Без права на любовь

На следующей день ❗от лица автора❗ Ещё не было шести утра. Над плацем Кадетского Корпуса стоял густой, белёсый туман, и в этом сыром, холодном мареве мир казался призрачным и ненастоящим. Солнце ещё даже не показалось из-за стены Роза, а пронзительный свисток уже разорвал тишину казармы, выдёргивая кадетов из сна без всякой жалости. — Подъём! Живо! Шевелитесь, сонные мухи! — голос Кита Шадиса гремел в коридоре, и это был лишь предвестник того, что ждало их дальше. Кадеты высыпали на плац, ещё не до конца проснувшиеся, путаясь в ремнях и застёгивая форму на ходу. Утренний холод пробирал до костей, и пар вырывался изо рта облачками. Строй получился неровным, помятым, дрожащим. Конни Спрингер, как всегда, отчаянно зевал, и его короткие светло-серые волосы торчали во все стороны. Он пытался застегнуть ремень, но пальцы не слушались, и он тихо, но очень эмоционально ругался сквозь зубы. Саша Браус стояла рядом, обхватив себя руками, и её лицо выражало вселенскую скорбь — не столько от холода, сколько от осознания, что завтрак снова откладывается на неопределённый срок. Жан Кирштейн выглядел так, словно его только что оторвали от чего-то важного: его пепельно-русые волосы были идеально зачёсаны назад, но сам он хмурился и периодически закрывал глаза, пытаясь доспать стоя. Армин Арлерт дрожал от холода и нервного напряжения. Его голубые глаза были широко раскрыты, но в них читалась не сонливость, а тревога — он уже догадывался, что капитан Леви не станет церемониться. Эрен Йегер, напротив, был собран и напряжён, его зелёные глаза горели тем самым огнём, который не гасили ни ранние подъёмы, ни усталость. Микаса Аккерман стояла рядом с ним — прямая, спокойная, словно утренний холод и ранний подъём вообще её не касались. Её серые глаза, так похожие на глаза того, кто стоял сейчас перед строем, были устремлены вперёд. И только Селеста, стоявшая в середине строя, чувствовала, как ноет каждая мышца. Вчерашний день выжал из неё всё без остатка. Она вернулась в казарму настолько измотанной, что даже не заметила, как заснула, едва коснувшись головой подушки. Кошмары, всегда мучившие её по ночам, на этот раз пощадили — вероятно, потому что реальность сама по себе стала кошмаром. Она проспала беспробудно, но этого оказалось недостаточно. Тело всё ещё помнило каждый удар, каждое падение, каждое резкое движение капитана. Особенно правое запястье, которое он вывернул так жестоко вчера на плацу. Рука болела. Всю ночь пульсировала тупой, ноющей болью, а к утру стало лишь совсем немного легче — ровно настолько, чтобы она могла шевелить пальцами, не закусывая губу до крови. На коже, там, где его пальцы сжали её кисть, красовался тёмный, почти фиолетовый синяк — словно печать, поставленная капитаном. Рядом с ней в строю стояли и другие. Энни Леонхарт — как всегда, с ледяным спокойствием на бледном, фарфоровом лице. Светлые волосы были стянуты в тугой пучок, а голубые глаза смотрели куда-то вдаль, словно происходящее вокруг её совершенно не касалось. Она даже не взглянула на капитана, и её поза выражала лишь скуку. Она смотрела вперёд, туда, где стоял он, и чувствовала, как внутри всё сжимается. Не только от боли, но и от осознания того, что сегодня ей снова придется столкнуться с ним лицом к лицу, ловить на себе его холодный, безжалостный взгляд. Он стоял в предрассветных сумерках, на фоне серого, ещё не проснувшегося неба, и его фигура казалась почти зловещей. Невысокий, но с такой непоколебимой, неестественной прямизной, что он казался выше всех. Исходящая от него аура безжалостной дисциплины заполняла всё пространство, и, казалось, даже ветер стихал, боясь потревожить капитана Леви. А он медлил, словно смакуя их страх, прежде чем отдать новый приказ. Леви медленно обвёл взглядом строй — помятых, сонных, дрожащих от холода подростков, — и в его серых глазах промелькнуло что-то похожее на брезгливое презрение. Ни сочувствия, ни понимания. Только холод. Только пустота. Он стоял перед ними, скрестив руки на груди, и молчание затягивалось, становясь всё более гнетущим. Кадеты замерли, боясь даже дышать, чувствуя, как утренний холод смешивается с холодом, исходящим от их нового капитана. Рядом с ней, чуть поодаль,сзади стояла Хистория Рейсс. Миниатюрная светловолосая девушка с огромными, похожими на озёра голубыми глазами, которые сейчас были полны безотчётного, липкого страха. Её тонкие пальцы нервно теребили край форменной рубахи, а сама она то и дело вздрагивала, словно ожидая очередного окрика. Капитан Леви стоял напротив строя, и каждый его взгляд, каждая резкая фраза заставляли её буквально вжиматься в плечи. Он казался ей не просто человеком, а какой-то неумолимой, давящей силой. Её глаза беспокойно бегали по плацу, по лицам товарищей, по туманному полю — куда угодно, лишь бы не встречаться взглядом с холодными серыми глазами капитана. — Двадцать кругов по полю, — наконец произнёс он, и его голос, резкий и ледяной, разрезал утреннюю тишину как удар хлыста. Каждое слово падало тяжело, не терпя возражений. — В полной выкладке. Живо. Это вам не лагерь для отдыха и не дом, где можно валяться в постели до обеда. Если вы не сможете убежать от титана, считайте, что вы сдохли. И ваша смерть была напрасна. По строю пробежал сдавленный, полный ужаса стон. Двадцать кругов — это было немыслимо. Конни тихо, но очень эмоционально выругался, и его глаза округлились от страха. Саша прижала руки к животу, словно прощаясь с жизнью и гипотетическим завтраком, её лицо выражало вселенскую трагедию. Жан закатил глаза, но ничего не сказал — даже он понимал, что сейчас не время для комментариев. Армин побледнел так, что, казалось, сейчас упадёт в обморок. Его голубые глаза были полны ужаса, но он стиснул зубы и выпрямился. Эрен сжал кулаки, и в его зелёных глазах загорелся вызов. И в этот момент, когда все уже напряглись для старта, Хистория, пытаясь переступить с ноги на ногу и хоть немного унять дрожь, случайно наступила Селесте на ногу. — Ой! — тихо вскрикнула Хистория, отдёргивая ногу, и её лицо залилось краской стыда. — Прости... прости, пожалуйста! Я не хотела... Она подняла на Селесту свои огромные, испуганные глаза, и в них плескалось столько искреннего раскаяния, что Селеста не смогла бы разозлиться, даже если бы захотела. — Ничего, — тихо ответила она, чуть покачав головой. Хистория благодарно кивнула и снова опустила взгляд, продолжая дрожать — теперь уже не только от холода, но и от смущения. — Эвергрин, — холодный голос капитана снова прорезал воздух, и Селеста вздрогнула всем телом, чувствуя, как внутри всё холодеет. — За то что вчера не смогла сделать все до конца — дополнительный круг. Двадцать один. Она открыла рот, чтобы возразить, но Леви, заметив это движение, добавил тем же ледяным тоном, в котором не было ни капли снисхождения: — Двадцать два. Селеста сжала губы, чувствуя, как к горлу подступает комок обиды и гнева, и замолчала. Спорить было бесполезно. Капитан Леви Аккерман не делал поблажек. Никому. Особенно ей. Она опустила взгляд на свою правую руку, всё ещё хранившую тёмный синяк — следы его пальцев, — и глубоко вздохнула. — Чего стоите? — рявкнул Леви, и его голос прогремел над плацем. — Я сказал: живо! Бегом! Кадеты сорвались с места, как стая испуганных птиц, и побежали по полю. Тяжёлые ранцы давили на плечи, лямки впивались в кожу, а дыхание сбивалось уже на первых кругах. Холодный утренний воздух обжигал лёгкие. Туман ещё не рассеялся, и фигуры бегущих то появлялись, то исчезали в белёсом мареве, словно призраки. Леви стоял на краю плаца, скрестив руки на груди, и смотрел на них. Его лицо было непроницаемым, но в серых глазах, когда они останавливались на одной конкретной фигуре — маленькой, хрупкой, с волосами, отливающими рыжиной, — мелькало что-то нечитаемое. Он видел, как она бежит, прижимая больную руку к груди. Видел, как она спотыкается, но продолжает двигаться вперёд. И в эти моменты в его груди что-то сжималось — быстро, почти незаметно для него самого. Но он тут же глушил это чувство, загоняя его обратно в ту темноту, откуда оно осмелилось выползти. — Быстрее! — его голос настигал их, где бы они ни были. — Йегер, ты что, спишь на ходу? Кирштейн, не строй из себя героя! Браус, от твоей скорости даже черепаха сдохнет от скуки! Саша попыталась прибавить, но её ноги заплетались, и она чуть не упала, вызвав у себя же нервный смешок. Конни протянул ей руку на бегу, помогая выровняться и бросая на Леви испуганный взгляд. Жан бежал впереди, но его лицо было красным от напряжения, а идеальная причёска наконец-то растрепалась. Микаса держалась легко и ровно, словно кросс был для неё не больше чем утренней прогулкой, и её спокойствие контрастировало с хаосом вокруг. Эрен стиснул зубы и бежал, не сбавляя скорости, хотя пот уже градом катился по его лицу. Армин бежал медленнее всех, но не останавливался — он знал, что остановиться сейчас означало сдаться перед капитаном, а этого он допустить не мог. Поле было неровным, с кочками и скрытыми туманом ямами. Холодный воздух жег лёгкие, а грязь налипала на сапоги, делая каждый шаг всё тяжелее. Леви наблюдал за ними, стоя неподвижно, словно статуя, и лишь его холодный, оценивающий взгляд выдавал в нём не просто зрителя, а безжалостного судью. Он не сочувствовал им, не подбадривал — он испытывал их на прочность, выбивая из них слабость. **************************************** ❗от лица Селесты ❗ Седьмой круг. Холодный воздух уже давно разодрал лёгкие в клочья, а ноги стали ватными и непослушными. Пот заливал глаза, и мир впереди расплывался в мутное серо-зелёное пятно. Правая рука, прижатая к груди, пульсировала болью при каждом ударе сердца, но я заставляла себя переставлять ноги. Просто потому, что остановиться означало упасть. Рядом, почти бок о бок, бежал Эрен. Его дыхание было тяжёлым, но ровным, а на лице, раскрасневшемся от напряжения, застыло выражение угрюмой, упрямой злости. Было видно, что ему тяжело, но он держался. Терпел. Как и я. — Он... издевается... точно тебе говорю, — выдохнула я, хмурясь и с трудом ворочая языком. Эрен повернул голову, и в его зелёных глазах мелькнула искра злого согласия. — Да... так и есть... — проговорил он, сбиваясь с дыхания. — Это просто... наказание какое-то... Что мы ему все сделали? Поднял в такую рань, ещё и бегать заставляет, как будто мы... — он осёкся, пытаясь вдохнуть. — Как будто мы лично ему насолили, — закончила я за него. — Вот именно! — Йегер! Эвергрин! Голос Леви разрезал воздух как удар бича — громкий, дерзкий, ледяной. Мы оба вздрогнули и инстинктивно обернулись. Капитан стоял на краю поля, скрестив руки на груди. Расстояние не скрадывало резкости его черт: острые скулы, сжатые в тонкую линию губы, холодные серые глаза, которые, казалось, видели нас насквозь. На его лице не было ни гнева, ни раздражения — только всё то же спокойное, безжалостное презрение. — Хорош трепаться, — бросил он, и каждое слово упало как приговор. — Это вам не место для разговоров. Лучше вон давайте живее, пока я не решил, что вам мало двадцати двух кругов! Мы с Эреном переглянулись. На его лице промелькнула паника, смешанная с возмущением, а я просто стиснула зубы и прибавила скорости. Ноги гудели, рука пульсировала болью, а перед глазами всё плыло. Но мы бежали. Быстрее. Потому что капитан Леви Аккерман не бросал слов на ветер. И если он сказал, что добавит кругов, — он их добавит. С него станется. ****************************************** Мы сидели за длинными деревянными столами, склонившись над мисками с дымящейся кашей. После двадцати двух кругов по морозному полю столовая казалась едва ли не раем: пахло овсянкой, подгоревшим хлебом, тушёными овощами и горячим чаем, способным вернуть к жизни даже полумёртвого. — Двадцать два круга, — пробормотал Конни, уткнувшись лбом в сложенные на столе руки. — Он что, смерти нашей хочет? — Если бы хотел, мы бы уже сдохли, — мрачно отозвался Жан, прихлёбывая чай. — Капитан Леви просто проверяет, кто из нас сломается первым. — И кто же? — поинтересовалась Саша, запихивая в рот кусок хлеба. — Пока что никто, — пожал плечами Жан. Я молча слушала, осторожно двигая ложкой в миске. Правая рука всё ещё ныла, но сейчас, в тепле столовой, боль казалась почти терпимой. Почти. Разговор постепенно перетёк в другое русло. Где-то в дальнем конце стола Томас Вагнер, светловолосый парень с вечно испуганными глазами, вдруг подал голос: — Я слышал, вчера вечером разведчики вернулись из-за стены. Говорят, титанов заметили у города Каранес. На юго-востоке. Несколько штук, может, больше. — Каранес? — переспросил Марко, его доброе веснушчатое лицо стало серьёзным. — Это же не так далеко отсюда. — Вот именно, — кивнул Томас. — Поэтому нас и гоняют как проклятых. Если титаны подошли так близко, нужно быть готовыми ко всему. — Каранес, — задумчиво повторил Армин, и его голубые глаза, как всегда, загорелись мыслью. — Это ведь город у подножия гор. Там сложный рельеф. Если титаны действительно там, Разведкорпус наверняка планирует операцию по их уничтожению. — И мы, конечно, будем в первых рядах, — хмыкнул Жан, отодвигая миску. — Как обычно. Потому что мы — пушечное мясо. Никто нас не спросит. — Ты можешь думать иначе, — тихо заметил Марко, поворачиваясь к нему. — Мы здесь не для того, чтобы быть пушечным мясом. Мы здесь, чтобы научиться защищать людей. — Красиво говоришь, — буркнул Жан, но уже без злобы. — А ещё говорят, — вдруг вмешалась Хистория, сидевшая неподалёку, её голос дрожал, а огромные голубые глаза нервно бегали по лицам, — что в Разведкорпусе готовят какую-то большую экспедицию. Чуть ли не до самой стены Мария. И что собирают добровольцев. — Добровольцев? — Конни наконец поднял голову от стола. — Ну, как по мне, это звучит как «смертников». Кто захочет добровольно идти на верную смерть? — Тот, у кого есть за что сражаться, — негромко, но очень твёрдо ответил Эрен. Его зелёные глаза горели. За столом повисла тишина. Каждый думал о своём. Я опустила взгляд в миску, но аппетит совсем пропал. Экспедиция за стену Мария. Добровольцы. Титаны у Каранеса. Всё это звучало как начало чего-то большого и страшного. Краем глаза я заметила, как Микаса едва заметно коснулась руки Эрена, словно напоминая ему, что он не один. Девушка сидевшая рядом с Хисторией, цинично усмехнулась, но её взгляд то и дело скользил к светловолосой соседке с плохо скрываемым беспокойством. — Как думаешь, — тихо спросила я, поворачиваясь к Армину, — нас отправят туда? В эту экспедицию? Он задумался. — Если честно, не знаю. Мы ещё даже не закончили обучение. Но... если ситуация с титанами ухудшится, — он шумно выдохнул, — кто знает. — Капитан Леви нас подготовит, — уверенно сказала Саша, дожёвывая третий кусок хлеба. — Он жестокий, но он лучший. Если кто-то и сможет нас научить выживать, так это он. — Если мы не сдохнем на его тренировках раньше, — проворчала я, но без злости. В столовой снова воцарился негромкий гул голосов. Кто-то обсуждал вчерашние тренировки, кто-то — новости из внешнего мира, кто-то просто молча жевал, думая о своём. Но одно ощущение витало в воздухе, объединяя всех нас: скоро всё изменится. И мы должны быть готовы. Разговор снова распался на отдельные ручейки. Я какой-то странной воды или что-то похожее на это,обвела взглядом стол. И тут заметила кое-что странное. Жан. Он сидел, откинувшись на скамье, и, казалось, смотрел куда-то в сторону. Но его взгляд то и дело возвращался к Микасе. Исподлобья, украдкой, словно он не хотел, чтобы кто-то это заметил. Когда она что-то коротко ответила Эрену, его глаза на мгновение задержались на её лице, а потом он быстро отвёл взгляд и уставился в свою кружку, делая вид, что ничего не произошло. Я прищурилась. Интересно. Неужели даже Жану может кто-то нравиться? Впрочем, ответ был очевиден. Микаса — красивая, сильная, загадочная. В ней было что-то, что притягивало взгляды. Но я также видела другое: как она смотрит на Эрена. Как едва заметно касается его руки, когда он злится. Как следит за ним глазами, когда он говорит. Это было заметно невооружённым взглядом — Микаса слишком погружена в Эрена, чтобы замечать чьи-то ещё взгляды. Мне стало почти жаль Жана. Почти. Он, конечно, тот ещё заноза в заднице, но даже у него, оказывается, есть сердце. Просто оно выбрало ту, которая никогда не ответит взаимностью. Я не стала ничего говорить. Просто хмыкнула про себя и вернулась к своему чаю. За столом продолжали обсуждать новости, а за окнами столовой медленно поднималось солнце. ******************************************** Вечер в кабинете Эрвина Смита тянулся медленно и уютно. За окнами давно стемнело, и только лампа на столе отбрасывала мягкий жёлтый свет на разложенные карты и бумаги. Я лежала на его диване, закинув ноги на подлокотник, и смотрела в потолок, рассеянно изучая трещины в старой штукатурке. В кабинете пахло чернилами, старым пергаментом и тем особенным запахом, который я всегда ассоциировала с Эрвином — смесь дорогого мыла, металла и чего-то ещё, едва уловимого, что было только у него. Он сидел за столом, перебирая бумаги, и говорил. Его голос звучал ровно и спокойно, но в нём слышалась та особая, чуть насмешливая интонация, которая появлялась только когда мы оставались наедине. — Я разговаривал с капитаном Леви. Он, скажем так, не очень-то лестно отзывался о твоих успехах. И об успехах всего отряда. Я закатила глаза к потолку. — О, неужели? И что же он сказал? Что мы все никчёмные, безнадёжные, и он не понимает, зачем нас сюда взяли? — Примерно так, — Эрвин позволил себе лёгкую усмешку. — Только в более резких выражениях. Но я уловил суть. — Он просто... — я резко села, свесив ноги с дивана, — самодовольный, самоуверенный и наглый тип! — я выпалила это с таким жаром, что Эрвин наконец поднял на меня глаза. — Ходит со своим идеально белым платком, смотрит на всех свысока, как на грязь под ногтями, и думает, что ему всё позволено! Эрвин откинулся в кресле и с интересом посмотрел на меня. В его голубых глазах заплясали искорки. — И это твоё мнение? Позволь заметить, что ты знакома с ним всего несколько дней. По-моему, ты слишком рано делаешь такие выводы. — Так и есть, Эрвин! — я вскочила с дивана и начала ходить по кабинету, размахивая руками. — Он слишком придирчив! Он цепляется к каждой мелочи! Он специально меня наказывает, я знаю! Двадцать два круга! Двадцать два! И он просто... он... — слова вдруг кончились, и я замолчала, пытаясь подобрать хоть что-то, что могло бы описать моё возмущение. — Он невыносим! Эрвин тихо рассмеялся. — Вижу, он произвёл на тебя впечатление. — Не то слово, — буркнула я, опускаясь обратно на диван. Он помолчал, а потом вдруг произнёс тем же спокойным тоном, каким говорил о погоде: — Кстати, у меня для тебя кое-что есть. Я подняла голову. — Что? — Подарок. Тебе понравится. — Подарок? — я недоверчиво прищурилась. — Мне? Вместо ответа Эрвин наклонился и полез в тумбочку под столом. Я мгновенно вскочила с дивана, пересекла комнату и, недолго думая, забралась прямо на его стол — туда, где он ещё минуту назад смотрел документы. Я свесила ноги, пытаясь заглянуть ему через плечо. — Что там? Что ты ищешь? — Терпение, Эвергрин, — он усмехнулся, продолжая копаться в ящике. — Ты как ребёнок, которому не терпится открыть подарок на день рождения. — А ты как старик, который вечно всё прячет, — парировала я. Наконец он выпрямился, и я увидела в его руках небольшой мешочек из плотной ткани. Он был перевязан тонкой бечёвкой, и от него исходил едва уловимый, но невероятно знакомый аромат — смесь сушёных трав, мяты, ромашки и чего-то ещё, сладковатого и тёплого. Чай. Настоящий, редкий травяной чай. Я замерла. В Шиганшине мама иногда заваривала такие сборы — простые, из того, что удавалось найти на рынке за пару медяков. Но после того как меня удочерили Эвергрины, я почти забыла этот вкус. В особняке пили дорогие сорта, привозимые из-за стен, но они были чужими, бездушными. А этот запах... он пах домом. — Откуда?.. — прошептала я, не в силах отвести взгляд от мешочка. Эрвин пожал плечами, стараясь выглядеть безразличным, но я видела, как уголки его губ подрагивают в тёплой, едва сдерживаемой улыбке. Он видел мою реакцию, и она явно доставляла ему удовольствие. — Я помню, как ты любила заваривать все эти травинки в особняке. Вечно там что-то смешивала, колдовала над чашками. В городе, когда был по делам, наткнулся на лавку торговца с южных земель. У него оказался редкий сбор — ромашка, мята, мелисса, немного лаванды. Стоит, надо сказать, безумно дорого. Чай сейчас — настоящая роскошь, сама знаешь. Но я подумал, что тебе понравится. — Ты... потратил столько денег на чай? — я подняла на него глаза, и в горле почему-то встал ком. — Эрвин, ты же сам говорил, что... — Это всего лишь чай, Эста, — перебил он, и его голос стал мягче. — Не драгоценность. И я решил, что ты заслуживаешь хоть немного тепла в этом суровом месте. Я взяла мешочек в руки. Ткань была грубоватой, но приятной на ощупь, а аромат, пробивавшийся сквозь неё, был таким родным, что на глаза навернулись слёзы. Я зажмурилась, пытаясь справиться с эмоциями. Эрвин смотрел на меня. Не так, как капитан смотрит на кадета. Не так, как наставник смотрит на ученицу. А как человек, которому дорог другой человек. Как кто-то, кто видит в тебе не просто солдата, а целый мир. Его голубые глаза были теплы и внимательны, и в них читалась та глубокая, неподдельная нежность, которую он так редко позволял себе показывать. — Спасибо, — прошептала я, сжимая мешочек в ладони. — Я... я не знаю, что сказать. — Ничего не говори, — он протянул руку и мягко, почти невесомо коснулся моих волос, заправляя выбившуюся прядь за ухо. Его пальцы задержались на моём виске, и по коже пробежали мурашки. — Просто завари чай. И вспомни, что где-то за этими стенами есть место, где тебя ждут. ❗от лица автора ❗ Мешочек с чаем выпал из её пальцев и мягко приземлился на стол. Она подалась вперёд, подалась к нему, и прежде чем он успел что-то сказать или сделать, обхватила его руками за шею. Крепко, отчаянно, как обнимают самого родного человека на свете. Она прижалась к нему всем телом, уткнулась носом в изгиб его плеча и зажмурилась, пытаясь сдержать подступившие слёзы. — Спасибо, — прошептала она. Эрвин замер на долю секунды, ошеломлённый этим внезапным порывом. А потом его руки медленно, почти неуверенно поднялись и легли на её спину. Он прижал её к себе — осторожно, словно боялся сломать, — и закрыл глаза. Она была такой маленькой. Такой хрупкой. Её плечи дрожали, а дыхание было тёплым и частым у его шеи. Он чувствовал запах её волос — лёгкий, с нотками лаванды, — чувствовал тепло её тела даже сквозь слои форменной ткани. И в этот момент он хотел лишь одного: чтобы это объятие не заканчивалось никогда. Ему нравилось это. Слишком сильно. Он хотел ещё. Хотел держать её так вечно, защищать от всего мира, от титанов, от капитана Леви, от её собственных страхов. Хотел быть для неё не просто наставником, не просто другом, а кем-то гораздо большим. И от этого желания внутри всё переворачивалось. Она пахла травами, усталостью и чем-то ещё — чем-то, что было только у неё. Теплом, которого ему так не хватало в его холодной, полной стратегий и смертей жизни. Он чуть крепче прижал её к себе, уткнулся подбородком в её макушку и замер. Никто из них не говорил. Да и что тут можно было сказать? — Ты всегда знаешь, что мне нужно, — прошептала она. — Я просто помню, — ответил Эрвин, и его большой палец скользнул по её щеке. — Помню всё, что касается тебя. Она вздрогнула от этого прикосновения — такого нежного, такого осторожного, словно он дотрагивался до величайшей драгоценности. И он действительно так думал. Она была его драгоценностью. Его слабостью. Его надеждой. Внезапно тишину разорвал резкий, требовательный стук в дверь. Селеста вздрогнула, словно от удара током, и, панически соскользнув со стола, едва не опрокинула тяжёлую чернильницу. Трясущимися руками она принялась лихорадочно одёргивать китель и заправлять за уши выбившиеся пряди, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки. Дверь со скрипом отворилась, и на пороге возникла невысокая, но излучающая опасность фигура. Леви Аккерман, в своей безупречно чистой тёмной форме, казалось, принес с собой в комнату ледяной сквозняк. Его жёсткие чёрные волосы падали на острые, как лезвия, скулы, а взгляд — холодный, как сталь на морозе — мгновенно просканировал комнату. Он задержал его на сжавшейся Селесте, затем на невозмутимом Эрвине, и снова на ней. На один короткий миг в его серых, как грозовое небо, глазах промелькнула искра узнавания, сменившаяся мимолётным удивлением. На скулах заходили желваки. Но уже в следующую секунду он надел привычную маску ледяного, непроницаемого спокойствия, став той самой безжалостной машиной, которую боялся весь Кадетский Корпус. — Я чему-то помешал, а? Эвергрин, — процедил он ледяным голосом, и слова его прозвучали скорее как обвинение, чем как вопрос. — Разве ты должна быть здесь сейчас? Селеста вжала голову в плечи, не в силах вымолвить ни слова, умоляюще глядя на Эрвина. — Леви, не перебарщивай, — спокойно, но твёрдо произнёс тот. — Кадет Эвергрин заходила по вопросу, касающемуся её обучения. И она уже уходит. Эрвин говорил, не отводя глаз, и его уверенный тон на мгновение разрядил обстановку. Селеста уже было дёрнулась к спасительной двери, но язвительный голос Леви пригвоздил её к месту. — Ну конечно, по вопросу. Я заметил это, — процедил он, и на его тонких губах заиграла надменная усмешка. — Особенно вашу... близкую позу. Ведь это так важно для решения вопросов. Селеста замерла, стиснув кулаки так, что побелели костяшки. Эрвин, однако, лишь чуть заметно усмехнулся в ответ. — Ты всегда был наблюдательным, Леви. Но иногда ты видишь то, чего нет. — Возможно, — пожал плечами капитан. — Я, пожалуй, пойду, — произнесла она уже спокойнее, хотя голос всё ещё звучал глухо. — Спасибо за помощь, капитан Эрвин. Спокойной ночи. Эрвин чуть заметно кивнул, и в его глазах промелькнула тёплая искра, предназначенная только ей. Селеста шагнула к двери. Но путь ей преграждал он. Леви стоял, не сдвинувшись ни на дюйм, загораживая собой проход. Она остановилась прямо перед ним — так близко, что их плечи едва не соприкоснулись. Рост у них был почти одинаковый, и сейчас, стоя бок о бок, они оказались лицом к лицу. Она чувствовала холод, исходящий от него, — тот самый холод, который, казалось, пропитал каждую клеточку его тела. Медленно, очень медленно она повернула голову в его сторону. Их глаза встретились — зелёные и серые. Всего в нескольких сантиметрах друг от друга. Воздух между ними словно наэлектризовался, стал вязким и густым. Она видела каждую чёрточку его лица: острые скулы, тонкие губы, сжатые в непроницаемую линию, и эти глаза — глубокие, как грозовое небо, в которых сейчас промелькнуло что-то, похожее на ожидание. Он ждал, что она скажет. Ждал, что она струсит. Но она не струсила. — И вам тоже спокойной ночи, капитан, — произнесла она, и голос её, хоть и дрожал внутри, прозвучал ровно, почти дерзко. — Надеюсь, за то, что вы так хорошо сегодня издевались над нами, вы будете спать крепко и долго. На мгновение в кабинете воцарилась звенящая тишина. Леви смотрел на неё, и в его серых глазах что-то промелькнуло — тень, искра, едва заметное удивление, смешанное с чем-то ещё, чему он сам не мог дать названия. Уголок его губ едва заметно дрогнул — не то усмешка, не то раздражение. — Не переживай, Эвергрин, — ответил он, и его голос прозвучал холодно и ровно, но в нём слышалась всё та же ленивая издёвка. — Я всегда сплю отлично. Чего и тебе желаю. Селеста не стала продолжать. Она просто прошла мимо него, едва не задев плечом, и выскользнула за дверь. Каблуки её сапог простучали по каменному полу коридора и затихли. Леви проводил её взглядом, всё ещё стоя у двери. Его лицо было непроницаемым, но в груди что-то странно сжалось. Он не мог понять, что именно — раздражение, злость или что-то ещё, давно забытое. Он лишь знал, что эта девчонка с зелёными глазами и острым языком действовала ему на нервы. Сильнее, чем кто-либо другой. Эрвин, всё это время молча наблюдавший за ними из-за стола, позволил себе лёгкую, едва заметную усмешку. Он ничего не сказал. Но он видел достаточно. Леви, сам того не понимая, только что проиграл маленькую битву. И эта битва была лишь