Восемь веков до дома

       Съёмочная группа «Тени лука» окопалась на опушке соснового бора в 6 утра. Фургоны встали полукругом, осветители натягивали отражатели, костюмерша развешивала плащи на ветках — сушить от утренней росы. Дорога сюда заняла два с половиной часа, и все успели устать ещё до того, как камеры включились. — Тео, — голос Арсения Попова разнёсся по поляне, как выстрел. — Где мой завтрак? Тео, щуплый парень в толстовке с капюшоном, выскочил из-за фургона с бумажным пакетом. На лице — вечное выражение человека, который только что понял, что что-то забыл, но ещё не понял, что именно. — Здесь, Арсений Сергеевич. Круассан, кофе... — Во-первых, доброе утро, Тео. Тебя не учили здороваться с людьми, которые платят тебе зарплату? — Доброе утро! — выпалил Тео, слишком громко. — Круассан с миндалём, кофе чёрный, без сахара, как вы любите. Арсений взял пакет, заглянул внутрь, потом поднял глаза на Тео. — А лайм. Тео замер. Пауза затянулась ровно настолько, чтобы съёмочная группа, незаметно прислушивавшаяся к разговору, успела затаить дыхание. — Вы... вы не говорили про лайм. — Я всегда говорю про лайм, Тео. — Арсений говорил ровно, даже устало, но от этой ровности становилось только страшнее. — Ты работаешь у меня восемь месяцев. За восемь месяцев можно выучить три вещи. Первая — я пью воду с лаймом. Вторая — я ненавижу рыбу. Третья — я никогда не надеваю коричневое. Всё. Три факта. Восемь месяцев. У тебя есть блокнот? — Я... да, но... — Запиши. Сейчас. Прямо при мне. Тео судорожно вытащил из кармана мятый блокнот, нашёл ручку, и под взглядом Арсения Сергеевича старательно вывел: «Вода с лаймом. Ненавижу рыбу. Не надевать коричневое». По съёмочной группе прокатилась волна полузадохнутых смешков. Осветитель Коля отвернулся к дереву и сделал вид, что поправляет софтбокс. Второй оператор Лена прикрыла рот ладонью. Гримерша Вера покачала головой — она работала с Арсением уже третий проект и привыкла, а вот новичкам было в диковинку. — У него что, синдром ОКР? — прошептал ассистент оператора Гоша, молодой парень с бородкой. — Нет, — так же шёпотом ответила Вера. — Он просто... токсичный. По природе. Это не лечится. — Но режиссёр же его терпит? — Стас — его старый друг. Ему можно. А нам — лучше молчать. Арсений тем временем устроился в складном кресле разборной гримёрки (отдельный шатёр, потому что «я не на цыганском таборе снимаюсь»), и Вера принялась накладывать ему «грязевой» грим — следы побоев после плена. — Осторожнее, — бросил Арсений, когда кисточка слишком сильно нажала на скулу. — Я не блин, чтобы меня размазывать. — Извините, Арсений Сергеевич, — прошептала Вера. Из шатра выглянул Стас. Режиссёр выглядел так, будто спал в машине — и, скорее всего, так и было. Всклокоченные волосы, чайная кружка в руке, на плече — чей-то плед. — Ну что, звезда, готова изображать страдание? — Я всегда готов изображать что угодно, — ответил Арсений, не открывая глаз. — Вопрос в том, готовы ли вы снять это так, чтобы не пришлось переделывать. — Всё схвачено, — Стас присел на край стула. — Свет проверили, камеры на месте. Твоя тропа размечена. Бежишь — и мы тебя берём сверху. — Сверху? Дрон, что ли, поднимаете? — Дрон. Ты просто бежишь. Никаких лишних движений. Лес, ветер, свобода. Твой герой вырывается из плена — это его первый вдох за три дня. — Первый вдох, — Арсений усмехнулся, всё ещё не открывая глаз. — Я сыграю. Но сапоги жмут. — Терпи. Мы сделаем столько дублей, сколько нужно. У нас весь день. — Весь день? — Арсений наконец открыл глаза. — Стас, у меня после обеда созвон с агентом. Ты обещал, что мы закончим к трём. — Закончим. Арсений хмыкнул и снова закрыл глаза. Вера выдохнула — незаметно, и доделала скулу. Через двадцать минут все были на местах. Сцена — побег разбойника Олега из плена. Арсений стоял на краю поляны, у старого пня, лицом к лесу. Руки связаны за спиной — верёвка бутафорская, щипалась, но терпимо. За спиной — никого. Только лес, тишина и ожидание. Стас проверил картинку на мониторе, поднял руку. — Внимание! Мотор! Начали!        Арсений рванул вперёд — с такой злостью и болью, что даже Стас, который видел его в сотне сцен, непроизвольно выпрямился в кресле. Разбойник Олег, человек, которого три дня пытали в подвале, преодолевал боль, рвал верёвки и бежал, бежал к свободе, спотыкаясь, но не останавливаясь. — Стоп, — сказал Стас в рацию. — Арс, вернись. В первом дубле ты выбежал из кадра через две секунды. Нужно бежать по тропе, а не в кусты. Арсений остановился, тяжело дыша. Развернулся, пошёл обратно. — Там тропа едва заметна, — бросил он на ходу. — Отметили бы вешками. — Отметили. Ты просто не заметил, — Стас показал рукой на небольшие флажки, привязанные к веткам. Арсений прищурился. Флажки висели на высоте его плеча — вполне заметные, если смотреть прямо. Но он бежал с опущенной головой, как и требовал сценарий. Значит, надо было вешать выше. Но вслух он этого не сказал. Только дёрнул щекой. Тео подбежал с бутылкой воды. — Арсений Сергеевич, лайм есть, я положил, вот, смотрите. Арсений взял бутылку, покрутил в руках, заглянул внутрь. Лайм плавал, нарезанный тонкими дольками, как он любил. Тео даже семечки, кажется, выковырял. — Молодец, — сказал Арс без интонации. — Ты запомнил слово из четырёх букв. Освоение программы прошло успешно. — Он сделал глоток и поморщился. — Вода тёплая. — Я… я поставил в сумку, но солнце… — Солнце, Тео, это небесное светило. Оно нагревает предметы. Ты не мог догадаться убрать бутылку в тень? Или положить в термос? У тебя есть термос? — Да, но я думал… — Не думай, — Арсений вернул бутылку. — Принеси холодной. И в следующий раз — термос. Запиши. Тео, уже наученный, вытащил блокнот и записал: «Термос. Холодная вода». Потом побежал к фургону, споткнувшись о корень. Чудом удержался, не упал. Гримёрша Вера прошептала осветителю: «И как он до сих пор не уволил этого Тео?» — «Увольнять некого, — ответил Коля. — Никто больше не хочет работать с Поповым. Платят хорошо, но нервы дороже». — Дубль два! — скомандовал Стас. Арсений встал на исходную, связал руки за спиной — уже сам, потому что ассистент по оружию, молодой парень Петя, в прошлый раз затянул верёвку так, что Арс едва не лишился кровообращения. Петя стоял в стороне, виновато пряча глаза. — Мотор! Арсений побежал. Теперь правильно — по тропе, между сосен. Сбивчиво, с хромотой на левую ногу. Он падал на одно колено и тут же вставал. Он задыхался. Всё шло идеально — ровно до того момента, когда звукорежиссёр Костя не чихнул прямо в микрофон, который торчал из куста в двух метрах от тропы. — …чхи! — разнеслось по всей поляне. — Стоп! — Стас вцепился себе в волосы. — Костя, твою мать! Ты чего под микрофоном делаешь? — Простыл, — виновато сказал Костя из-за дерева. — Вчера под дождём… — Ты бы ещё кашлянул! — Арсений развернулся, прошёлся обратно, разминая затёкшие руки. — Стас, у нас что, звук на добровольных началах? Может, ещё барабанщика пригласим в оркестровую яму? — Арс, тихо, — Стас поднял ладонь. — Костя, отойди на двадцать метров. И не дыши. — Я вообще могу не дышать, — обиженно сказал Костя и переместился вглубь леса. — Дубль три! — объявил Стас. — Арс, ты в порядке? — Я в полном порядке, — голос Арсения звучал ровно, но с такой металлической ноткой, что все вокруг инстинктивно сделали шаг назад. — Я настолько спокоен, что сейчас начну светиться. — Просто беги, — устало сказал Стас. — Мотор! Арсений побежал в третий раз. Ноги уже начинали гудеть. Сапоги, которые костюмерша Надя выбрала на размер меньше «для красоты», впивались в подъём. Он бежал, стараясь не думать о боли, вживаясь в образ. И вдруг почувствовал, что плащ, который он надел перед дублем, отстёгивается слева. «Костюмерша, — подумал он на бегу, — опять забыла закрепить пряжку». Он пробежал ещё метров десять, и плащ съехал с плеча, повиснув на одной руке. — Стоп! — крик Стаса был уже почти плачем. Арсений замер, сбросил с себя плащ и медленно, очень медленно повернулся к костюмерше Наде, которая стояла у дерева с иголкой и ниткой. — Надя, — сказал он голосом, от которого у Тео подкосились колени. — Вы мне объясните, почему плащ держится на честном слове и одном маленьком гвоздике? Вы вчера его чинили. — Я чинила, — Надя побледнела. — Но там ещё одна пряжка отошла, я не успела… — Не успели? — Арсений посмотрел на неё, потом на Стаса. — Я, блядь, в каком театре работаю? В «Умелые ручки»? Я актёр, мать вашу, я не должен думать о том, не отвалится ли у меня одежда во время сцены побега! — Арс, — Стас встал, положил руку ему на плечо. — Давай просто. Сделаем. Ещё один дубль. Ты надеваешь другой плащ — тот, который не разрывали. Надя сейчас принесёт. — А сапоги? — Арсений подошёл к ближайшему пню, сел, стянул сапог и показал почерневшую пятку. — Посмотри. Это что такое? Это кровавое месиво! Мне завтра крупные планы снимать, я должен стоять, а не ползать! Надя закрыла лицо руками. Тео принёс холодную воду и термос — но не успел. Арсений посмотрел на термос, потом на Тео, потом на Стаса. — Знаешь, что я сейчас сделаю, Стас? — сказал он тихо, почти ласково. — Я сейчас всё это брошу. Пойду в лес. Буду там жить с медведями. Потому что медведи хотя бы не чихают в микрофон и не забывают пришивать пряжки. — Медведи, — Стас кивнул. — Да, медведи — отличный вариант. Но ты хотя бы последний дубль сделай. Только бег. Никакого плаща. Просто ты, лес и дрон сверху. У нас дрон уже готов. Арсений выдохнул. Долго, сквозь зубы, как выпускают пар из перегретого котла. — Ладно. Но если этот дубль провалится — я ухожу в отставку. Прямо сейчас. Все. — Договорились, — Стас кивнул Тео, который держал бутылку с новой холодной водой. Тео протянул воду, Арсений сделал глоток, поморщился — но ничего не сказал. Стянул разваливающийся плащ, отдал Наде, надел другой — целый, с застёгнутыми пряжками. Сапоги оставил те же — других не было. На пятку — пластырь, прямо поверх носка. — Всем тихо! — скомандовал Стас. — Запускаем дрон! Арс, ты просто бежишь по тропе. Километр, до оврага. Не сворачивай. Дрон тебя не видит из-за крон, но камера поймёт. — А если я собьюсь с курса? — спросил Арсений, уже стоя на исходной. — Не собьёшься, — Стас ободряюще улыбнулся. — Ты же гениальный актёр. — Гениальный актёр без нормальных сапог и с ассистентом, который забывает про термос, — буркнул Арс, но в голосе уже не было злобы. Только усталость и какая-то странная, почти обречённая сосредоточенность. Дрон взлетел, зажужжал над головой. — Мотор! Начали! Арсений побежал. Первые шаги — тяжело, сапоги жмут, но надо. Потом — легче. Ноги сами нашли ритм. Ветер дул в лицо, ветки хлестали по щекам, но он не останавливался. И где-то на середине пути он вдруг почувствовал странное облегчение. Никто не чихает, не отстёгивается, не забывает про лайм. Только лес, бег и свобода. Правда, свобода эта оказалась обманчивой. А через минуту небо треснуло, и дождь обрушился на землю — такой, что не видно было ни тропы, ни сосен, ни даже собственных рук. — Арс! Отбой! — заорал Стас. Но Арсений не слышал. Ветер ревел, дождь хлестал по лицу, забивал уши, и он бежал. Он не слышал ни криков, ни воя ветра. Не видел, как съёмочная группа в панике сворачивает оборудование и бежит к фургонам. Не заметил, как тропинка под ногами превратилась в болото, а лес вокруг стал чужим, незнакомым. Тео побежал за ним — но споткнулся через десять метров и упал лицом в грязь. Стас рванул следом, продираясь сквозь кусты, и через минуту выскочил на поляну, где потерял всякий след. — Арс! — крикнул он в серую стену дождя. — Сука! Остановись! Тишина. Вода. Только собственное сердце, колотящееся где-то в горле. Стас вытащил рацию, нажал кнопку вызова: — Пропал актёр! Всем искать! Лес, километр на юго-восток от базы.

      ***

…Арсений бежал. Он бежал уже не помня сколько. Дождь хлестал по лицу, затекал за воротник, делал плащ неподъёмным, как мокрое одеяло. Сапоги, которые ещё час назад казались удобными, теперь натирали обе пятки и мешали нормально ставить ногу. В голове не было ни паники, ни страха — только глухое, тягучее раздражение, которое накапливалось в нём весь съёмочный день. «Тео. Этот долбаный Тео. Восемь месяцев. Восемь месяцев, блин. Лайм — четыре буквы. Четыре. Невозможно запомнить? Я ему уже сто раз говорил. А он приносит — то без лайма, то лайм есть, а вода тёплая, то лайм плавает, а бутылка грязная. И этот его взгляд — вечно виноватый, вечно потерянный. Он спотыкается обо всё. О корни, о камни, о ровную землю, о воздух. Как он ещё не убился — загадка. Надя. Костюмерша. Пришить пряжку — целая проблема. Плащ разваливается на втором дубле. "Я не успела". Не успела, блядь. А что ты успела? Кофе попить? Сплетни пошептать? Костя. Звукорежиссёр. Чихает в микрофон. В микрофон, Карл! Ты звукорежиссёр или ходячее несчастье? Простыл. Все простывают, но не все чихают в рабочую аппаратуру. Петя. Оружие. Верёвку затянуть не может — то слишком слабо, то так, что руки синеют. Сказал ему: "Петя, представь, что я твой враг". Он представил. И затянул. Спасибо, Петя, что не задушил. И все они такие. Стадо баранов. Тупых, бестолковых, вечно косящих баранов. Я один должен всё контролировать. Я один несу этот цирк на своих плечах. А они стоят, смотрят, хлопают глазами и делают вид, что так и надо. Господи. Господи, просто хочется исчезнуть. Провалиться сквозь землю. Раствориться. Сбежать от них всех — от Тео, от Нади, от Кости, от этих вечных косяков, от этого гадюшника. Хочется, чтобы никого не было. Вообще никого. Тишина. Лес. И чтобы никто не просил, не забывал, не чихал, не спотыкался. Просто… исчезнуть из этого общества.». Ветка хлестнула по лицу — Арсений машинально выругался, коротко и ёмко. Он замедлился, перешёл на шаг, потом остановился, уперевшись руками в колени. Дышал тяжело, с хрипом. Плащ, насквозь мокрый, свисал с плеч как тряпка. Волосы слиплись в сосульки. — Стас, — сказал он в пустоту, хрипло. — Если ты меня слышишь, я тебя… я тебя потом убью. И Тео. И всех этих… горе-специалистов. Всех убью. Тишина. Только капли срываются с листьев и шлёпаются в лужи. Арсений выпрямился, огляделся. Лес как лес — сосны, дубы, папоротники в рост человека. Никаких ориентиров. Ни тропинки, ни свежего слома, ни даже обёртки от шоколадки — ничего, что подсказало бы дорогу к цивилизации. — Прекрасно, — сказал он и пошёл вперёд, уже не бегом, а просто наугад. — Просто великолепно. Попов, ты звёздный идиот. Надо было смотреть под ноги, а не бежать как угорелый.        Он шёл минут двадцать, потом сорок. Лес не менялся — такой же древний, глухой, без единого признака человека. Арсений начал мёрзнуть. Зубы выбивали дробь, пальцы на руках побелели и не гнулись. Он никогда в жизни так не замерзал — даже на съёмках зимней драмы «Мороз» в Нижнем Тагиле, когда костюмеры «забыли» ему подкладку в куртку. За очередным поворотом — нет, не поворотом, просто между двух корявых дубов — показалось что-то необычное. Поляна. А на поляне — избушка. Арсений остановился. Сощурился. Избушка была самая настоящая: бревенчатые стены, резные наличники (местами подгнившие), крыша из дранки, поросшая мхом, и труба, из которой тонкой струйкой вился дым. Крыльцо в три ступеньки, перила держатся на честном слове и паутине. — Ну, хоть не на курьих ножках, — пробормотал Арсений и пошёл к калитке. Калитка жалобно скрипнула. Арсений поднялся на крыльцо, постучал — сначала вежливо, потом настойчивее. Никто не открывал. Тогда он просто толкнул дверь. Внутри пахло травами, старой древесиной и чем-то кислым — то ли квашеной капустой, то ли залежавшимися грибами. В углу громоздилась русская печь, на ней тяжело вздыхал чугунок. Под потолком висели связки сушёных кореньев и пучки трав. На лавке, подперет щеку узловатой рукой, сидела старуха. В застиранном платке, тёмном сарафане, лицо в мелких морщинах — как печёное яблоко. Глаза маленькие, цепкие, не по-старушечьи живые.        — Ну, здравствуй, заблудый, — сказала она спокойно, без удивления. — Долго же ты шёл. Я уж думала, не дождёшься.        — З-здравствуйте.        — Ты разденься, — старуха кивнула на печь. — Сырость с себя сними, а то хворь подхватишь. Вон полушубок на гвозде — накинь.        Арсений, не споря, стянул мокрый плащ — тот повис на плечах тяжёлой тряпкой. Повесил на деревянный колышек у двери. Стянул сапоги — из них вылилось по стакану воды, на дощатый пол хлюпнуло. Он босиком прошлёпал к печи, взял полушубок. Грубый, из какого-то зверя — то ли овчина, то ли собака. Пахло дымом, потом и ещё чем-то едким. Арсений поморщился, подержал на вытянутых руках, но холод был сильнее брезгливости. Накинул на плечи — полушубок оказался тяжёлым, колючим, но сухим и тёплым. Старуха не проронила ни слова. Только смотрела своими птичьими глазами. Он сел на лавку напротив, постарался держать спину прямо и не касаться головой закопчённого потолка. — Я заблудился, — сказал он наконец. Голос прозвучал глухо. — У меня съёмки были. Дрон упал, дождь… Мне нужно в Москву. У вас есть телефон? Или дорога до города? — Нету у мене телефона, — старуха качнула головой. — И до города дороги нет. Лес кругом. — Как же вы тут живёте? — спросил Арсений, оглядывая убогую избу. — А так и живём. Тихо. Мирно. Грибы сушу, коренья копаю. — Она помолчала, не отводя взгляда. — Ты, паря, неладный какой-то. Весь изнутри скрученный. Будто пружина сжатая. — Просто замёрз и устал, — отрезал Арсений. — Вы не подскажете, куда идти? Хоть примерно. Люди где-нибудь есть? — Люди далеко, — старуха вздохнула. — А ты не спеши. Сядь, отогрейся. — Мне некогда отогреваться, — Арсений встал, полушубок съехал с плеча. — Спасибо за тепло, но я пойду. — Иди, — старуха даже не шевелилась. — Токмо лес мой непростой. Кругами ходить будешь. Через час к тому же крыльцу выйдешь. Арсений не поверил. «Типичная деревенская байка, — подумал он, натягивая мокрые сапоги. — Мракобесие». Он накинул сырой плащ поверх колючего полушубка — так было чуть теплее — и вышел за дверь. Ступенька хрустнула под ногой. Он сделал несколько шагов вперёд, туда, откуда пришёл — по памяти, напрямик. Лес встретил его густой, почти непроглядной тьмой. За те полчаса, что он просидел в избе, небо успело окончательно стемнеть. Луны не было — только редкие просветы между облаками, и в них ни звезды. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за сапоги. Арсений прошёл метров двадцать, споткнулся о пень, выругался сквозь зубы и остановился. Он постоял минуту, другую. Потом развернулся и побрёл обратно, нащупывая дорогу руками. Изба маячила во тьме тусклым пятном — в окошке мерцал огонёк. Арсений толкнул дверь и вошёл. Не сказал ни слова. Сел на ту же лавку, скинул сапоги, запахнул полушубок плотнее. Старуха сидела на своём месте, как и прежде. Даже поза не изменилась. Только подняла глаза — и в них не было ни насмешки, ни радости. Только спокойное ожидание. — Ну, — сказала она тихо. — Нагулялся?        — Темно, — буркнул Арсений, глядя в сторону. — Не видно ничего. — Темно, — согласилась старуха. — И не будет светло до утра. А утром — туман. И кругами будешь ходить, пока не выбьешься из сил. — Что вы предлагаете? — спросил Арсений устало. — Ночевать у вас на печке? — Ночевать — дело доброе, — старуха кивнула. — А утром — идти по компасу. — По какому компасу? У меня нет компаса. — А у меня есть. Она помолчала, разглядывая его. Потом с трудом поднялась — хрустнули колени, скрипнула поясница. Подошла к сундуку, долго гремела засовами, перебирала что-то внутри. Наконец вытащила странный предмет. Дощечка. Потемневшая от времени, с медными уголками, поцарапанными и покрытыми зелёным налётом. На крышке — замысловатый резной круг с петушиными хвостами вместо стрелок. Вместо цифр — какие-то руны, а может, просто трещины высохшего дерева. — Компас это, — сказала она, положив дощечку на стол. — Старинный. Домой приведёт. — Это что, деревянный навигатор? — спросил он с недоверием, разглядывая резьбу. — Вы меня разыгрываете? — А ты почём знаешь, где твой дом? — спросила старуха. — Может, он не там, где ты думаешь. — Мой дом в Москве, — твёрдо сказал Арсений. — В центре. Трёхкомнатная квартира. Домофон, консьерж, сигнализация. — Это не дом, — старуха покачала головой. — Это клетка. А дом — там, где ты себе место найдёшь. А ты, видать, не нашёл. Оттого и бесишься. Арсений хотел возразить, но слова застряли в горле. Странная дощечка грела ладони, и в этом тепле было что-то… успокаивающее. Или пугающее — он не понял. Положи ладонь сверху, — сказала старуха. — Пальцем круг тронь. И пойдёшь. Куда выведет — там и ищи.        — А если не туда выведет?        — А ты и сам не знаешь, куда тебе надо. Арсений помолчал. Потом положил ладонь на тёплую дощечку, коснулся пальцем резного круга. Глаза старухи блеснули в полутьме.        — Ну, паря, — сказала она негромко. — С богом.        Мир дёрнулся. Пол ушёл из-под ног, потолок подпрыгнул, и всё — печь, травы, старуха — смешалось в серо-коричневый водоворот. Арсений успел только выдохнуть: — Да ну… А потом была тишина — такая, какой он не слышал никогда. Старуха осталась одна. Постояла у печи, помешала в чугунке. Потом подошла к окну, посмотрела в тёмный лес. — Далеко уйдёшь, — сказала она в пустоту. — Очень далеко. А может, и нет. Там видно будет. Она села за прялку, и колесо зажужжало, как тысячу лет до этого.

      ***

…Арсений открыл глаза. Он лежал на спине, глядя вверх. Над ним покачивались огромные кроны — не сосны и не берёзы, а какие-то могучие дубы, каких он не видел даже в самых древних заповедниках. Сквозь листву пробивался мягкий золотистый свет — то ли вечерний, то ли утренний, но тёплый. Воздух пах мёдом, дымом и прелыми листьями. Где я? Он сел, и тут же что-то твёрдое упёрлось ему в ладонь. Арсений опустил глаза — в правой руке он сжимал компас. Тот самый, советский, с потрескавшимся стеклом. Стрелка дрожала, крутилась туда-сюда, никак не могла успокоиться. А потом замерла, указывая между двух сосен. Арсений медленно поднялся. Плащ был на нём, полушубок исчез — он снял его ещё в избе, перед тем как коснуться компаса. Сапоги хлюпали — внутри всё ещё была вода, но уже не ледяная. Голова гудела, но не от удара — от непонимания. — Это что, сон? — спросил он вслух. Голос прозвучал глухо, будто из бочки. Никто не ответил. Он посмотрел на компас. Стрелка настойчиво указывала в одну сторону — туда, где между стволами виднелся едва заметный просвет — Ну, — сказал Арсений, обращаясь то ли к компасу, то ли к самому себе. — Привела меня бабка в лес. Говорила, домой выведет. Посмотрим, что за дом. Он сделал шаг. Потом другой. Компас в руке не врал — он вёл его по едва заметной тропе, мимо замшелых пней, мимо папоротников в рост человека. Арсений шёл уже час, потом второй. Лес не менялся — такой же древний, глухой, без единого признака человека. — Ну и где «домой»? — спросил он у компаса. Компас молчал. Ещё через полчаса тропа вывела его к широкой поляне. Арсений сделал шаг вперёд — и земля ушла из-под ног. Он не понял, что произошло. Просто в один миг нога провалилась в пустоту, и он полетел вниз, кубарем, сшибая ветки, вонзаясь плечами в корни. Приземлился на что-то мягкое — на кучу прелых листьев и мха. В голове звенело, перед глазами плыли звёзды. А сверху уже прыгали люди. Тяжелые, вонючие, в железных тряпках. — Чего? — заорал Арсений, дёргаясь под чужими коленями. — Вы что, за идиоты? Это же я! Арсений Попов! Заслуженный артист России, придурки! — Чего орёт? — спросил один из дружинников, наваливаясь на него всем весом. — Слова какие-то чудные, — ответил второй, хватая Арсения за запястья. — Может, бесноватый? — Я не бесноватый! — Арсений рванулся, но его уже скручивали, заламывали руки, накидывали верёвку. — У меня контракт! Адвокаты! Вы понимаете, кто я?! — Молчи, лицедей, — рявкнул третий и для убедительности двинул его кулаком по затылку. Голову прострелило болью. Арсений на мгновение потерял ориентацию в пространстве, а когда очнулся, его уже тащили по земле к огромному корявому дубу. Он попробовал поднять руку, чтобы потрогать затылок — но руки были связаны. Он всё же достал — кончиками пальцев, сквозь верёвку, нащупал влажное место на голове. Вода, — подумал он. — Просто вода после дождя. Но пальцы были в красном. Кровь. Немного, совсем немного, царапина или ушиб, но для Арсения, который берег лицо и голову как главный инструмент, этого оказалось достаточно. Он посмотрел на свои пальцы. Красное. Настоящее. Своё. — Кровь… — прошептал он. И мир поплыл. Сначала потемнело в глазах. Потом ноги стали ватными — хотя он и так уже не стоял, его волокли. Потом в ушах зашумело, и где-то на периферии сознания он услышал чей-то удивлённый голос: — Глянь, а он отключился. — От страху, небось. Мелкие больно. — Да царапина всего, корнем задел. А он вон как. — Тащите к дубу, очухается. Арсений уже ничего не слышал. Он провалился в темноту — глубокую, тёплую, без снов, без мыслей. А потом он очнулся. Сидя у дуба. Примотанный верёвкой к шершавому стволу. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, посапывал какой-то бородатый мужик в грязном кожухе. Голова у мужика свесилась набок, изо рта вырывался тихий храп. Арсений медленно, как после тяжёлой болезни, повернул голову. Затылок саднил, но крови больше не было — запеклась. Дружинники сидели у костра, в нескольких десятках метров, и жарили мясо. Пахло дымом, жареным и чем-то кислым — то ли квашеной капустой, то ли немытыми портянками. Где я? — подумал Арсений. Он попытался вспомнить, что произошло. Компас. Старуха. Лес. Яма. Крики. Кровь. — Господи, — прошептал он. — Что за бред? Он дёрнул верёвки. Бесполезно. Тогда он повернулся к соседу и негромко позвал: — Эй! Мужик! Ты живой? Мужик не отвечал. Только посапывал. — Вот ублюдки, — пробормотал Арсений, дёргая верёвки. — Что вообще происходит? Может… может, это как в фильме «Холоп»? Ну, где зазнавшегося мажора в деревню отправляют, чтобы перевоспитать. Это всё съёмки? Наверняка. Камеры где-то в кустах. Стас, если это твои розыгрыши, я тебя убью, клянусь! Он завертел головой, вглядываясь в чащу. Никаких камер. Ни микрофонов, ни проводов, ни даже намёка на съёмочную группу. Только лес, костёр в отдалении и пятеро вооружённых мужиков в странных доспехах, похожих на древнерусские. — Стас! — крикнул Арсений в пустоту. — Это не смешно! Выходи! — Да заткнись ты, мужик, — раздался вдруг хриплый голос рядом. Арсений обернулся. Бородач приоткрыл один глаз, посмотрел на него мутно, потом открыл второй. — Я сплю вообще-то. Четвёртый час тут торчу. Дай поспать. — Ты кто? — спросил Арсений. Голос прозвучал хрипло — после обморока горло пересохло, язык будто прилип к нёбу. Он сидел у дерева, примотанный верёвкой к шершавому стволу, и смотрел на соседа по плену. Тот был маленьким, коренастым, с густой тёмной бородой, из которой торчал нос картошкой. Одет в какой-то грязный кожух, перетянутый верёвкой. Голова свесилась набок, но глаза уже открылись — маленькие, цепкие, с хитринкой. Сосед не ответил сразу. Сначала он долго разглядывал Арсения — с головы до ног, потом обратно. Потом сплюнул сквозь зубы в сторону и только после этого заговорил: — Борисыч я. А ты, видать, тот самый чудной, которого притащили. Гляжу на тебя — и диву даюсь. Одежда не наша — плащ какой-то мудрёный, штаны узкие, сапоги с резиной. И говоришь ты ладно, а слова половины не пойму. «Актёр», «контракт», «адвокаты»… Что за напасть такая? — Актёр — это… — Арсений запнулся. Как объяснить человеку из тринадцатого века, что такое кино? — Ну, лицедей. Скоморох. Только на подмостках играю, а не на ярмарках. — Скоморох, значит, — Борисыч кивнул, не проявив особого интереса. — Бывает. А почему ты головой трясёшь? Гляди — у тебя кровь на затылке засохла. Царапина, а ты в обморок бахнулся, как девка. — Я не в обморок бахнулся, — огрызнулся Арсений, хотя правда была именно такой — бахнулся. — Это у меня от переутомления и нервного истощения. У меня график съёмок… — Опять твои непонятные слова, — перебил Борисыч. — Ты, паря, помалкивай лучше. А то дружинники услышат — решат, что ты бесноватый, или шпион с искажённым разумом. Тогда не посмотрят, что ты царапину испугался. Он кивнул в сторону костра, где сидели шестеро мужиков в кольчугах и островерхих шапках. У них были мечи на поясах, рядом валялись копья и щиты. Один из них — рыжий, с повязкой на глазу — точил что-то точильным камнем, остальные негромко переговаривались и ели кашу из общего котла. — Кто они? — спросил Арсений, понижая голос. — Княжьи дружинники. — Борисыч вздохнул. — Ищейки, мать их. По лесу рыщут, разбойников ловят. Меня вот поймали. И тебя заодно. — За что я-то? — А кто тебя знает. Одежда не наша, говоришь странно, появился из ниоткуда, компас при тебе диковинный. — Борисыч почесал грудь. — Для них ты — либо чужой лазутчик, либо скоморох-шпион. В любом случае добром не кончится. — И что со мной будет? — Дадут плетей, может быть. Или в поруб кинут — это яма такая, с крысами. А может, и казнят, если князь в плохом настроении. — Борисыч произнёс это так, будто речь шла о погоде. Арсений похолодел. — А ты? Ты почему в плену? — А я из шайки Шастуна. — Борисыч даже выпрямился, насколько позволяла верёвка. — Слыхал про такого? Антон Шастун — атаман. Лесной царь. Княжеские обозы грабим, богатых купцов щипаем, бедным помогаем. Я при Шастуне вроде как за старшего. Пошёл на разведку, высмотреть, где обоз пойдёт, — а эти меня и сцапали. — Он сплюнул с досадой. — Не повезло. — То есть вы… типа Робин Гуда? — спросил Арсений, сам не зная зачем. Борисыч нахмурился, его брови полезли вверх. — Робин… Гуд? — Он произнёс имя по слогам, будто пробуя на вкус. — Не слыхал такого. Ты, паря, всё какие-то чудные имена называешь. То «актёр», то «адвокат», теперь «Робин Гуд». Нет у нас такого. У нас Шастун. Я тебе русским языком говорю: Шастун. Запомни, коли жить хочешь. — Запомню, — буркнул Арсений и замолчал. Он прислонился затылком к дубу, стараясь не задеть больное место, и закрыл глаза. В голове шумело. Мысли путались. Где-то там, в другой жизни, остались Стас, Тео, съёмки, кофе, контракты. А здесь был лес, костёр, запах жареного мяса и мужик с бородой, который говорил о плетях и ямах. — А твой Шастун… — спросил Арсений, не открывая глаз. — Он придёт за тобой? — Должен, — ответил Борисыч уверенно. — Он своих не бросает. Может, сегодня, может, завтра. Как разведка донесёт, где мы. — А меня он тоже заберёт? — А тебя, паря, он не знает. — Борисыч помолчал. — Но ежели ты при нём будешь и не заартачишься — может, и не бросит. А ежели будешь орать про своих адвокатов — сам тебя в поруб отправит, чтоб не ныл. Арсений хотел возразить — сказать что-то колкое, себе в защиту, — но не успел. Из леса раздался крик. Резкий, пронзительный, как удар хлыста. — В атаку! Борисыч усмехнулся в бороду. Широко, довольно. — А вот и наш атаман, — сказал он. Запели стрелы. Одна вонзилась в дерево рядом с головой Арсения — он вздрогнул и вжался в ствол. Дружинники вскочили, хватая мечи. Кто-то заорал, кто-то схватился за плечо — стрела пробила кольчугу. А из чащи уже бежали люди. Много. В кожухах, с дубинами, с топорами, с мечами. Впереди — высокий, светловолосый, с острыми скулами и луком в руке. На нём был зелёный плащ поверх кольчуги, на поясе — длинный меч.        — Шастун! — закричал один из дружинников, бросая оружие. — Это Шастун! Мечи ещё раз звонко столкнулись, кто-то вскрикнул, и в следующее мгновение стало тихо. Дружинники, те, кто ещё стоял на ногах, бросились врассыпную, исчезая в чаще. Двое остались лежать на земле — один без движения, второй тихо постанывал, прижимая руку к окровавленному боку. Шастун вытер меч о траву, убрал в ножны и быстрым шагом направился к дубу. Все его мысли были сейчас только об одном. — Борисыч! — Он опустился на корточки перед пленником, схватил его за плечи, осматривая с головы до ног. — Живой? Целый? — Живой, атаман, — Борисыч виновато улыбнулся, морщась оттого, что верёвка всё ещё впивалась в запястья. — Немного помяли, но ничего. — Помяли, — Шастун скривился, выхватывая нож и перерезая верёвку. — Я же тебе говорил: не ходи один. Ты всегда, как в воду глядя, влипаешь в историю. В прошлый раз в капкан ногой угодил, в позапрошлый — на княжескую заставу нарвался. А теперь? — Так разведка же, — оправдывался Борисыч, потирая покрасневшие запястья. — Надо было тихо… — Тихо у тебя только когда ты спишь. А спишь ты, между прочим, как медведь в берлоге — тебя из пушки не разбудить. — Шастун хлопнул его по плечу, но без злости, скорее по-братски. — Ладно, живой — и ладно. Вставай давай. Он помог Борисычу подняться, поддержал под локоть, пока тот отряхивался и разминал затёкшие ноги. И только потом перевёл взгляд на второго пленника, который всё ещё сидел у дуба, примотанный к стволу. Этот был странным. Одежда — нездешняя, плащ чёрный, какой-то тонкой ткани, сапоги с блестящими застёжками. Волосы длинные, светлые, но явно мытые — у нас таких не бывает. И лицо… Глаза. Большие, голубые, чистые. Не разбойничьи, не крестьянские. Такие глаза бывают у людей, которые не знают голода и холода, которые привыкли, что мир им что-то должен. — Это кто? — спросил Шастун у Борисыча, не сводя настороженного взгляда с незнакомца. — А это, — Борисыч посмотрел на Арсения, потом на атамана, — скоморох чудной. Сам себя актёром зовёт. Появился из ниоткуда, компас при нём был диковинный. Дружинники его схватили, думали, он из нашей шайки. А он, похоже, ничей. — Скоморох? — Шастун нахмурился. Он медленно обошёл дуб, разглядывая пленника со всех сторон. — Скоморохи так не одеваются. И не падают в обморок от царапины, как ты мне шептал. — Так он и правда… чувствительный, — Борисыч развёл руками. — Упал, головой стукнулся, кровь увидал — и отключился. Шастун остановился прямо перед Арсением, скрестив руки на груди. Взгляд — твёрдый, холодный, оценивающий. Он смотрел так, будто хотел заглянуть под кожу, выяснить, что за человек, и главное — не шпион ли из княжеских. — Ты, — сказал он глухо. — Кто ты такой, говори. Арсений выдохнул. Голова гудела после падения, в затылке саднило, но он не подал виду. Выпрямил спину, насколько позволяли верёвки. — Я уже устал отвечать, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Меня зовут Арсений Попов. Я актёр. Заблудился, упал, оказался у вас в лесу. Мне нужно в Москву. — В Московское княжество, — Шастун приподнял бровь. — Далеко. И что ты забыл в Москве? — Там мой дом, — ровно ответил Арсений. — Работа. Люди, которые меня ждут. — Ждут, значит, — протянул Шастун. В его голосе появилась едва заметная насмешка. — А какой ты важный, актёр. Прямо князь какой. — Не князь, — Арсений не опустил взгляд. — Просто человек, который хочет вернуться туда, где ему место. — А здесь тебе не место? — Нет. Шастун усмехнулся — одними уголками губ, холодно. — А ты смелый. Или глупый. Сидишь со связанными руками в лесу, перед тобой атаман разбойников, а ты ему дерзишь. — Я не держу. Я говорю правду. Борисыч, сидевший у костра, не выдержал:        — Атаман, может, я его по шее дам? Чтобы вежливее был?        — Не надо, — Шастун поднял руку. — Пусть говорит. Мне интересно.        Он присел на корточки, оказавшись почти на одном уровне с Арсением. Зелёные глаза сузились.        — Ты говоришь, ты актёр. Скоморох, значит. А что ты умеешь, кроме того, что языком молоть?        — Я умею много чего, — Арсений даже в такой ситуации постарался сохранить достоинство. — Но сейчас не на ярмарке. И я не плясать сюда пришёл.        — А что ты пришёл? — Шастун склонил голову набок, разглядывая его как диковинку. — Лежишь под дубом, народ про Москву баламутишь, словами непонятными кидаешься. Может, ты шпион княжеский? Может, тебя подослали, чтобы выведал, где наш лагерь?        Шастун не ответил. Смотрел на него секунду, другую. Потом его губы дрогнули — он сдержал улыбку, но Борисыч заметил. — Атаман, — сказал Борисыч, почесывая бороду. — Может, всё-таки оставим его здесь? Он же отбитый. Слова непонятные, гонору — как у боярина, а ума — как у курицы. Только мутит. — Это я-то отбитый? — Арсений развернулся к нему, насколько позволяли верёвки. — Ты четыре часа под дубом проспал, в плену, и меня же отбитым называешь? — А я на разведке был! — возмутился Борисыч. — Устал, присел отдохнуть, а эти… — он махнул рукой в сторону дружинников. — А ты просто с неба свалился и сразу в яму. — В яму — это я, между прочим, из-за ваших разбойничьих порядков. И вообще, ты спящего шпиона не слышал. Проспишь и нападение, и казнь, и воскресение. — Да ты… — Тихо, — Шастун поднял руку, и оба замолчали. Он переводил взгляд с одного на другого — с раскрасневшегося Арсения на нахохлившегося Борисыча. И в этом взгляде сквозило что-то почти весёлое. — Оба отбитые, — сказал он наконец. - Ну, актёр, ты и языком молотить горазд. — Он встал, отряхнул колени. — Ладно. Слушай сюда. Я дам тебе шанс. Пойдёшь с нами в лагерь. Три дня проживёшь. Если за это время ты не окажешься шпионом — я найду человека, который сможет помочь тебе        — А если окажусь? — спросил Арсений, хотя знал ответ.        — Тогда я сам тебя убью, — спокойно сказал Шастун. — Без шума. Ты даже не пикнешь.        Арсений посмотрел на него. В зелёных глазах не было жестокости — только холодная решимость. Он не шутил.        — Три дня — это много, — сказал Арсений. — Мне срочно надо в Москву.        — Три дня — это мало, — жёстко ответил Шастун. — Или ты с нами, или остаёшься здесь. Дружинники вернутся — убьют. Волки придут — съедят. А через три дня, если ты чист, — помогу. Выбирай.        Арсений стиснул зубы. Хотелось ещё что-то сказать, нахамить, но он понимал — бесполезно.        — Ладно, — бросил он. — Три дня. Но если через три дня меня никто не отведёт в Москву, я…        — Что? — Шастун поднял бровь.        — Я найду способ вас всех достать. Даже из могилы.        Борисыч хмыкнул. Шастун покачал головой, и в этом жесте было что-то почти отеческое.        — Гордый, — констатировал он. — Даже под дулом меча — гордый. Это мне в тебе нравится, актёр. — Он махнул рукой своим людям. — Снимите с него верёвки.        — Атаман, — один из разбойников шагнул вперёд, — а вдруг он сбежит?        — Куда он сбежит? — Шастун усмехнулся. — У него даже компаса нет. И от кошки не спрячется.        Верёвки упали. Арсений поднялся, растирая затёкшие запястья. Ноги дрожали, но он устоял. Посмотрел на Шастуна, потом на Борисыча.        — Пошли, артист, — Борисыч хлопнул его по плечу. — Кашу будешь есть.        — Кашу так кашу, — буркнул Арсений и двинулся следом за атаманом в лес.        Шастун шёл впереди, не оборачиваясь. Но когда лес сомкнулся за спинами, он чуть замедлил шаг — и бросил короткий взгляд через плечо. На Арсения.        — Давай, актёр, — сказал он негромко. — Три дня пролетят быстро. — Посмотрим, — ответил Арсений и прибавил шагу. «Держись, Попов, — сказал он себе. — Ты в дерьме, но это не в первый раз».       Впереди, шагах в десяти, Шастун, не оборачиваясь, тихо усмехнулся. Слух у него был отменный.