Без права на любовь

❗от лица автора❗ Бумага дрожала в его пальцах. Не от страха — от ярости. Леви Аккерман стоял посреди коридора штаба, глядя на свежий приказ о закреплении состава, и мир вокруг сужался до одной-единственной строчки: «Эвергрин С. — отряд специальных операций, капитан Л. Аккерман. Статус: полноправный член команды. Допуск: выход за стены». Полноправный член. Выход за стены. С ним. Он смял бумагу в кулаке и пошёл. С каждым шагом его поступь становилась тяжелее, быстрее, опаснее. Солдаты, попадавшиеся на пути, шарахались к стенам, не успев отдать честь. Никто не решался заговорить с капитаном, когда его лицо было таким — белым как мел, с желваками, ходящими на скулах, и глазами, в которых плескался чистый, беспросветный гнев. Дверь в кабинет коммандера Смита распахнулась с такой силой, что ударилась о стену и едва не слетела с петель. Эрвин поднял голову от карт. Он не вздрогнул — он никогда не вздрагивал, чёрт бы его побрал, — но что-то в его взгляде дрогнуло. Он знал, зачем пришёл Леви. Знал с той самой минуты, как подписал приказ. Леви швырнул смятую бумагу на стол. Она ударилась о чернильницу, та покачнулась, но устояла. — Что. Это. Такое. Голос — низкий, сиплый, сдавленный до такой степени, что слова выходили сквозь зубы, как сквозь стиснутую челюсть. Эрвин медленно взял смятый листок, разгладил его, прочитал — хотя знал содержание наизусть — и отложил в сторону. — Это приказ о закреплении состава, Леви. Подписанный мной сегодня утром. Селеста Эвергрин возвращается в твой отряд. Теперь она полноправный член твоей команды и имеет право выходить за стены вместе с капитаном. — Мы. Это. Уже. Обсуждали. Леви упёрся ладонями в стол, нависая над коммандером. Его голос дрожал — но не от слабости, а от той предельной, запредельной ярости, когда человек уже не кричит, а говорит почти шёпотом, и это в сто раз страшнее. — Я отказался от неё. После того, что случилось. После того, как она лежала в госпитале, в нашем медкрыле, переломанная, после того, как титан схватил её и чуть не разорвал пополам. Я сказал тебе — убрать её. Убрать из моей группы. Убрать из Разведкорпуса. Оставить в штабе, в здании, в библиотеке, в лазарете, да где угодно, лишь бы она не высовывала носа за стены. И ты согласился, Эрвин. Ты, мать твою, согласился со мной. — Я помню, — спокойно ответил Эрвин. — Тогда какого чёрта?! — Леви ударил ладонью по столу, и на этот раз чернильница опрокинулась, заливая карту чёрной лужей. — Какого чёрта она снова в моём отряде?! Да ещё и полноправный член команды?! Ты понимаешь, что это значит?! Она приравнена к сильным игрокам моего отряда! К людям, которые годами тренировались, чтобы выходить за стены! Это практически нереально, Эрвин! Это бред! Она там сдохнет! Эрвин поднялся. Медленно, во весь свой огромный рост, расправил плечи и посмотрел на Леви сверху вниз — не с высокомерием, а с тяжёлой, непоколебимой властью. — Леви. Сбавь тон. Ты забываешься. Ты говоришь с коммандером Разведкорпуса. — Да мне плевать, с кем я говорю! — выплюнул Леви, и в его глазах полыхнуло что-то такое дикое, чего Эрвин не видел со времён подземного города. — Я не буду брать эту тупицу с собой в отряд! Я не буду снова смотреть, как её убивают! Я не буду... Он осёкся, тяжело дыша. В горле встал ком. Эрвин молчал. Долго, очень долго смотрел на него — и в его взгляде мелькнуло что-то почти человеческое. Почти сочувственное. От этого Леви стало ещё тошнее. — Ты закончил? — тихо спросил Эрвин. Леви не ответил. — Тогда послушай меня. Да, она лежала в госпитале. Да, она чуть не умерла. И да, я согласился с тобой тогда. Но с тех пор прошло несколько месяцев. Она восстановилась. Она тренировалась. Она рвалась обратно, Леви. Ты знаешь это? Каждый день она приходила ко мне и просила вернуть её именно в твой отряд. Именно под твоё командование. — И ты, конечно, не мог ей отказать, — горько усмехнулся Леви, отступая на шаг. — Ну конечно. Ты же у нас... что у вас вообще с ней, Эрвин? Она — твоя любовница? Ты с ней спишь? И поэтому теперь выполняешь все её приказы, всё, что она скажет? В комнате повисла тишина. Густая, как кровь. Эрвин побледнел. Впервые за весь разговор его спокойствие дало глубокую, почти болезненную трещину. Он отвёл взгляд, прошёлся к окну и встал спиной к Леви, скрестив руки на груди. Молчание длилось мучительно долго. А затем он заговорил — и голос его прозвучал не как у коммандера. Как у человека. Эрвин глубоко вздохнул, расправил плечи и медленно развернулся к нему лицом. Его глаза были серьёзны и печальны — такой печали Леви не видел у него никогда, даже в худшие дни за стенами, даже когда хоронили целые отряды. — Селеста — моя невеста, — произнёс Эрвин тихо, но каждое слово прозвенело, как колокол. — Я сделал ей предложение. Неделю назад, когда она ещё лежала в медкрыле. Она согласилась. Это не должно было стать известно пока, это произошло совсем недавно, и мы не афишируем. Но, Леви... это так. Она станет моей женой. В кабинете что-то оборвалось. Леви замер. Не просто замер — он окаменел. Его тело перестало принадлежать ему. Руки, только что сжатые в кулаки, безвольно разжались. Пальцы повисли в воздухе, забыв о своём существовании. Он смотрел на Эрвина, но не видел его. Перед глазами стояла только одна картина — она, Селеста, в белом, у алтаря, рядом с этим высоким, статным, безупречным человеком, который сейчас говорил слова, разрушающие всё. «Она — моя невеста. Она станет моей женой». — Что? — голос Леви прозвучал чужим, сдавленным, словно он говорил сквозь воду. «Невеста. Предложение. Станет женой». Слова били в голову, как барабанная дробь перед казнью. Он смотрел на Эрвина и не видел его — перед глазами стояла она. Её лицо. Её глаза. Её руки, за которые он хватался на тренировках, якобы поправляя стойку, а на самом деле — потому что не мог не касаться. Всё это теперь отходило к другому. Навсегда. Официально. Перед законом, перед людьми, перед всем этим проклятым миром. Эрвин тихо шагнул к нему. Его голос смягчился — впервые за весь разговор. — Леви... я знаю, что ты переживаешь за неё. За весь отряд. Я знаю, что тебе не всё равно. И я ценю это. Правда ценю. Но пойми... — Ты ни хрена не знаешь, Эрвин. Леви вскинул голову. Его глаза горели — но не яростью, нет. Чем-то куда более страшным. Чем-то, что бывает, когда человеку уже нечего терять. — Ты хоть понимаешь? — его голос сорвался в хрип, но он сдержал его, стиснув зубы до скрежета. — Если она — твоя чёртова жена, тогда какого хрена? Какого хрена ты не можешь держать её здесь? Здесь, в штабе, рядом с собой, раз она твоя? Зачем ты снова суёшь её в мой отряд? Зачем ты позволяешь ей... Он осёкся. Слова застряли в горле, потому что он уже сказал слишком много. Потому что последнее слово, которое рвалось с языка — «умирать» — обнажало его полностью. Его страх. Его слабость. Его чувства, которые он прятал так старательно, что сам почти поверил в их отсутствие. Но Эрвин смотрел на него — и, кажется, видел всё. Видел насквозь. И всё же ответил без гнева, тихо и проникновенно: — Потому что я уважаю её выбор, Леви. Я люблю её, чёрт возьми, и именно поэтому уважаю её решение. То, что она хочет помогать. То, что она хочет быть за стенами. Пускай я не хочу этого. Пускай я буду безумно переживать. Сходить с ума. Думать о ней постоянно, жива она или нет. Просыпаться по ночам и проверять, дышит ли она. Но я не буду ограничивать её. Я не буду решать за неё или мешать тому, что она хочет делать. Я просто... верю ей. Понимаешь? Верю. В комнате повисла тишина. Густая, горькая, неподъёмная. Леви смотрел на него долго. Очень долго. А потом его губы тронула усмешка — кривая, злая, полная того, что он не мог выразить словами. — Тогда ты полный идиот, Эрвин, — произнёс он мёртвым голосом. — Раз ты думаешь, что она вернётся оттуда. Он развернулся и пошёл к двери. Каждый шаг отдавался в груди глухим, тяжёлым стуком — как будто сердце било не по рёбрам, а прямо по незаживающей ране. «Его жена. Его чёртова жена. Теперь — официально. Теперь — навсегда. С ней в моём отряде. Снова. После всего, что было. После того, как я думал, что избавился от неё. И думал — избавлюсь от этого чувства. Дурак. Полный, безмозглый дурак». Дверь хлопнула с такой силой, что со стены слетела карта и, кружась, опустилась на пол. В коридоре было пусто и темно. Факелы уже не горели, только лунный свет лился сквозь редкие окна, рисуя на каменном полу бледные квадраты. Леви стоял, привалившись спиной к холодной стене, и пытался дышать. Внутри всё клокотало. Чувства — смешанные, тёмные, нераспознаваемые — рвали его на части. Боль. Вот что это было. Самая настоящая, физическая боль, только гнездилась она не в мышцах и не в костях, а где-то глубже — там, куда не дотянуться, не наложить повязку, не зашить. Она разъедала сердце изнутри, медленно и едко, как яд, от которого нет противоядия. Она была хуже любой раны, полученной за стенами, хуже любой потери, пережитой за эти годы. Потому что там, на поле боя, он знал, кто враг. А здесь — здесь врагом был он сам. «Она — его. Официально. Бесповоротно. Его невеста. Его будущая жена. Коммандера Эрвина Смита. И ты никогда, никогда не сможешь...» Он оттолкнулся от стены. Ноги сами понесли его вперёд, в темноту коридора, и он знал — знал, чёрт возьми, — куда идёт. К ней. В её комнату. В её дверь. Он не знал, что скажет. Не знал, что сделает. Знал только одно — он должен её увидеть. Сейчас. Немедленно. И он был безумно, чудовищно зол. На Эрвина. На себя. На весь этот поганый мир. Но больше всего — на неё. За то, что она согласилась. За то, что она выбрала другого. За то, что она вообще существовала и делала с ним всё это. «Ты ответишь мне, Эвергрин. Ты, чёрт возьми, мне ответишь». Его шаги гулко разносились по пустому коридору. Сердце колотилось где-то в горле. И он шёл. К ней. ************************************* Леви не помнил, как дошёл до её двери. Ноги несли его сами — через тёмный коридор, мимо спящих комнат, мимо тусклых факелов. В голове билась одна мысль, одна фраза, которую он повторял, как заклинание: «Этого не может быть. Она не могла согласиться. Не могла. Не могла». Он остановился у её комнаты и замер. Новой комнаты — он только сейчас это осознал. После госпиталя Селесту переселили. Теперь у неё было отдельное помещение, больше прежнего, с собственным душем — редкая привилегия, которую давали немногим. Леви скрипнул зубами. Ну конечно. Невеста коммандера. Как иначе. Он не постучал. Просто толкнул дверь и вошёл. Комната встретила его полумраком и тишиной. Лампа не горела, только луна бросала серебряные полосы на пол. Он обвёл взглядом пустую постель, кресло, стол с разбросанными бумагами — и услышал шум воды. Душ. Она была там, за полуоткрытой дверью ванной. Леви замер посреди комнаты. Ему следовало уйти. Развернуться, выйти вон, подождать в коридоре или вообще не приходить. Он знал это. Но тело не слушалось. Он стоял, сжимая и разжимая кулаки, и слушал, как льётся вода. Шум стих. Дверь ванной открылась, и вышла она. Селеста застыла на пороге, прижимая к груди полотенце — единственное, что её прикрывало. Волосы, мокрые и тёмные, струились по плечам. Капли воды блестели на коже, стекали по шее, по ключицам, по голым ногам. Она была босиком, и в лунном свете казалась почти призрачной. — Леви? — она вздрогнула, и её глаза расширились. — Что ты здесь делаешь? Какого чёрта... Она не договорила — он шагнул к ней. Грубо вошёл в ванную и захлопнул дверь за спиной, отрезая путь к отступлению. Теперь они стояли близко — слишком близко, — и влажный воздух душа окутывал их обоих. — Это правда? Слова вырвались хрипло, сдавленно. Он сам не узнал свой голос. Селеста подняла на него глаза — огромные, светлые, всё ещё испуганные. — В смысле? О чём ты? — Ты знаешь, чёрт возьми, о чём я! — он почти кричал, но голос ломался, выдавая то, что он так старался скрыть. — Скажи мне, что это неправда. Скажи, что ты не соглашалась. Скажи мне, чёрт возьми, Селеста! Она замерла, и в её взгляде что-то изменилось. Страх сменился чем-то другим — пониманием. Или болью. — А тебе разве есть дело до меня? — тихо спросила она, и её голос дрогнул. — Разве вы имеете право находиться в моей комнате сейчас, капитан? В такое время? — Не смей! — он шагнул ещё ближе, и теперь она отступила, упёрлась спиной в холодную кафельную стену душа. — Чёрт возьми, Селеста, скажи, что ты не пара ему. Скажи, что ты не соглашалась на всю эту херню! — Покинь мою ванну, Леви, — произнесла она, но голос её был уже не твёрдым. — Нет. Серьёзно. Хватит. — Селеста... — его голос сорвался. Он упёрся ладонями в стену по обе стороны от неё, запирая, не давая уйти. — Если ты согласилась — ты полная дура. Скажи мне, что ты не соглашалась. Скажи мне, что ты не выйдешь за него замуж. Он схватил её за плечи. Пальцы сжались на влажной коже — сильно, до дрожи. Прижал к холодной стене так, что она ахнула и выронила полотенце. Оно упало к её ногам, но ни один из них этого не заметил. Селеста смотрела на него снизу вверх, прижатая к кафелю, мокрая, беззащитная, и в её глазах теперь пылало возмущение — но не только оно. Что-то ещё. Что-то, чего Леви не мог разобрать. — Какое тебе дело до того, что я сказала, Леви? — её голос зазвенел, и она вцепилась пальцами в его запястья, пытаясь оторвать от своих плеч. — Разве не ты послал меня? Разве не ты выкинул меня, как какую-то использованную салфетку?! Разве не так это было?! Ты отказался от меня! Ты сказал Эрвину убрать меня из отряда! Ты даже не пришёл ко мне в медкрыло — ни разу! Я лежала там, сломанная, и ждала — ждала, что ты хотя бы заглянешь, хотя бы спросишь, жива ли я! Но ты не пришёл! Ни разу! Каждое слово било его наотмашь. Он стоял, вжимая её в стену, и чувствовал, как внутри что-то ломается окончательно. — Ты просто не понимаешь... — начал он, но она перебила его. — Чего я не понимаю?! Чего?! Ты ведёшь себя так, будто я твоя собственность! Будто я не имею права решать! Ты орёшь на меня, ты врываешься в мою комнату, ты требуешь ответов, а сам... а сам что ты мне дал? Кроме холода? Кроме презрения? Кроме того, что вышвырнул меня из своей жизни? Леви смотрел на неё, и его грудь вздымалась — рвано, тяжело. Он хотел закричать. Хотел объяснить. Но слова застревали в горле, острые, как осколки стекла. — Ты не понимаешь, — повторил он глухо, и его пальцы на её плечах дрогнули, ослабили хватку, но не отпустили. — Ты, чёрт возьми, не понимаешь, Селеста. — Тогда скажи, — он приблизил лицо к её лицу, так что их лбы почти соприкоснулись, и его голос дрогнул, — скажи мне сейчас, глядя в глаза: ты любишь его? Ты согласилась выйти за Эрвина, потому что ты любишь его? Скажи мне, Селеста. Она замерла. Он всё ещё держал её за плечи — мокрые, прохладные, дрожащие под его пальцами. Она попыталась высвободиться, дёрнулась назад, но спина уже упиралась в холодный кафель, и двигаться было некуда. В этом резком, инстинктивном движении полотенце, которое кое-как держалось на плечах, соскользнуло. Ткань скользнула по влажной коже — по ключицам, по груди, по животу — и бесшумно упала к её ногам, собравшись мягкой белой лужицей на полу. Селеста застыла. Совершенно обнажённая. Мокрая. Беззащитная. Капли воды всё ещё блестели на её плечах и бёдрах. Лунный свет, просачивающийся сквозь узкое окно, рисовал на её коже серебряные узоры. Она стояла перед ним — открытая, уязвимая, — и в любой другой момент Леви не смог бы оторвать от неё взгляда. Не смог бы сдержаться. Не смог бы думать ни о чём, кроме её тела — такого красивого, такого желанного, такого недостижимого. Но не сейчас. Сейчас он даже не опустил глаз. Он смотрел только в её лицо. Только в её глаза — огромные, светлые, полные смятения и боли. Её тело сейчас не имело для него значения. Ничего не имело значения, кроме этих глаз. Кроме ответа, которого он ждал и которого боялся больше всего на свете. Её обнажённость не волновала его — она была лишь оболочкой, а ему нужна была правда, спрятанная глубоко внутри. «Смотри ей в глаза. Только в глаза. Ты пришёл сюда не за телом. Ты пришёл за ответом. Ты пришёл узнать, есть ли у тебя хоть какой-то шанс. Или ты уже всё потерял». — Селеста, — повторил он хрипло, и его пальцы на её плечах дрогнули, но не ослабли. — Просто скажи мне. Скажи, что ты чувствуешь. Скажи, что ты его не любишь. Или... скажи, что любишь. Я приму любой ответ. Я должен знать. Она молчала. Её мокрые ресницы дрожали, капли стекали по вискам, по щекам — и он не знал, вода это или слёзы. Её губы приоткрылись, но звука не вышло. Она смотрела на него, и в её глазах отражалась та же мука, что разрывала его изнутри. А внутри Леви снова всё кричало. «Ты не должен быть здесь. Ты не имеешь права. Она — невеста Эрвина. Твоего друга. Человека, который тебя спас. Каждый раз, когда ты касался её, ты предавал его. Каждый раз, когда ты смотрел на неё так, ты предавал его. Ты целовал её — и предавал. Ты обнимал её — и предавал. Ты стоял с ней в этой чёртовой ванной и хотел её — и предавал. Предавал снова и снова». Он видел перед собой лицо Эрвина. Спокойное, мудрое, доверчивое. Эрвин не знал. Не знал ничего — ни о том, что происходит между ними, ни о том, что его капитан стоит сейчас перед его невестой и требует от неё невозможного. И от этого Леви становилось ещё хуже — в груди разрасталась такая тяжесть, что хотелось провалиться сквозь пол. «Если Эрвин узнает... если кто-то увидит... это конец. Конец всему — твоему статусу, твоему месту, твоей жизни, которую ты с таким трудом выстроил. Ты выбрался из ада, Леви. Ты стал кем-то. А теперь ты готов всё это разрушить? Ради чего? Ради неё? Ради женщины, которая всё равно никогда не будет твоей?» — Ты любишь его? — повторил он тихо, но теперь в его голосе не было злости. Только усталость. Только боль. Только надежда, умирающая медленной смертью. — Просто скажи мне правду. Она попыталась убедить себя. Прямо здесь, в эти несколько секунд тишины, она лихорадочно вбивала в свою голову то, во что хотела верить. «Я люблю Эрвина. Я люблю его. Это правда. Он был со мной несколько лет. Он был рядом в самые трудные моменты моей жизни. Когда мне было страшно — он держал меня за руку. Когда я плакала — он утешал. Когда весь мир был против меня — он оставался на моей стороне. Я знаю его. Я доверяю ему. Он — мой лучший друг, моя опора, моя тихая гавань. Я действительно питаю к нему чувства — тёплые, глубокие, настоящие. Это и есть любовь, разве нет? Разве это не любовь?» Она вцепилась в эту мысль, как в спасательный круг. Да, она любила Эрвина. По-своему, но любила. Он был ей дорог. Он заслуживал счастья, и она хотела дать ему это счастье. Хотела быть той, кто будет рядом с ним до конца. Это не было ложью — это было правдой, в которую она сама верила. Но Леви... Леви — это другое. Леви — это не тихая гавань. Леви — это шторм. Это ураган, который ворвался в её жизнь без спроса и перевернул всё вверх дном. Он никогда не держал её за руку с нежностью. Он хватал её за плечи, требуя невозможного. Он никогда не утешал её тёплыми словами. Он кричал на неё, называл бесполезной, а потом смотрел так, что у неё подгибались колени. Он не был добрым. Он не был заботливым — по крайней мере, не так, как Эрвин. Но когда он касался её, пусть даже случайно, по её телу пробегал огонь. Когда он смотрел на неё своими серыми, вечно хмурыми глазами, она забывала, как дышать. Он разбивал ей сердце — раз за разом — и всё равно она возвращалась. Всё равно думала о нём. Всё равно ждала его в медкрыле — и чуть не умерла от боли, когда он не пришёл. «Эрвин — это любовь, которую я понимаю. Спокойная, надёжная, предсказуемая. Я знаю, что с ним моя жизнь будет безопасной. Правильной. Такой, какой хотят мои родители, такой, какую я сама себе представляла. А Леви... Леви — это любовь, которую я не понимаю. Дикая, пугающая, непредсказуемая. С ним моя жизнь будет хаосом. Бурей. Но от одной мысли, что я больше никогда не увижу его, у меня внутри всё умирает». Она закрыла глаза, чувствуя, как слёзы жгут веки. Выбор был невозможным. Но она должна была выбрать. И тогда она подумала о нём. Не о себе — о Леви. О том, что будет, если её семья узнает. Её родители — могущественные, беспощадные, не прощающие ничего, что пятнает их имя. Если они узнают, что их дочь была с человеком из подземного города, с капитаном без титула и состояния... они уничтожат его. Сотрут в порошок. Леви даже не поймёт, что с ним случилось. Его карьера, его жизнь — всё, что он с таким трудом построил, — рассыплется в прах. Из-за неё. — Да, — произнесла она, и её голос прозвенел, как треснувшее стекло. — Я люблю его, Леви. Слова упали между ними, как приговор. — Эрвин — хороший человек. Он был со мной несколько лет. Он был рядом в самые трудные моменты моей жизни. Он держал меня за руку, когда мне было страшно. Он утешал меня, когда я плакала. Он дорог мне, Леви.Тем-более ты сам говорил мне не трогать тебя, не быть такой наивной и верить каждому твоему слову. Ведь для тебя ничего не значат девушки,лишь удовлетворение своих потребностей. Разве не так ? Леви замер. На секунду — на одну бесконечную секунду — он перестал дышать. Его лицо окаменело, пальцы разжались, и он отступил назад. Один шаг. Всего один, но этого хватило, чтобы между ними разверзлась пропасть. Селеста, только сейчас осознав, что стоит перед ним совершенно обнажённая, вздрогнула, наклонилась и быстро подхватила полотенце с пола, прижимая его к груди. Щёки вспыхнули — то ли от стыда, то ли от стыда за только что сказанное. А потом Леви усмехнулся. Криво, горько, зло. — Ну конечно, — произнёс он, и его голос сочился ядом. — Ты молодец, Селеста. Браво. Решила подобрать под себя весь штаб, да? Начиная с главнокомандующего? Она вздрогнула, как от удара. — Леви... — Он же как идиот делает всё, что ты хочешь! — он почти выплюнул эти слова, и в его глазах полыхнула та самая ярость, которую он так долго сдерживал. — Твой Эрвин, твой чёртов жених — он пляшет под твою дудку! Ты захотела в Разведкорпус — он взял тебя. Ты захотела в мой отряд — он пристроил тебя. Ты захотела за стены — он позволил. Ты чуть не сдохла, и он согласился убрать тебя, но стоило тебе захотеть обратно — он вернул тебя, да ещё и дал полный допуск! А теперь ты ещё и замуж за него выходишь? Ну конечно! Чем не идеальный план? Дочь королевской семьи берёт под контроль весь Разведкорпус через постель его коммандера! — Это не так! — выкрикнула она, и её глаза наполнились слезами. — Ты всё переворачиваешь! — Я переворачиваю? — Леви шагнул к ней снова, и его лицо было страшным — не от злости, а от боли, которую он прятал за этой злостью. — Тогда скажи мне, зачем ты всё это делала? Зачем ты вообще появилась в моей жизни? Зачем ты смотрела на меня так? Зачем ты позволяла мне трогать себя.. зачем? Ты просто играла, да? Развлекалась с капитаном, пока главнокомандующий ждал тебя с кольцом? — Я не играла! — слёзы хлынули из её глаз, и она прижала полотенце к груди так, что побелели костяшки. — Я никогда с тобой не играла, Леви! — Но выбрала ты его, — отрезал он ледяным голосом. — Ты сказала это. Ты. Сказала. Это. Он смотрел на неё — на её заплаканное лицо, на дрожащие плечи, на мокрые волосы, прилипшие к шее, — и чувствовал, как внутри всё превращается в лёд. Он не мог больше здесь находиться. Не мог смотреть на неё. Не мог дышать с ней одним воздухом. — Но я не буду, — произнёс он тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в крике. — Я не буду плясать под твою дудку. Не буду плясать под дудку твоей семьи, или кого-то сверху, или тебя самой. Я тебе не Эрвин. Ты для меня — никто. Всегда была никем. Она замерла, глядя на него. Слёзы всё ещё текли по её щекам, но в глазах появилось что-то новое — боль такой глубины, на какую он даже не рассчитывал. — С этого дня мы никто друг другу, Эвергрин, — закончил он, и каждое слово было как удар хлыста. — Ты — невеста коммандера. Я — капитан. И между нами нет ничего. Никогда не было. Ты лишь портишь мою жизнь. Он развернулся к двери. Его рука легла на ручку, но он замер на секунду. — Завтра в шесть утра. Тренировка отряда. Не опаздывай. Дверь закрылась. Тихо. Почти нежно. И Селеста осталась одна — в пустой ванной, прижимая к груди мокрое полотенце, с лицом, залитым слезами, и сердцем, разорванным в клочья. «Ты всё сделала правильно. Ты спасла его. Ты убедила его, что любишь Эрвина. Он ушёл. Он больше не будет мучить себя тобой. И тебя — собой». Она сползла по стене на холодный кафельный пол и зарыдала — беззвучно, уткнувшись лицом в колени. Мысли путались, сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами стояло его лицо. Его глаза — полные такой боли, что эта боль теперь будет преследовать её до конца жизни. «Я люблю Эрвина. Я правда его люблю. Я должна его любить. Я выучу себя любить его. Должна. Должна. Должна». Но чем упорнее она вбивала эту мысль в голову, тем отчётливее понимала: Леви — это другое. Леви — это то, что не лечится временем, не забывается расстоянием, не проходит, сколько ни пытайся.