелье на его шее звякнуло. Тёмно-красный лепесток коснулся щеки Сакуры — холодный, гладкий. — Хорошая девочка, — прошептал он. Сакура улыбнулась. «Хорошая девочка», — повторила она про себя. — «Если бы вы знали, какие слова я умею шептать. Если бы вы знали, как я умею кусать губы. Если бы вы знали, что внутри меня — Лилит, которая спала с сотнями, и которая хочет спать снова. Но пока я буду вашей хорошей девочкой. Пока».

***

Тихая жизнь Два года. Три года. Четыре. Сакура росла. Послушная, прилежная, умная. В детском саду её хвалили за то, что она делится игрушками и не плачет, когда забирают. Дома она помогала Мибуки мыть посуду — вставала на табуретку и старательно тёрла тарелки губкой. С Кизаши она ходила на рынок, держалась за руку, смотрела на овощи и фрукты большими зелёными глазами. — Какая вежливая девочка, — говорили продавцы. — И не шалит совсем, — добавляли соседи. Сакура улыбалась. Улыбка была частью маски. Но внутри, там, где никто не видел, она снимала маску и была собой. Лилит. Она разглядывала людей на улице. Чья кожа пахнет лучше? У кого глаза потеплее? Кто запнётся, встретив её взгляд? Пока никто не запнулся. Она была слишком маленькой. Но она знала — время придёт. А пока она жила медленно. Ела рис, спала днём, училась читать. Смотрела на родителей и иногда ловила себя на мысли, что любит их. По-настоящему. Не так, как она любила Джиа — болезненно, до пустоты. А так, как любят тёплый дом. Это было новым ощущением. В прошлой жизни у неё не было родителей. Она просто... появлялась. Взрослой. Всегда. Теперь у неё был отец с тускло-розовыми волосами, душой, серебряным ожерельем на шее. И мать — бледнокожая, со светлыми волосами и зелёными глазами, такими же, как у неё. И Сакура — Лилит — решила, что это тело, эта жизнь — подарок. Она не будет тратить его впустую. Она будет ждать. Медленно, терпеливо. Осталось всего восемь лет до того дня, когда проснётся голод.