Восемь веков до дома

Лес расступился, выпустив их к поляне, окружённой с трёх сторон соснами, а с четвёртой — нависающим скальным выступом. В центре догорал костёр, рядом суетились люди. Арсений остановился на краю и скривился — так, чтобы никто не заметил. Запах дыма, кислой капусты, прелой соломы и немытого тела ударил в ноздри. Он сто лет не нюхал ничего подобного. Даже на самых бюджетных съёмках павильоны хотя бы проветривали. — Не стой столбом, — бросил Шастун через плечо. — Иди к костру. — Я и сам понял, — буркнул Арсений, но послушался. Атаман указал на место рядом с собой — у самого огня, на толстом пласте коры, брошенном прямо на землю. Арсений помедлил. С одной стороны — брезгливость, с другой — замёрзшие пальцы, которые уже не гнулись. Холод победил. Он сел, старательно выдерживая дистанцию, но всё равно оказалось, что плечо Шастуна — в какой-то жалкой ладони от его собственного. «Ничего, — подумал Арсений. — Три дня. Потерплю». У костра на брёвнах сидели люди. Человек десять. Среди них выделялись шестеро — расположились ближе к огню, на почётных местах. Шастун обвёл их рукой и начал представление. Лениво, без всякого пафоса, как хозяин, который показывает гостю домашнюю скотину. — Сергей Лазарев, — кивнул он на мужчину с идеально правильными чертами лица и светлыми волосами до плеч. Тот сидел в чёрном, неожиданно чистом кафтане с медными пуговицами. На поясе — меч. Лазарев даже не кивнул, только приподнял бровь, разглядывая Арсения с ленивым высокомерием, которое могло поспорить с арсеньевским собственным. «Тоже мне, король нашёлся», — подумал Арсений, но ничего не сказал. — Максим Заяц, — Шастун указал на высокого худого парня. Арсений перевёл взгляд и... невольно задержался. Парень был молодой — лет двадцать пять, не больше — но волосы его оказались совершенно седыми. Белыми как лунь. И кудрявыми — мелкими, тугими кольцами, которые торчали во все стороны, создавая вокруг головы ореол вроде одуванчика. Лицо острое, глаза цепкие, неподвижный взгляд. Длинные пальцы лежали на коленях, и каждое движение выдавало в нём человека, привыкшего убивать быстро и без лишнего шума. — Почему Заяц? — спросил Арсений, сам не зная зачем. Ему вообще не следовало задавать вопросы. Но любопытство пересилило. Парень усмехнулся одними уголками губ — сухо, без тени веселья. — Быстрый, — сказал он. Голос оказался низким, почти шёпотом. — И ушастый. Он поправил волосы, прикрывавшие чуть торчащие уши. Арсений фыркнул про себя: «Скорее уж коршун, чем заяц». — Сергей Горох, — Шастун махнул рукой на пухленького парня со светлыми, почти белыми волосами, гладко зачёсанными назад. Лицо круглое, румяное, с ямочками. Парень улыбался — широко, открыто, и в этой улыбке не было ни угрозы, ни насмешки. Только чистое удовольствие от жизни. — За еду отвечаю, — сообщил Горох и тут же чихнул — громко, раскатисто, а потом засмеялся, и смех его рассыпался дробно, как сухой горох по деревянному столу. — Простыл маленько. А ты не бойся, каша у меня вкусная. Все живы остаются. — Я и не боюсь, — сухо ответил Арсений. — Краб, — Шастун перевёл взгляд на мужчину по правую руку. Тот был средних лет, щекастый, с короткими тёмными волосами. Пухлый, но не рыхлый — скорее плотный, как хорошо укатанный снежок. Глаза маленькие, глубоко посаженные, с тяжёлыми веками. Взгляд — уставший и угрюмый, как у бухгалтера, который уже тридцать лет сводит дебет с кредитом и никак не может найти ошибку. — Думает за всех, — добавил Шастун. — Если говорит — лучше слушать. Краб поднял на Арсения свой тяжёлый взгляд. — Ты здесь случайно, — произнёс он ровным, без единой интонации голосом. — Не люблю случайности. — Я тоже, — ответил Арсений. Он не знал, что ещё сказать, и это его раздражало. Краб кивнул, как будто услышал что-то разумное, и снова уставился в огонь. — А это Дима Журавлёв, — Шастун указал на огромного светловолосого мужчину, который только что опустился на бревно. Тот был таким крупным, что даже толстая деревяшка под ним протестующе скрипнула. Плечи — как коромысло, руки — как брёвна. Лицо простое, открытое, с крупными чертами и маленькими ушами, плотно прижатыми к голове. На поясе висел огромный меч в ножнах — не для красоты, это сразу видно. Журавлёв молча уставился на Арсения. Долго, внимательно, как смотрят на незнакомую зверушку, которую ещё не решили — то ли приручать, то ли съесть. Потом его губы расползлись в добродушной улыбке. — Красивый ты, — сказал он басом, от которого, казалось, шевельнулись угли в костре. — Для здешних — прямо очень. Такие красавцы только у царя водятся, небось. Развлекают там, песни поют, пляшут. Арсений промолчал. Комплимент от мужика, который мог раздавить его одним мизинцем, прозвучал настолько нелепо, что он не нашёл слов. Где-то внутри шевельнулось что-то вроде абсурдного веселья, но он его задавил. Шастун перечислял дальше, но Арсений уже не слушал. Он смотрел на этих людей — Заяц, Горох, Краб, Журавль. И другие, которых атаман называл вполголоса: какие-то имена, клички, прозвища. И вдруг его прорвало. — Знаете, — сказал он, не сдерживая сарказма в голосе, — жаль, что вы не знаете одного моего соотечественника. Он бы восхитился таким зверинцем. Прямо как в баснях — Краб, Журавль, Заяц... Горох, правда, в баснях не водится, но можно придумать. Он усмехнулся собственной шутке. Оглядел лица — и усмешка сползла. Никто не смеялся. Никто вообще не понял, о чём он говорит. Горох нахмурился, переглянулся с Зайцем. Лазарев склонил голову набок с выражением вежливого недоумения. Краб поднял бровь, и это движение растянулось на целую вечность. Журавлёв просто хлопал ресницами. Только Борисыч, который возился с котлом у костра, негромко хмыкнул — но больше от того, что чуть не обжёгся. — Зверинец? — медленно переспросил Шастун. — Это ты про кого? — Про всех вас, — Арсений уже понял, что сморозил глупость, но отступать было поздно. — Заяц, Горох, Краб, Журавль. Словно на подбор. Шастун помолчал. Посмотрел на своих людей — на Зайца с его седыми кудрями, на Гороха с его вечным чиханием, на Краба с его бухгалтерским взглядом, на Журавлёва, который сейчас икнул и почесал затылок. И вдруг уголок его рта дёрнулся. — А ведь и правда, — сказал он негромко, и в голосе прорезалась сухая, почти ласковая насмешка. — Краб, Журавль, Заяц... Забавно. Раньше как-то не замечал. Он усмехнулся — коротко, одними уголками губ, и эта усмешка почему-то оказалась страшнее, чем если бы он рассмеялся в голос. Горох обиженно надул губы: — Атаман, ну чего он мелет? Какой зверинец? Мы люди как люди. — Люди? — Шастун поднял бровь. — Ты, Горох, прошлой неделей на дерево залез от кабана и три часа слезать боялся. Заяц спит с ножом под подушкой и во сне луну выть пытается. Краб неделю план рисовал, как из засады выйти, а в итоге сам в яму упал. А Журавлёв... — А что Журавлёв? — обиженно прогудел Дмитрий. — ...ты кошку неделю кормил, думая, что это лазутчик княжеский. Лазарев хмыкнул. Заяц отвернулся, но плечи его дрогнули. Горох заржал в голос. Даже Краб дёрнул щекой — жест, который у него, видимо, означал приступ бурного веселья. Арсений смотрел на это и чувствовал, как сарказм в его груди сталкивается с чем-то другим. С каким-то нелепым, незнакомым чувством, похожим на... тепло? Нет, не тепло. Скорее удивление от того, что эти люди могут смеяться над собой. Он хотел сказать что-то едкое — про то, что в его театре за такие шутки увольняют. Но промолчал. Потому что понял: они не поймут. И потому что впервые за сегодняшний день ему не хотелось никого обижать. Тут в разговор влез Борисыч. Он наконец-то водрузил котёл на рогатину над костром и теперь выпрямился, вытирая пот со лба рукавом. — А вы чего ржёте? — спросил он подозрительно. — Я тут, между прочим, ужин готовлю. А вы... Он не договорил. Потому что в этот момент один из рожнов пошатнулся, котёл качнулся, и Борисыч, пытаясь его удержать, схватился за слишком горячую ручку. — Ай! — заорал он, отдёргивая руку, и задел горшок локтем. Горшок слетел с рожнов, перевернулся в воздухе и шмякнулся о землю, разбрызгивая горячую кашу во все стороны. Полетело всё — на землю, на дрова, на Гороха, который сидел ближе всех, даже на Арсения — одна жирная капля угодила прямо на рукав. — ...блин, — сказал Борисыч, глядя на разлитое варево. Тишина. Звенящая. Горох медленно поднялся, отряхивая штаны. Лицо у него было такое, что Арсений на секунду испугался — а вдруг этот вечно улыбающийся парень сейчас кинется на Борисыча с ножом? Но Горох только вздохнул. Глубоко, трагически. — Борисыч, — сказал он голосом человека, который потерял всё, но сохранил достоинство. — Каша была свиная. С грибами. Я её два часа варил. — Я виноват, — Борисыч развёл руками, и вид у него был такой жалкий, что даже Краб не выдержал — отвернулся. — Споткнулся. — Ты споткнулся о воздух, — констатировал Лазарев. — О корень. — Здесь нет корней. — Был корень. Я его видел. Журавлёв, до этого хранивший молчание, вдруг прогудел: — Слушай, Борисыч, а может, тебе на кухне не место? А то мы без ужина останемся. — А где мне место? — Борисыч возмущённо развернулся к нему. — В разведке? Я в разведке сплю, в дозоре сплю, в плену сплю... — В плену ты спал, это правда, — усмехнулся Шастун, и ледяная нотка в его голосе заставила Борисыча стушеваться. — Сиди уже. И не трогай больше котёл. Борисыч обиженно сел на бревно, демонстративно сложив руки на груди. Но сидел он ровно до тех пор, пока Горох не принёс второй горшок — про запас, как оказалось. Тогда Борисыч оживился, подскочил помочь и... по пути запнулся о собственную ногу и едва не разлил и этот. — Господи, — выдохнул Шастун, закрывая глаза. — За что мне это? Арсений смотрел на всю эту вакханалию и чувствовал, как уголки губ предательски тянутся вверх. Он закусил губу изнутри. Нельзя. Ему нельзя смеяться. Он здесь не для того, чтобы веселиться. Но Борисыч, заметив его борьбу с улыбкой, вдруг ткнул в него пальцем: — А ты чего лыбишься? Сам-то кто? С неба свалился, а над трудовым человеком смеётся! — Я не смеюсь, — Арсений изо всех сил старался сохранить каменное лицо, и у него почти получилось. — Смеётся он! — Борисыч обратился ко всем, ища поддержки. — Вы видели? Устроился тут, понимаешь... Смотри у меня, актёр. Я хоть и неуклюжий, а обидчивый. Если ещё раз захихикаешь — кашу не получишь. — Я и так её почти не получил, — парировал Арсений, имея в виду разлитый горшок. Борисыч на секунду завис — понял ли намёк? — потом нахмурился ещё сильнее и двинулся к Арсению, но на полпути снова споткнулся. На этот раз — о кочергу. — Да чтоб тебя! — заорал он, хватаясь за воздух. Горох заржал. Журавлёв хлопнул себя по колену. Даже Лазарев, этот напыщенный индюк в чёрном кафтане, коротко и сухо хмыкнул. А Шастун... Шастун просто смотрел на Арсения. Не на Борисыча, не на разлитую кашу — на него. С каким-то странным, изучающим выражением, в котором мелькало и любопытство, и что-то ещё — неуловимое, неоформленное, похожее на искру, которая может либо разгореться, либо погаснуть. И Арсений вдруг понял, что всё это время сидел ближе всех к атаману. Ближе, чем следовало бы незнакомцу, которого взяли «на три дня». И что Шастун тоже это заметил — и не возражал. — Ешь давай, — сказал Шастун, протягивая ему миску с кашей — из того самого второго, уцелевшего горшка. Арсений взял. Поморщился — ложка была нечистая. Но есть хотелось зверски. — Спасибо, — буркнул он, глядя в сторону. Шастун не ответил. Только подвинул к нему краюху хлеба — тёмного, с отрубями, какого Арсений в жизни не пробовал. Костер трещал. Горох разливал кашу по мискам, ворча на Борисыча. Журавлёв с благодушным видом уничтожал свою порцию. Заяц точил нож, иногда поглядывая на Арсения с непонятным выражением. А Краб сидел неподвижно, как статуя, и буравил огонь усталыми глазами. Арсений ел молча. И вдруг поймал себя на том, что не скучает по своему кофе, по своей уютной гримёрке, по обогреваемому креслу в фургоне. Он злился на этот лес, на этих людей, на свою беспомощность, но скучать — нет, не скучал. Это было странное чувство. И оно его порядком раздражало. — Актёр, — позвал его Шастун. — Что? — Ты бы ещё ближе сел к огню. Замёрзнешь к утру. — Я не замёрзну. — Сидишь, как на пружине. Арсений пересел. Так, что плечо почти касалось плеча атамана. И почувствовал, что теплее — но не от огня. — Ты, — сказал он, помолчав, — всегда такой командный? Шастун усмехнулся. На этот раз — почти добродушно. — Только с теми, кто не слушается. — А я не слушаюсь? — Ты делаешь вид, что слушаешься. Это хуже. Арсений хотел возразить — но не нашёл слов. Потому что это была правда. Он отвернулся к костру и доел кашу молча. А где-то над поляной, сквозь кроны сосен, пробивалась первая звезда — холодная, одинокая, но почему-то очень красивая. И впервые за этот бесконечный день Арсений подумал: «Может быть, три дня — это не так много. Может быть, я выдержу». А Шастун сидел рядом, смотрел на ту же звезду и молчал. Только изредка поглядывал на странного пленника с непонятными словами и слишком светлыми глазами, который не умел ни спать на земле, ни есть из грязной миски, но который почему-то упрямо продолжал сидеть у его костра. И атаман улыбался в темноту — своей обычной, холодной улыбкой. Но в ней уже не было только льда. Там начиналось что-то ещё.

***

Арсению снилось, что он дома. Не в гримёрке, не в фургоне — дома. В своей трёхкомнатной квартире на Пресне, где пахло кофе и дорогим табаком, а за окном шумел город, который принадлежал ему ровно настолько, насколько он позволял себя любить. Снилось, что он лежит на своей кровати с ортопедическим матрасом, укрытый пуховым одеялом, и никто ему не нужен — ни Тео с его лаймом, ни Стас с его дублями, ни эти чёртовы разбойники. Только тишина, уют и абсолютное ничегонеделание. Реальность ворвалась как ушат ледяной воды. Буквально. — ААААА! — Арсений подскочил, хватая ртом воздух. Холод парализовал лёгкие, лицо горело, волосы облепили череп, а по шее и за воротник стекала ледяная вода. Он отфыркивался, как вытащенная из проруби собака, и ничего не соображал. Где он? Кто все эти люди? Почему так холодно? И почему от него так воняет? — А проснулся, барин! — раздался довольный голос. Борисыч стоял в трёх шагах, сжимая в руках глиняный кувшин, из горлышка которого ещё капала вода. Лицо его сияло. — А то мы уж думали, ты до обеда проспишь. Арсений моргнул. Раз — и в голове щёлкнуло. Лес. Разбойники. Плен. Шастун. Каша. Нож, которым Заяц точил что-то всю ночь. Земля под спиной. Утро. Не сон. — Ты... — голос сел, Арсений прочистил горло. — Ты облил меня водой? — А ты не хотел просыпаться, — Борисыч пожал плечами с видом человека, совершившего доброе дело. — Солнце уже высоко. Мы тут все давно на ногах. Горох завтрак готовит, Лазарев оружие чистит, Журавлёв дрова колет. Один ты, как сурок, спишь. Ну я и решил... — Решил? — Арсений медленно поднялся. Плащ, который он на ночь расстелил под себя, промок насквозь. Штаны липли к ногам. Рубаха тоже — причём Арсений не мог вспомнить, успела ли она высохнуть после вчерашнего дождя или Борисыч только что совершил двойное преступление. Он посмотрел на свои руки. Грязные. Под ногтями — земля. На рукавах — пятна от вчерашней каши. И теперь ещё вода. Ледяная, чёрт бы её побрал, вода. — Ты... — голос дрогнул. Арсений почувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, тягучее, то самое, что заставляло его орать на Тео из-за забытого лайма. Но сейчас было не до ора. Сейчас было холодно, мокро, грязно и безумно обидно. Он замолчал. На полминуты. Стоял, глядя в одну точку, переваривая произошедшее. Борисыч занервничал. — Ты это... — начал он, неуверенно переступая с ноги на ногу. — Ты не кипятись. Я ж по-доброму. — По-доброму? — Арсений поднял глаза. В них не было безумия — была ледяная, выверенная ярость. Такая, от которой на съёмочной площадке разбегались статисты. — Я тебе сейчас покажу «по-доброму». Он рванул вперёд, выхватив у Борисыча кувшин — тот не ожидал такого напора и выпустил посудину из рук. Кувшин перешёл в Арсеньевы ладони, и вода из него, непонятно каким чудом ещё не вылившаяся до конца, заплескалась на стороны. — А ну стой! — заорал Борисыч, поняв, что сейчас произойдёт, и рванул с места. Лагерь встрепенулся. Горох, помешивавший кашу в котле, поднял голову и увидел, как Борисыч несётся через поляну, а следом за ним — вчерашний чудной пленник с занесённым кувшином. Вода из кувшина летела во все стороны, Арсений на бегу пытался удержать остатки и одновременно не запутаться в мокром плаще, который волочился за ним по земле. — Стоять, Матвиенко! — крикнул Арсений, в голосе его звенело что-то непривычное — не актёрская истерика, а живое, искреннее бешенство. — Ты виноват в том, что моя одежда мокрая! Снимай штаны! — Какие штаны? — Борисыч обернулся на бегу и чуть не влетел в Журавлёва, который как раз нёс охапку дров к костру. Богатырь ловко увернулся, пропуская разъярённого Матвиенко мимо, и проводил его недоумённым взглядом. — Снимай одежду, я сказал! — Арсений не отставал. Он споткнулся о корень, выругался коротко и ёмко, выпрямился и продолжил погоню. Кувшин в его руке уже почти опустел, но это не имело значения — принцип был важнее. — Раз ты решил, что меня можно обливать, будь готов к последствиям! — Атаман! — заорал Борисыч, петляя между деревьями. — Защити! Шастун сидел на том же месте, что и вчера — у сосны, на пласте коры. Он не спал, это было видно: сидел с открытыми глазами, смотрел на бегающих по поляне мужиков и не двигался. Только бровь медленно поползла вверх. — Атаман! — Борисыч подлетел к нему, прячась за атаманову спину. — Он меня убьёт! Он обезумел! — Я не обезумел, — Арсений остановился в двух шагах, тяжело дыша. Вода из кувшина выплеснулась окончательно, и он с досадой швырнул глиняную посудину на землю. Та не разбилась — только глухо стукнулась о траву. — Я просто восстанавливаю справедливость. Этот... этот саботажник облил меня ледяной водой. Утром. На морозе. — Так ты бы не проснулся, — снова вставил Борисыч из-за спины атамана. — Я всегда просыпаюсь сам! — рявкнул Арсений. — У меня будильник. Вы не поверите, но у людей бывают будильники! Он осёкся. Потому что понял — будильников у них нет. У них есть солнце, петухи и Борисыч с кувшином ледяной воды. Арсений почувствовал, как гнев медленно сменяется обречённостью. Шастун поднялся. Не спеша, плавно, как поднимается хищник, который знает, что никто никуда не денется. Подошёл к Арсению. Посмотрел на него сверху вниз — атаман был на полголовы выше. — Намок? — спросил он спокойно. — Насквозь, — процедил Арсений. — Замерзнешь. — Я уже замёрз. Шастун кивнул, потом перевёл взгляд на Борисыча, который всё ещё прятался за сосной, высунув наружу лишь нос. — Матвиенко, — голос атамана был ровным, но в нём зазвенела сталь. — Ты зачем это сделал? — Так разбудить же! — Борисыч высунулся чуть больше. — Он спал, как сурок. Все уже встали. Я думал, он обидится, если мы без него завтракать начнём. — И поэтому ты облил его водой? — А что ещё делать? В щёку бить — некрасиво. Он же гость, как-никак. Шастун помолчал. Потом, не поворачиваясь, сказал: — Журавлёв. — Да, атаман? — прогудел богатырь, остановившийся неподалёку с топором в руке. — У тебя рубаха сухая есть? — Конечно. Я три взял. — Дай одну. И штаны. И пояс. Журавлёв кивнул и ушёл к дереву, где висела его поклажа. Арсений хотел сказать, что он не будет надевать чужое, но посмотрел на свои мокрые, грязные, в каше и земле штаны и закрыл рот. — А ты, — Шастун повернулся к нему, — прекращай бегать с кувшином. Ты не на позорище. — Я и не бегаю, — буркнул Арсений, но тут же замер. — Что? — переспросил он, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Позорище? Ты меня позорищем обозвал? — Я сказал — не на позорище, — ровно повторил Шастун, не понимая, чего тот взбеленился. — Не на игрищах, не перед толпой. Угомонись. Но Арсений уже кипел. Он не знал, что в этом мире словом «позорище» называли театральные представления. Для него оно звучало как прямое оскорбление — намёк на позор, на унижение. Мало того что его облили водой, так ещё и насмехаются! Злость захлестнула его с головой. Он шагнул к Шастуну, ткнул пальцем в его широкую грудь и сказал — намеренно, смакуя каждую букву: — Гондон. Шастун замер. Его правая бровь медленно поползла вверх, а левая, наоборот, опустилась. — Что ты сказал? — переспросил он тихо. — Гондон, — повторил Арсений. — Ты. Гондон. Слышал? Атаман медленно повернул голову к Борисычу, который застыл с котлом в руках: — Ты понял? — Ни боже мой, — честно ответил Борисыч. Арсений понял, что сейчас его либо прирежут, либо сочтут сумасшедшим. Актёрская жилка включилась мгновенно. Он выпрямился, поправил воротник и сказал с максимально напускным достоинством: — А это у нас в Москве так… любимого человека называют. Ласково. Гондон. — Он даже попытался изобразить улыбку, но вышло скорее криво-победный оскал. — Ты просто не в курсе, потому что в вашей глуши ни этикета, ни культуры. В этот момент из-за сосны показался Журавлёв. В руках он держал аккуратно сложенную сухую одежду — рубаху, штаны, пояс. Но вместо того чтобы подойти, как собирался, замер на месте. Лицо его побагровело, глаза округлились. — А-а-атаман, — начал он, заикаясь так сильно, будто язык примёрз к нёбу, — я т-т-там… это… од-д-дежа… Он переводил взгляд с Шастуна на Арсения и обратно, и в его простодушных глазах плескалось непонимание пополам со священным ужасом. «Любимый», повторил он про себя, и от этого слова у него задрожали колени. Шастун взял у Журавлёва одежду — тот отдал её с облегчением, будто избавился от раскалённого угля. Атаман повернулся к Арсению и сунул свёрток ему в руки. — Надевай, Гордон, — сказал он ледяным тоном. — И давай без своих московских выкрутасов. Дело есть. Лес не прощает тех, кто долго языком треплет. Особенно… любимых. Журавлёв попятился, наступил на сук, едва не упал, но удержался. А потом — рванул. Не пошёл, не побежал, а именно рванул к костру, где сидели остальные. Борисыч уже наливал кашу, Горох чихал в котелок, Лазарев накручивал тетиву, Заяц точил нож, Краб ворошил свои камушки. Журавлёв подлетел к ним, запыхавшийся, красный, вытаращив глаза. — Т-т-там, — зашептал он громко, так, что услышали, наверное, в соседнем лесу, — он его… л-л-любимым назвал! Я с-с-сам слышал! — Кого? — не понял Горох. — Антона! Актёр его назвал… там это… «гондон», но сказал, что это значит «любимый»! По-московски! — Журавлёв перекрестился. — Я думал, мы его пришли проверять, а вдруг у них… ну… это самое? А? Борисыч поперхнулся кашей. Лазарев отложил лук и уставился на Журавлёва с выражением, которое сложно было назвать иначе чем «я всё знал». Заяц поднял голову, почесал седые кудри и сказал: — Атаман? И актёр? — Сам слышал! — Журавлёв прижал руку к груди. — Ой, мамоньки… Краб отодвинул камушки, посмотрел на удаляющиеся фигуры атамана и актёра и изрёк с каменным лицом: — Забавно. Я этого не просчитывал. — Да что вы там шепчетесь? — раздался сзади голос Борисыча. — А ну, брысь по местам! Атаман идёт! Играйте, что ничего не слышали! Разбойники мигом расселись по местам, делая максимально невинные лица. Журавлёв уткнулся в котелок, пряча улыбку. — Садись, — Шастун кивнул на место рядом с собой — то же самое, что вчера. — Ешь. Согреешься. Арсений сел. Взял миску. Каша была горячей, с маслом, пахла дымом и чем-то сладковатым — может быть, мёдом. Горох накладывал щедро, видимо, решив компенсировать вчерашнюю катастрофу. — Борисыч, — позвал Шастун, когда все уже устроились. — А? — Матвиенко поднял голову от своей миски. — Ты сегодня в ночной дозор идёшь. — Но атаман... — Без возражений. — Шастун откусил хлеб. — Ты облил человека водой. Утром. Холодной. Теперь не спишь ночь. Справедливо. Борисыч открыл рот, закрыл и уткнулся в миску. Арсений почувствовал что-то похожее на удовлетворение. Оно было холодным и едким, как та самая вода, но оно было. — Спасибо, — сказал он Шастуну, не глядя на него. — Не за что, — ответил атаман. — Я тебя не защищаю. Я просто поддерживаю порядок. — Разница есть? — Есть. Но для тебя — никакой. Арсений хмыкнул. Это было почти смешно. Почти. Солнце поднималось выше, разгоняя утреннюю дымку. Разбойники завтракали, переговариваясь вполголоса. Горох рассказывал какую-то байку про вчерашнюю кашу, жестикулируя ложкой. Заяц открыл глаза, взял свою миску и съел всё за минуту, не проронив ни слова. Лазарев аккуратно вытер меч тряпицей и убрал в ножны. Арсений сидел у костра, ёжась в чужой одежде, и ждал, когда свои штаны хоть немного высохнут. Скоро должны были начаться какие-то дела — Шастун говорил про «работу», про «разведку», про то, что «актёр сегодня посмотрит, чем мы живём». Арсений не хотел смотреть. Он хотел лежать на мягкой кровати и смотреть в потолок, где нет ни трещин, ни паутины, ни копоти. Но выбора не было. После завтрака разбойники разбрелись по своим делам, но лагерь не опустел — здесь было их становище, место, куда они возвращались после вылазок. Горох мыл котёл в ручье, напевая что-то бессмысленное и чихая через каждые два такта. Лазарев сидел на бревне и накручивал тетиву на лук — медленно, со знанием дела, как ювелир. Журавлёв колол дрова, и каждый удар топора отдавался в земле глухим, тяжёлым стуком. Заяц куда-то исчез — ушёл в дозор, как понял Арсений из обрывков разговоров. А сам Арсений сидел на том же месте, что и вчера, потому что Шастун не отпускал его от себя. Буквально. Когда Арсений попытался отойти к ручью — умыться окончательно, а не просто сполоснуть лицо после утреннего «душа», — атаман молча поднялся и пошёл следом. Когда Арсений присел на пень в стороне от костра, Шастун опустился рядом — на расстоянии вытянутой руки, не больше. — Ты за мной хвостом ходишь? — спросил Арсений, когда это повторилось в третий раз. — Наблюдаю, — коротко ответил Шастун. — Чтобы я не сбежал? — Чтобы ты не наделал глупостей. Арсений хотел сказать, что он взрослый человек и в состоянии отвечать за свои поступки, но осекся. Потому что понял: Шастун не боится, что он сбежит. Шастун боится, что он, сам того не желая, навредит кому-то из команды. Своим языком, своей манерой, своей чуждостью. Это было обидно. Но Арсений промолчал — впервые за долгое время. К середине утра Краб созвал совет. Не всех — только Шастуна, Лазарева и Борисыча. Арсений, сидевший у костра, краем уха слышал обрывки разговора, но слов не разбирал. Тогда Шастун подошёл к нему и сказал: — Иди сюда. Будешь сидеть и слушать. Молча. — А если я не хочу слушать ваши разбойничьи тайны? — Арсений поднял бровь. — Тогда ты пойдёшь в лес и будешь сидеть там один. До вечера. Арсений посмотрел на серое, низкое небо, на мелкий моросивший дождь, на грязь под ногами и молча пересел ближе к компании. Шастун усмехнулся — одними уголками губ, холодно — но ничего не сказал. Краб разложил на земле свой плоский камень и принялся водить по нему пальцем, чертя невидимые линии. — Княжеские отроки, — начал он без предисловий. Голос у Краба был ровный, усталый, как всегда. — Идут с юга. Третьего дня перешли Оку. С ними сотня, не меньше. Может, полторы. — Откуда знаешь? — спросил Лазарев. — Заяц вчера ходил. Видел. — Краб поднял глаза. — И не только отроков. С ними обоз. Подвод десять, не меньше. А на подводах — меха, воск, мёд. Часть, что с населения собрали. Часть — что из сёл повыгребали. Борисыч присвистнул. — Много, значит, собрали. — Всё собрали, — Краб тяжело вздохнул. — В Заречье мужики последние горшки отдавали. Детей кормить нечем. А княжьи сборщики — им что? Их дело — взять. А как люди зимовать будут — не их забота. — Дань, значит, — подал голос Шастун. Он стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди. — Не первую в этом году. — Третью, — поправил Краб. — А должна быть одна. Князь слово дал: одно полюдье в год. А его тиуны уже три раза прошлись. И каждый раз — под видом новой подати. То подымное, то повоз, то мыто. А люди платят, потому что боязно. — Детей жалко, — добавил Борисыч неожиданно серьёзно. — Я в Заречье был неделю назад. Там одна бабка мне в ноги кланялась: отними, говорит, у княжьих, что забрали. А я что? Я не бог. — А ты разбойник, — жёстко сказал Шастун. — Запомни, Матвиенко. Мы не добрые самаритяне. Мы берём то, что можем унести. — Но отдаём тем, у кого сами взяли, — возразил Борисыч. — Иногда. Разговор замолк. Арсений сидел в стороне, слушал и не верил своим ушам. Это не было похоже на сценарий — слишком живое, слишком болезненное. Слишком настоящее. Краб снова заговорил: — Княжьи собираются разбить стан у Сокольего камня. Там и овраг, и ручей, и лес вокруг — самое место. Завтра к вечеру будут. А послезавтра двинутся дальше, на север. Если мы хотим что-то сделать — надо завтра же. — Что ты предлагаешь? — Шастун подошёл ближе, встал над камнем, глядя на Краба сверху вниз. — Напасть на обоз, когда они станут лагерем. В сумерках. Взять то, что взяли у людей. Остальное — сжечь. — А охрана? — Сотня отроков. Но они устанут с дороги. Часть будет спать, часть — у костров. Если ударить быстро и с двух сторон... — С двух, — Шастун кивнул. — Лазарев, ты берёшь своих людей и заходишь с юга. Заяц поведёт лучников и встанет вот здесь. — Он ткнул пальцем в камень, и Арсений заметил, как уверенно атаман ориентируется в нарисованной схеме. — Я с остальными — с севера. Краб остаётся в лагере с ранеными. Краб кивнул. — И ещё, — добавил он, поднимая на Шастуна свои усталые глаза. — Нам нужен человек, который знает местность у Сокольего камня. — Поз, — сказал Лазарев. — Поз знает. Он там охотится. — Поз, — согласился Краб. Шастун нахмурился. Арсений заметил, как дёрнулась его щека — признак раздражения или сомнения. В этот момент к костру подошёл Горох, вытирая руки о передник. Он посмотрел на Арсения, потом на Шастуна, помялся. — Антон, — сказал он негромко, чтобы слышали только свои. — Слушай, может, Поз поможет? — Он кивнул в сторону Арсения, не скрывая жеста. — Этот-то... актёр. Он явно не выживет в наших условиях. Такими темпами простынет ещё. Посмотри на него — синий весь, трясётся. Одежда чужая, своя не сохнет. У нас тут не монастырь. А Поз — он травы знает, отвары. Может, поставит его на ноги. Арсений услышал всё. И взбесился. — Я не нуждаюсь в ваших знахарях, — отрезал он, выпрямляясь. — У меня отличное здоровье. И я не простыну, потому что у меня есть иммунитет — вы не знаете, что это такое, но поверьте, он у меня есть. Горох непонимающе моргнул. — Не серчай, паря. Но ты дрожишь как осиновый лист. И кашляешь. — Я не кашляю! И тут же закашлялся. Сухо, надрывно, так что в груди засвистело. Арсений прикрыл рот кулаком, чувствуя, как лицо заливает краска стыда. — Вот, — Горох развёл руками. Шастун молчал. Смотрел на Арсения — долго, пристально, как на шахматную фигуру, которую никак не мог разгадать. Потом перевёл взгляд на Гороха. — Поз, говоришь? — Он недалеко. Вёрст десять. Если послать Зайца — к вечеру вернётся с ответом. — Нет, — Шастун покачал головой. — Я сам должен проверить этого... — Он кивнул на Арсения. — Прежде чем вести к Позу. — Зачем? — удивился Горох. — Затем, — Шастун повернулся к нему, и в голосе его зазвенела сталь, — что Поз — не просто знахарь. Он наш человек. Он много знает. Его семья живёт в лесу, в глуши. Если этот актёр окажется шпионом — если он придёт к Позу, а потом донесёт княжьим — мы потеряем не только лекаря. Потеряем весь северный дозор. И людей, которые нас укрывают. — Он не шпион, — неуверенно сказал Горох. — Ты не знаешь, — отрезал Шастун. — Я тоже не знаю. Поэтому я его проверю сам. Сегодня. Он снова посмотрел на Арсения — холодно, оценивающе. — Актёр, ты говорил, что умеешь играть. Что ж. Сегодня ты сыграешь для меня роль. И если провалишься — будешь жить здесь, у костра, пока не околеешь или не докажешь, что ты не враг. А к Позу ты пойдёшь только тогда, когда я скажу. — Ты не можешь держать меня здесь силой, — Арсений поднялся, глядя Шастуну в глаза. — У меня есть права. — Какие права? — Шастун усмехнулся — недобро, обнажив зубы. — У нас лес. Закон один — мой. Ты понял? Арсений стиснул зубы. Внутри всё кипело — от обиды, от злости, от этого бессилия, которое он ненавидел больше всего. Он привык быть главным. Привык, что его боятся. А здесь... здесь его не боялись. С ним даже не спорили — его просто ставили перед фактом. — Ты... — начал он, но Шастун перебил. — Я сказал — понял? Арсений замолчал. Потом коротко кивнул. — Хорошо, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Что я должен сыграть? Шастун прищурился. В его зелёных глазах мелькнуло что-то — удивление? Уважение? Трудно было разобрать. — Не сейчас, — сказал он. — Сначала — дела. А к вечеру я придумаю. Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Краб снова склонился над камнем, чертя стрелы и круги. Лазарев натягивал тетиву, не поднимая головы. Борисыч почесал затылок и отошёл к костру. Горох виновато посмотрел на Арсения: — Ты это... не кипятись. Антон на самом деле добрый. Просто осторожный. — Очень добрый, — сквозь зубы сказал Арсений. — Вежливость и доброта из него так и прёт. Он сел на место, продолжил греть руки у огня и кашлянул в кулак — на этот раз тише, так, чтобы никто не услышал. Но Шастун, стоявший в трёх шагах спиной к нему, услышал. И поморщился — скорее от досады, чем от раздражения. «Простудный, — подумал он. — Сопливые. А ещё актёр. Действительно, пропадёт». Но вслух ничего не сказал. Только подбросил дров в костёр, чтобы горело жарче. Дождь к полудню усилился. Арсений сидел, натянув чужой кожух на плечи, и смотрел, как разбойники готовятся к вылазке. Лазарев проверял стрелы. Борисыч точил топор. Журавлёв надевал кольчугу — с чьей-то помощью, потому что одному ему было не справиться. Заяц вернулся из дозора, стряхнул с седых кудрей воду и молча сел к костру, протянув озябшие пальцы к огню. Арсений чувствовал себя лишним. И это было самое паршивое — быть не просто лишним, а подозреваемым. Каждый взгляд, брошенный в его сторону, казался ему проверкой. Каждое слово, сказанное вполголоса, — заговором. Он снова кашлянул и пожалел, что у него нет тёплого чая, нет пледа, нет ничего из того, что составляло его привычный мир. «Только три дня осталось, — напомнил он себе. — Три дня — и я уйду». Он уже почти поверил в это, когда Шастун сел рядом — на то же бревно, вплотную, так, что их плечи почти касались. — Не мёрзни, — сказал атаман, не глядя на него. — К вечеру будет холоднее. — Спасибо за заботу, — саркастически ответил Арсений. — Я тронут. — Ты будешь ещё более тронут, когда узнаешь, что я с тобой сделаю, если окажется, что ты шпион. — А если не окажется? Шастун повернул голову. Посмотрел на него в упор. — Тогда, возможно, мы с тобой ещё поговорим. По-человечески. Он встал и ушёл к Крабу, оставив Арсения смотреть ему вслед. «По-человечески, — подумал Арсений. — Мы с тобой, атаман, даже по-звериному не договорились ещё. А ты уже про человеческое».

***

Вечером, когда костёр разгорелся в полную силу, а дождь наконец утих, Шастун собрал всех у огня. Не только Лазарева с Крабом, но и Гороха, Зайца, Журавлёва, Борисыча — всех, кто был в лагере. Арсений сидел на своём обычном месте — рядом с атаманом, потому что тот не отпускал его ни на шаг, — и чувствовал неладное. Шастун говорил негромко, но так, что каждое слово было слышно даже на другом конце поляны. — Сегодня ночью нападаем на обоз. Княжьи отроки стоят у Сокольего камня. Но нам нужно отвлечь их внимание, прежде чем ударить. — Он помолчал, обводя взглядом своих людей. — У нас есть приманка. Арсений похолодел. Он не знал, что это значит, но чутьё актёра подсказывало: ничего хорошего. — Актёр, — Шастун повернулся к нему. — Ты выйдешь на дорогу. Один. Будешь изображать путника, который заблудился и потерял своих. Княжьи увидят тебя — небось, решат, что ты боярский сынок или купеческий отпрыск. Красивый, одет странно, без оружия. Они возьмут тебя в плен. Ты попросишься к их командиру. А когда окажешься в стане — начнёшь громко жаловаться на свою судьбу, отвлекать их разговорами. Чем дольше они будут с тобой возиться, тем меньше будут ждать нападения. Мы ударим глубоко за полночь, когда они умоются и усыпят. Тишина. Арсений смотрел на Шастуна так, будто тот только что предложил ему прогуляться по минному полю босиком. — Ты рехнулся? — выдохнул он. — Вполне в уме. — Ты хочешь, чтобы я пошёл к этим... к княжьим? Добровольно? Чтобы они меня взяли в плен? — Не добровольно. По приказу. — А если они меня убьют? — Арсений повысил голос. — Сразу? Как только увидят? У них там оружие, стрелы, мечи, а у меня — ничего! Даже палки! — Не убьют, — спокойно сказал Шастун. — Ты им нужен живым. Сначала они попытаются выяснить, кто ты и откуда. На это уйдёт время. А нам только и нужно, что отвлечь их на час-другой. — С чего ты взял, что я смогу их отвлечь? Я даже языка их не знаю! Ну, то есть знаю, но... — Арсений осёкся. Он говорил с ними на одном языке, это было странно, но факт — они понимали друг друга. — Но я не умею притворяться перед вооружёнными людьми, которые могут меня прирезать при первой же подозрительной фразе! — Ты актёр, — напомнил Шастун, и в голосе его прозвучала лёгкая, почти незаметная насмешка. — Ты сам говорил — играешь. Вот тебе роль. Сыграй. — Это не роль! Это смертельный номер! Борисыч, сидевший напротив, крякнул: — Атаман, может, не надо? Он же дохлый совсем. Кашляет, трясётся. Его жалко. — Жалко? — Шастун усмехнулся. — Ты ещё его приголубь. — Я не про то. Просто если его убьют — толку не будет. А если не убьют, но он всё испортит? — Не испортит, — жёстко сказал Шастун. — Потому что я пойду с ним. Все переглянулись. — Ты? — Лазарев приподнял бровь. — Атаман, ты нужен здесь. Без тебя удар не получится. — Я пойду не в стан. Я пойду следом. В лесу. Буду ждать, пока он отвлекает княжьих. Если что пойдёт не так — вытащу. — А если убьют? — снова спросил Арсений. Он чувствовал, как предательски дрожит голос, и ненавидел себя за это. Но страх был сильнее гордости. — Не убьют, — повторил Шастун, глядя ему прямо в глаза. — Я не дам. В этих словах было что-то странное — не обещание, не угроза. Просто констатация факта. Арсений не знал, верить ли в это, но выбора у него не было. Группа молчала. Краб перебирал свои камушки, не поднимая головы. Заяц точил нож — ровно, монотонно, как заведённый. Журавлёв смотрел на Арсения с жалостью, от которой тому становилось ещё хуже. Горох вздыхал и чихал в кулак. — Возражения есть? — спросил Шастун. Никто не ответил. — Тогда так и решим. — Он поднялся, отряхивая колени. — Актёр, пойдёшь со мной. Надо проверить, не шпион ли ты. Заодно и роль твою обкатаем. Арсений поднял голову. — Как — проверить? — А вот так. — Шастун усмехнулся, и в этой усмешке было что-то хищное. — Если ты шпион княжеский — сегодня ночью ты сбежишь к своим. Или попытаешься предупредить их. Я буду следить. Увижу — убью. Если ты не шпион — отработаешь приманку и останешься жив. Просто. — Просто, — повторил Арсений севшим голосом. — Ты называешь это «просто»? — А что тут сложного? — Шастун пожал плечами. — Либо ты с нами, либо против нас. Третьего не дано. Он протянул руку и помог Арсению подняться — рывком, грубо, безо всякой нежности. Арсений пошатнулся, но устоял. — Пошли, — сказал атаман. — До темноты ещё есть время. Покажешь мне, как ты умеешь притворяться. Они отошли от костра, в сторону леса. Арсений шёл за Шастуном, стараясь не спотыкаться о корни, и думал о том, как же он влип. Влип по-крупному, влип на всю голову. Шастун отвёл Арсения к опушке, где лес редел и начиналась дорога — едва заметная колея, уходящая на юг. Атаман остановился, развернул Арсения лицом к себе и окинул его долгим, изучающим взглядом. — Итак, шпион, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Сейчас проверим, чего ты стоишь. — Я не шпион, — процедил Арсений, скрещивая руки на груди. — Сколько раз повторять? — Пока не поверю. — А ты никогда не поверишь, потому что паранойя у тебя хроническая. Шастун прищурился, но не ответил на колкость. Вместо этого шагнул ближе, заставляя Арсения непроизвольно выпрямиться. — Слушай задачу. Ты — заблудившийся боярский сынок. Идёшь из Москвы в Новгород. Один, без слуг, без оружия — потому что дурак. Княжьи тебя схватят. Твоя задача — ныть, жаловаться, требовать командира и отвлекать их болтовнёй до глубокой ночи. Понял? — Дурак — это ты, если думаешь, что я стану ныть, — Арсений вздёрнул подбородок. — Я актёр. Я сыграю кого угодно. Но ныть я буду только по собственному желанию. — Ах, по собственному желанию? — Шастун склонил голову набок. — И часто ты, актёр, что-то делаешь по собственному желанию? Или тебя всю жизнь заставляют? Арсений вспыхнул: — Заткнись, разбойник. Ты меня не знаешь. — Я знаю, что ты дрожишь, как осиновый лист, при виде крови. Я знаю, что ты не умеешь спать на земле. Я знаю, что ты брезгуешь есть из одной миски с людьми. Я знаю, что ты привык, чтобы перед тобой бегали с лаймом и холодной водой. Этого достаточно? — Достаточно, чтобы понять: ты невыносимый хам, — отрезал Арсений. — Давай уже, репетируй. Или ты только языком трепать умеешь? Глаза Шастуна сверкнули. Он шагнул вперёд, сократив расстояние до опасного. — Смотри, актёр. Я тебя взял в лагерь из милости. Могу и вышвырнуть обратно в лес. Или прирезать — как шпиона. — Угрожать — не значит убеждать, — Арсений не отступил ни на шаг, хотя внутри всё сжалось. — Ты не прирежешь меня, потому что я тебе нужен. Твоему плану. Твоей авантюре. Признай уже. Шастун усмехнулся — недобро, но в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Ладно. Начинаем. Я — княжий отрок. Ты — путник. Давай. Он отошёл на три шага, повернулся спиной, а когда обернулся — изменился. Взгляд стал тяжелее, голос грубее. — Стой! Кто идёт? — А ты потише не можешь? — Арсений поморщился, входя в роль. Голос его зазвучал капризно, с нотками барского превосходства. — У меня голова и так раскалывается. Я третьи сутки по лесу плутаю. — Я спросил: кто ты? — А ты не видишь? Человек я. Заблудившийся, замёрзший и голодный. Если у вас есть горячая еда и место у костра, я требую... — Чего ты требуешь? — Шастун нахмурился по-настоящему, путая роль и реальность. — Не перебивай, — отмахнулся Арсений. — Я требую, чтобы меня отвели к вашему командиру. Я сын боярина Пожарского. Меня князь знает. Если вы мне не поможете, я пожалуюсь, и вас всех в цепях в Москву отправят. А теперь ведите меня к костру и дайте ужинать. Он выпрямился, вздёрнув подбородок, и уставился на Шастуна с таким видом, будто тот был его личным ассистентом. Шастун молчал. Разглядывал его долго, с каким-то новым, непривычным выражением. Потом сказал: — …Неплохо. — Неплохо? — Арсений всплеснул руками. — Я только что сыграл тебе сцену, за которую в моём театре аплодисменты стоя. А ты говоришь «неплохо»? — В театре. А здесь лес. И если ты будешь так же выпендриваться перед княжьими, они заподозрят неладное. Слишком ты… картинный. — Это называется актёрское мастерство. Ты, вероятно, не в курсе. — А ты, вероятно, не в курсе, что я могу приставить нож к твоей глотке быстрее, чем ты произнесёшь «бойся, я актёр». — Угрозы — это слабость, — парировал Арсений. — Если у тебя нет аргументов, ты начинаешь махать оружием. Шастун дёрнул щекой. Это был не просто гнев — это была задетое самолюбие. — Ты, — сказал он, чеканя каждое слово, — слишком много себе позволяешь для человека, который находится в моей власти. — В твоей власти? — Арсений усмехнулся. — Милый мой, ты даже не представляешь, насколько я неуправляем. Спроси любого режиссёра. — Режиссёра? Это кто? — Неважно. — Арсений махнул рукой. — Давай дальше репетировать. Терять мне нечего, а терять тебе — целую операцию. Так что не зли меня, атаман. Я могу и надумать не отвлекать твоих княжьих, а сдать тебя со всей твоей шайкой. Он не знал, зачем это сказал. Просто язык чесался. Просто Шастун бесил его до зубного скрежета — своим превосходством, своей холодностью, своим вечным «шпион». Шастун побелел. Не побледнел — побелел, как мел на доске. — Повтори. — Что повторить? — Арсений уже понял, что перегнул, но отступать было не в его характере. — Про сдачу? А ты думал, я буду сидеть и клянчить у тебя разрешение на жизнь? Я не собака, чтобы... Он не договорил. Шастун шагнул вперёд так быстро, что Арсений не успел среагировать. В следующую секунду его правое запястье оказалось зажатым в железной хватке. Пальцы атамана сдавили кость так, что Арсений скривился от боли. — Отпусти! — он дёрнулся, но бесполезно. Шастун был сильнее. Намного. — Ты, кажется, забываешься, актёр, — прошипел Шастун, наклоняясь так, что их лица оказались в нескольких дюймах. — Я позволил тебе болтать, потому что мне было забавно. Но если ты думаешь, что я буду терпеть угрозы в свой адрес от какого-то скомороха... — Отпусти, я сказал! — Арсений попытался вырвать руку, но Шастун только усилил хватку. Они стояли так — почти вплотную, один злой, второй ещё злее. В темноте глаз было не разглядеть, но Арсений чувствовал дыхание атамана на своей щеке — горячее, сбитое. И пахло от него дымом, сосной и чем-то острым, как свежий хлеб. За свою жизнь Арсений сотни раз стоял близко с разными людьми — с партнёршами по сцене, с режиссёрами, с ненавистными продюсерами. Но никогда ещё близость не ощущалась так… напряжённо. Будто между ними натянута струна, которая может порваться в любой момент. — Ты мне руку сломаешь, — сквозь зубы выдавил Арсений, стараясь не показать, как ему больно. — Сломаю, — спокойно согласился Шастун. — Если ты не прекратишь болтать лишнего. — Я актёр, — Арсений дёрнул уголком губ, пытаясь изобразить усмешку. — Я всегда болтаю лишнего. Это профессиональное. Шастун замешкался на долю секунды. Этого хватило, чтобы Арсений рванул руку — и на этот раз удачно. Запястье заныло, но он вырвался. Оба тяжело дышали. Арсений потирал покрасневшую кожу; Шастун стоял, не двигаясь, с каменным лицом. — Ещё раз поднимешь на меня руку — пожалеешь, — сказал атаман тихо. — Я не поднимал, — огрызнулся Арсений. — Это ты меня схватил. — Ты замахнулся. — Потому что ты назвал меня шпионом в пятидесятый раз! — А ты ведёшь себя как шпион. — Да как я себя веду?! — Выпендриваешься. Скрываешься. Понятия не имеешь, как живут люди. Ты либо шпион, либо… — Шастун запнулся, как будто не знал, как назвать. — Либо кто? — Арсений поднял бровь. — Либо урод. — Спасибо, я тоже тебя люблю. Ссора могла продолжаться ещё долго, но в этот момент из леса раздался кашель. Они оба резко обернулись. На опушке, в двадцати шагах, стояли Борисыч, Горох и Журавлёв. У Борисыча был такой вид, будто его только что поймали на месте преступления — он прятал улыбку за ладонью, но плечи его тряслись. Горох сиял, как начищенный самовар, и даже, кажется, не чихал — настолько ему было весело. Журавлёв просто смотрел на них с довольным, простодушным выражением, похлопывая топором по ладони. — Атаман, — Борисыч выдавил сквозь смех. — Мы это… собрались уже. Всё готово. Тебя только ждали. — И давно вы здесь стоите? — холодно спросил Шастун. — Да мы недавно, — соврал Борисыч, переглядываясь с Горохом. Тот прыснул и отвернулся. — Отлично, — Арсений поправил рукав, стараясь принять независимый вид. — Значит, ваша команда только что наблюдала, как их великий атаман пытается выкрутить руку безоружному пленнику. Прекрасная тактика запугивания. — Заткнись уже, — устало сказал Шастун. — Не могу. Это моё амплуа. Борисыч не выдержал и захохотал в голос. Горох присоединился к нему, чихая от смеха. Даже Журавлёв издал что-то похожее на глухой, раскатистый хохот. Шастун посмотрел на них, потом на Арсения. — Пошли, — сказал он, разворачиваясь. — У нас операция. И если ты, актёр, провалишь её… — Знаю-знаю, — перебил Арсений, шагая следом. — Убьёшь. Ты уже сто раз говорил. У тебя фантазия, как у топора. — Топором бы тебя по голове, — буркнул Шастун себе под нос, но уже без прежней злости. Они двинулись к лагерю. Борисыч пристроился сбоку и шепнул Арсению: — Слушай, актёр, ты чего его так завёл? Он обычно спокойный, как удав. А ты его из себя вывел за один вечер. — Это талант, — хмуро ответил Арсений. — Дурак, — усмехнулся Борисыч. — И это тоже. В лагере уже всё было готово. Лазарев проверял тетиву лука в последний раз, Заяц сидел на корточках у костра и молча обматывал рукоять ножа сыромятной кожей. Краб возился с картой на своём камне — чертил углём стрелы, направления, кружки. При виде Шастуна все подняли головы, но никто не сказал ни слова. Только Краб коротко кивнул: — Всё по плану. — Кроме одного, — Шастун кивнул на Арсения. — Актёр идёт первым. — Я знаю, — Краб посмотрел на Арсения своим усталым взглядом. — Ты уверен? — Нет. Но выбора нет. — Лестно, — буркнул Арсений, но его уже не слушали. Шастун подошёл к костру, взял миску с остывшей кашей — есть перед вылазкой было не принято, но он заставил себя проглотить несколько ложек. Арсений стоял рядом, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Не от еды — от напряжения. — Сядь, — сказал Шастун, не глядя. — Трясёшься. — Я не трясусь. — Трясёшься. Сядь, говорю. Арсений сел. Рядом. Плечом к плечу. Как будто это стало привычкой. — Слушай, — начал он тихо, чтобы не слышали остальные. — Если меня убьют... — Не убьют. — Слушай сюда, разбойник. Если меня убьют... — он помолчал, криво усмехнувшись собственной мысли. — Если меня убьют, похороните меня в красивом одеянии. И где-нибудь у моря. Чтобы волны шумели. И чтоб ничего этого... — он брезгливо оглядел лес, грязь, темноту. — Леса этого дурацкого не было. Ты понял? Шастун смотрел на него несколько секунд. Потом медленно ответил: — Тут до моря — месяц пути. И хоронить тебя никто не станет. Не убьют. — Ты обещаешь? — Я не обещаю. Я говорю как есть. — Ну и ладно, — Арсений отвернулся, скрывая дрожь в голосе. — Мне вообще плевать. Я сам о себе позабочусь. Он развернулся и шагнул в темноту. «Только бы не оплошать», — подумал он, выходя на дорогу.