Gia in Konoha: Sakura's Night Feed» / Джиа в Конохе: Ночная кормёжка Сакуры

В год и три месяца Сакура уже уверенно ходила. Ноги ещё подкашивались, но падала она всё реже. Мать говорила: «Какая ловкая», отец: «Вся в себя». Но отец не знал, что ловкость эта была не от природы, а от памяти. Лилит помнила, как управлять телом. Ей просто нужно было время, чтобы новые мышцы привыкли к старым командам. В год и восемь она заговорила предложениями. «Мама, дай рису». «Папа, читай сказку». «Я сама, не надо помогать». Родители умилялись. А Сакура в эти моменты думала: как странно — быть ребёнком. В прошлой жизни она никогда не была ребёнком. Она появлялась взрослой — в восемнадцать, двадцать, двадцать пять лет, как будто её сознание вселялось в уже сформировавшееся тело. А здесь она росла. И каждый день узнавала, каково это: когда чешутся дёсны, когда режутся зубы, когда падаешь с дивана и плачешь не от боли, а от обиды — потому что тело ещё слабое, а душа уже нет. Она плакала редко. Только когда никто не видел.

***

В два года Сакура обнаружила, что может чувствовать чакру. Это случилось случайно. Она сидела на ковре, складывала кубики в башню, а Мибуки стояла у открытого окна и переговаривалась с соседкой — тётушкой Харукой, которая выращивала помидоры за забором. Женщины обсуждали цены на рис и нового аптекаря. Сакура не слушала — и вдруг ощутила что-то тёплое, текучее, похожее на лёгкий электрический ток в пальцах. Она посмотрела на свои руки. Ничего не изменилось. Но внутри, где-то под ложечкой, зародилось мягкое пульсирование. «Чакра», — поняла она. В прошлой жизни у неё не было чакры. Была просто энергия — жизненная, сексуальная, та, что она высасывала из жертв. Но здесь энергия текла по телу сама, как река по руслу. Можно было не пить её из других — она уже была внутри. Правда, мало. Очень мало. Как ложка воды в пересохшем колодце. Сакура сосредоточилась. Попыталась собрать эту теплоту в ладони — и ничего не вышло. Каналы были слишком узкими, тело слишком молодым. Она не расстроилась. У неё впереди целая жизнь. Но с того дня она каждый вечер, перед сном, закрывала глаза и пыталась почувствовать чакру. Сначала просто замечала её присутствие. Потом училась перемещать по телу — от живота к груди, от груди к рукам. Это было похоже на попытки пошевелить ушами. Сначала не получалось. Потом — чуть-чуть. Потом — лучше. К трём годам она могла собрать чакру в кулак, но не могла её выпустить. К трём с половиной — прилепить монетку ко лбу (как учили в Академии, хотя она там ещё не училась). Она смотрела на себя в маленькое зеркальце на стене: розоволосая девочка с монеткой на лбу. И улыбалась. «Хорошо, — думала Лилит. — Тело не подведёт».

***

В детский сад Сакура пошла в два с половиной. Обычный сад при храме, где за детьми присматривали пожилые женщины и изредка заходили ниндзя-волонтёры проверять чакру. Сакура не любила сад. Не потому что там было плохо — просто другие дети были... пресными. Они пахли молоком и потом, их энергия была мутной, невкусной. Она играла с ними, когда требовалось. Делилась игрушками. Смотрела, как мальчик по имени Наруто (ещё один — тот самый, которого она потом встретит в Академии) бегает в одиночестве, и все его сторонятся. Даже в три года ему не давали играть в общие игры. Сакура наблюдала. Однажды она подошла к нему. — Почему с тобой никто не играет? — спросила она прямо. Не из сочувствия — из любопытства. Наруто поднял на неё синие глаза. В них была такая привычная, такая глубокая тоска, что Сакура на мгновение вспомнила Калеба — того поэта, который плакал у неё на плече. — Не знаю, — сказал Наруто. — Просто никто не любит. Сакура села рядом с ним на горку. Она ничего не сказала. Просто сидела и смотрела на закатное небо. Внутри она чувствовала его энергию — такую плотную, такую огромную, что ей стало даже немного страшно. Как будто внутри этого маленького мальчика жил океан. Она не стала питаться от него. Слишком рано. Но запомнила. «Вкусный мальчик, — отметила Лилит. — Позже. Гораздо позже». Они просидели молча минут десять, пока воспитательница не позвала их ужинать. Наруто улыбнулся ей — первый раз за день. Сакура улыбнулась в ответ. Для всех — добрая девочка. Для себя — охотница, которая приметила дичь.

***

Дом Харуно был маленьким. Одноэтажное здание на окраине жилого квартала, с крошечным садиком, где Мибуки выращивала зелёный лук и базилик. Внутри — три комнаты: кухня-столовая, спальня родителей и детская. И тесноватая ванная. Сакуре выделили половину детской — кровать, стол, ящик для игрушек. Она любила свой угол. Не потому что он был красивым, а потому что здесь она могла быть собой. Днём — примерная дочь. Ночью — Лилит, которая смотрела на луну при свете масляной лампы и вспоминала. Она вспоминала Париж. Узкие улочки, запах круассанов по утрам, и мужчину с бородой — Антуана, который писал её обнажённой. Он называл её «mon démon» — мой демон. Она забирала у него силу медленно, по капле, и он слабел, но не мог остановиться. Когда он умер, она не пришла на похороны. Потому что на похороны суккубы не ходят. Вспоминала Лондон. Дождливый вечер, женщину по имени Элеонора, с каштановыми волосами до пояса. Элеонора была глуха. Они общались жестами, и это было интимнее любых слов. Лилит кормилась от неё два года, а потом уехала. Элеонора умерла через год — не от истощения, а от разрыва сердца. Так сказали врачи. Лилит не поверила. Вспоминала Нью-Йорк. Клуб, диджей, который не помнил её имени. Он был высоким, чернокожим, с руками, как ветви дуба. Она взяла его за одну ночь — грубо, жадно, почти зверски. Утром он не мог встать. Она оставила ему деньги на такси и кофе. Он не взял. Вспоминала Лос-Анджелес. Джиа. Здесь, в маленькой комнате с розовыми обоями, глядя на игрушечного зайца, Сакура позволяла себе плакать. Только ночью. И очень тихо.

***

В три года Сакура сказала «нет» впервые. Это случилось на рынке. Кизаши держал её за руку и предлагал купить сладкую вату. Другие дети прыгали от восторга. Сакура посмотрела на сладкую вату, вспомнила, сколько сахара вредит чакре, и покачала головой. — Нет, папа. Я хочу яблоко. Кизаши удивился, но купил яблоко. Сакура съела его, глядя, как другие дети пачкают руки розовой сахарной паутиной. Она чувствовала себя старше. Намного старше. С тех пор она стала выбирать сама — одежду, еду, книги. Не демонстративно, без капризов. Просто вежливо говорила: «Мне не нравится», «Я хочу это», «Пожалуйста, не надо». Родители сначала удивлялись, потом привыкли. «Сакура у нас самостоятельная», — хвалилась Мибуки. Сакура не была самостоятельной. Она была древней.

***

В четыре года Мибуки заговорила о том, чтобы отдать дочь в Академию ниндзя. В Конохе это было нормально — многие начинали обучение с четырёх-пяти лет. Но Кизаши заупрямился. — Пусть ещё погуляет. Успеет навоеваться. — Но она такая способная, — возражала Мибуки. — Учитель сказал, что Сакура уже читает и пишет, как первоклассница. — Ай, не дави на ребёнка. Придёт время — пойдёт. Сакура слушала этот разговор из коридора. Ей было всё равно. Академия её не манила — она и так знала, что будет учиться, и знала, что будет лучшей. Вопрос был только в том, когда она сможет начать охотиться по-настоящему. Не на сладкую вату, а на энергию. Она зашла на кухню, села между родителями и сказала: — Я пойду, когда мне будет шесть. Не раньше. Мать и отец переглянулись. Кизаши рассмеялся. — Вот видишь, у неё уже есть план. Мибуки вздохнула. Сакура взяла с тарелки рисовый шарик и укусила.

***

Это была не охота. Так, крошечный эксперимент. В парке, где гуляли мамы с детьми, Сакура заметила молодого мужчину лет двадцати. Он сидел на скамейке, читал газету и выглядел усталым. Недосып. Работа. Может, проблемы в семье. Его чакра была низкой, разряженной — как батарейка на нуле. Но суккуб может питаться даже от слабого источника. Сакура подошла к нему, подняла глаза и сказала самым сладким голосом: — Дядя, у вас упала монетка. Мужчина опустил газету, посмотрел на неё. Она улыбнулась — той улыбкой, которая всегда работала: чуть кокетливой, чуть застенчивой, с лёгким прикусом нижней губы. В прошлой жизни такая улыбка стоила людям ночей и состояний. — Где? — спросил мужчина. — Под скамейкой. Он наклонился. В этот момент Сакура коснулась его запястья — якобы случайно, проходя мимо. Всего на секунду. Но даже за эту секунду она успела выпить крошечную каплю энергии. Мужчина пошатнулся, но быстро выпрямился, потирая висок. — Нет монетки, — сказал он. — Тогда, наверное, показалось, — Сакура пожала плечами и ушла. Она шла по парку, чувствуя, как внутри разливается чужое тепло. Слабое, почти ничтожное — как глоток тёплой воды в пустыне. Но для первого раза достаточно. «Вкус — солёный, с ноткой горечи, — оценила Лилит. — На любителя. Но я в восторге». Она улыбнулась солнцу.

***

Мать спросила: — Сакура, ты почему такая весёлая? — Просто хороший день, мама. — Поможешь мне порезать овощи? — Конечно. Сакура встала на табуретку и взяла нож. Резала морковь тонкими кружочками, ровно, как взрослая. Мибуки смотрела и гордилась. Кизаши вернулся с работы, поцеловал жену, потрепал дочку по голове. Ожерелье на его шее звякнуло. — Как дела, маленькая? — Хорошо, папа. Она сказала правду. Впервые за долгое время.

***

Почему такое медленное повествование и бытовые детали? Потому что эта история — прежде всего о внутреннем мире героини. Сакура — не обычный ребёнок, но она вынуждена жить обычной жизнью. Показать, как она пьёт чай, режет морковь, сидит на скамейке — это подчеркнуть, какая дистанция между её внешним «я» (хорошая девочка) и внутренним (Лилит-хищница). Без этого не будет контраста. Медленный темп позволяет читателю вжиться в её состояние, почувствовать её терпение, её голод, который пока лишь дрожит где-то под сердцем. Что мы узнали о героине в этой главе? Она не просто помнит прошлую жизнь — она проживает её заново во снах и мыслях. Она одинока (даже среди родителей), потому что никто не знает её настоящую. Она может любить — вспоминания о Джиа доказывают это. И она уже начинает охотиться, пока что очень аккуратно. Её тело человеческое, но навыки суккуба остались: улыбка, взгляд, прикосновение — это всё ещё работает.