Без права на любовь

❗от лица автора❗ В столовой стоял привычный вечерний гул. Кадеты, уставшие после долгого дня, сидели за длинными деревянными столами и торопливо поглощали ужин. Пахло тушёными овощами, свежим хлебом и горячим чаем — простой солдатской едой, которая, впрочем, казалась роскошью после изнурительных тренировок. Селеста сидела на своём обычном месте, но сегодня она почти не притронулась к еде. Её правая рука, лежавшая на коленях, пульсировала болью от запястья до локтя, а на коже, в том месте, где капитан сжал её кисть, уже проступило красноватое пятно с оттенком будущего синяка. Она попыталась взять ложку левой рукой — неуклюже, непривычно, — поморщилась, когда металл звякнул о миску, и снова уронила её. — Серьёзно, Эста, — Эрен, сидевший напротив, подался вперёд. Его зелёные глаза смотрели встревоженно и зло. — Сходи в медкрыло. Это уже не шутки. Твоя рука выглядит паршиво. — Нормально всё, — буркнула она, не поднимая глаз. — Нормально? — он почти повысил голос, но сдержался. — Да ты даже ложку удержать не можешь. — Я правда не ожидал, что капитан Леви будет таким, — тихо произнёс Армин, сидевший рядом с Эреном. Его голубые глаза были полны тревоги и раздумий. — То есть... я читал о нём. Он лучший. Но то, что он сделал сегодня... Это было жёстко. Даже для него. — Жёстко? — хмыкнул Конни, сидевший чуть дальше с миской в руках. — Да он просто зверь. Ты видел, как он на неё смотрел? Будто она таракан, которого надо раздавить. — Конни! — шикнула на него Саша, прижимая к щекам ладони. Её карие глаза, обычно полные веселья, сейчас были испуганы. — Не говори так! — А что? Я правду говорю, — Конни пожал плечами и уткнулся в миску. — Он со всеми такой, — негромко заметила Микаса, сидевшая рядом с Эреном. Она, как всегда, была спокойна, но в её серых глазах, смотревших на Селесту, читалась едва заметная тень... чего-то. Может, понимания. — Просто к тебе он особенно суров. — Я опоздала, — глухо ответила Селеста, снова пытаясь взять ложку. — Дело не в опоздании, — вдруг произнёс Жан, сидевший чуть поодаль. Все повернули головы: Кирштейн редко вступался за Селесту. Он смотрел в свою тарелку и водил ложкой по краю миски. — Я не знаю, что между вами. Но это было... личное. Он будто хотел сломать тебя. — Жан, — тихо сказал Армин, предостерегая. — А что? — он поднял глаза и встретился взглядом с Селестой. — Я не люблю тебя, Эвергрин. Ты это знаешь. Но то, что он сделал сегодня... Это не тренировка. Это унижение. При всех. Я бы не стал так делать. Даже с тобой. В столовой на короткое мгновение воцарилась тишина. А потом её разрезал холодный, резкий голос: — Эвергрин. Сердце Селесты снова остановилось. Она медленно повернулась влево и увидела его. Капитан Леви Аккерман стоял в нескольких шагах от их стола. Он был в своей неизменной форме Разведкорпуса — тёмной, идеально выглаженной, без единой складки. Белый шейный платок, аккуратно повязанный, ярко выделялся на фоне тёмной ткани, подчёркивая жёсткую линию челюсти. Его чёрные волосы, разделённые ровным пробором, падали на лоб , открывая острые, как лезвия, скулы. Серые глаза — холодные, пустые, надменные — медленно обвели стол, за которым они сидели, и остановились на ней. Руки он скрестил на груди, и в этом жесте было столько же презрения, сколько и спокойной, непоколебимой власти. Столовая затихла. Ложки перестали звенеть, разговоры оборвались на полуслове. Все взгляды устремились к капитану. Саша испуганно прижалась плечом к Конни. Армин замер. Эрен напрягся, готовый в любой момент вскочить. Микаса осталась неподвижной, но её взгляд стал острым как лезвие. — Какого чёрта ты сидишь и ешь здесь? — его голос прозвучал громко, резко, с той особой, режущей интонацией, которая не терпела возражений. — Я тебе дал задание. Десять кругов. Почему ты до сих пор их не пробежала? Селеста открыла рот, но слова застряли в горле. Её правая рука, всё ещё пульсирующая болью, лежала на коленях, и она машинально прижимала её к себе. — Капитан, я... — начала она, слегка заикаясь. — Я жду ответ, — перебил он. — Живо. Она не знала, что ответить. Что её рука болит так, что она едва может ей пошевелить? Что она надеялась, что десять кругов подождут до завтра? Что она просто хотела поесть? Леви смотрел на неё всё с тем же ледяным выражением. — Ты не будешь есть, пока не сделаешь то, что я тебе сказал, — произнёс он, и его голос звучал так, будто он объяснял очевидную истину. — Умей отвечать за свои ошибки. Селеста сглотнула. Она сжала губы в тонкую линию, пытаясь сдержать подступивший к горлу ком. Ложка звякнула о стол. Она медленно поднялась на ноги, стараясь не выдать, как сильно болит правая рука, которую она всё ещё прижимала к себе. — Быстро, — бросил Леви и, развернувшись, направился к выходу. Она последовала за ним. Проходя мимо столов, она чувствовала на себе взгляды — встревоженные, сочувственные. И даже Жан — вечно насмешливый, колкий Жан, с которым они цапались каждый день, — смотрел на неё, и в его светло-карих глазах промелькнуло что-то похожее на сочувствие. Он ничего не сказал, не отпустил очередную шутку — просто смотрел, как она проходит мимо, прижимая к себе повреждённую руку. Она встретилась с ним взглядом всего на секунду, и он тут же отвёл глаза, уставившись в свою тарелку. Селеста шла за капитаном, стараясь не показывать, как сильно болит рука. Она держала её прижатой к груди, но каждый шаг отдавался в запястье тупой, ноющей болью. Красноватые пятна на коже, там, где его пальцы сжали её кисть, только начали темнеть. И всё же она не проронила ни звука. Потому что знала: здесь, в этом мире, слабость не прощали. А капитан Леви тем-более. ****************************************** ❗от лица Селесты❗ Мы вышли во двор, и вечерняя прохлада ударила в лицо. На плацу уже совсем стемнело. Факелы по периметру отбрасывали на землю дрожащие, пляшущие тени, и в их неровном свете фигура Леви казалась ещё более мрачной и пугающей. Он шёл впереди — прямой, безупречный, ни единого лишнего движения, — а я плелась сзади, прижимая к груди ноющую руку. Я боялась его. Раньше, в детстве, этот страх был другим — смешанным с любопытством, с непонятной тягой, с желанием быть рядом. Сейчас же это был чистый, холодный страх. Страх перед капитаном. Перед человеком, который мог одним взглядом заставить меня почувствовать себя ничтожеством. «Прошлое закончилось, — повторяла я про себя. — Сейчас я просто его ученица. Его подопечная. Не та девчонка, которую он защищал. Не та, с кем делил одеяло. Просто кадет, которая опоздала на занятие». — Шевелись, Эвергрин, — раздался его голос впереди. — Я не хочу торчать с тобой до самой ночи. Я нахмурилась и сжала губы, но ничего не ответила. Просто пошла быстрее. Мы остановились у края поля. Леви повернулся ко мне и скрестил руки на груди. Его серые глаза смотрели на меня с тем же холодным, оценивающим выражением, что и всегда. — Давай, Эвергрин. Десять кругов. Я буду считать. Живо. Я замялась. Моя рука всё ещё пульсировала, и каждый шаг отдавался болью в запястье. Я знала, что не смогу пробежать десять кругов. Не сейчас. Не с этой рукой. — Капитан, — начала я, и голос прозвучал тихо, почти жалобно. — Пожалуйста... можно я попробую завтра? Или попозже? Моя рука... Он посмотрел на меня. Не просто посмотрел — его взгляд прошёл сквозь меня, как будто я была пустым местом. Как будто я была не человеком, а какой-то мелкой, назойливой мушкой, которую ему приходится терпеть. — Эвергрин, — произнёс он, и каждое слово было как удар хлыста, — это тебе не место, где можно торговаться. Я сказал — живо. Давай. Пошла. Я закусила губу. Хотелось возразить, но я знала, что это бесполезно. Он не собирался меня жалеть. Ни сейчас, ни когда-либо. Я сжала больную руку в кулак — по запястью тут же пронзила острая боль, и я на мгновение зажмурилась, пережидая её. А потом разжала пальцы, развернулась и побежала. Первый круг дался тяжело, но терпимо. Второй — хуже. Ноги начали гудеть, дыхание сбилось, а рука пульсировала в такт сердцу, посылая волны боли от кисти до локтя. На третьем круге я заметила его фигуру на краю поля — он стоял неподвижно, скрестив руки, и смотрел на меня. Я чувствовала этот взгляд. Он давил на меня, как тяжёлый камень. Он был везде. — Эвергрин! — донёсся его голос через поле. — Живее! Что ты как сонная муха плетёшься? Быстро! Я стиснула зубы и прибавила скорость. На пятом круге я начала спотыкаться. На шестом — ноги стали ватными, а перед глазами поплыли круги. Я остановилась, тяжело дыша, и оперлась ладонями о колени — левая рука держала вес, правая бессильно висела вдоль тела. Я слышала его шаги. Медленные, размеренные. Он подошёл и остановился прямо передо мной. — Я не понял, — произнёс он, и его голос был тихим, но от этого только более опасным. — Я не давал команды останавливаться. Ты что, уже выдохлась? Жалкое зрелище. Я подняла на него глаза. Он стоял надо мной, заслоняя свет факелов, и в его лице не было ни капли сочувствия. Только холод. Только бесконечное, ледяное презрение. — Я... — выдохнула я, пытаясь отдышаться. — Сейчас... ещё четыре круга... — Ещё четыре круга, — повторил он, и в его голосе послышалась горькая усмешка. — Да ты и одного не сможешь. Но я сказал десять — значит, десять. Продолжай. Живо.. Я стиснула зубы и прибавила скорость. На пятом круге дыхание начало сбиваться, на шестом — ноги стали ватными, а перед глазами поплыли круги. Рука пульсировала болью от кисти до локтя, каждый шаг отдавался в ней тупой, ноющей вспышкой. Я замедлилась, почти остановилась, и тут же услышала его голос: — Продолжай. Ещё четыре круга. Я попыталась. Правда попыталась. Сделала ещё один круг — седьмой, — но сил больше не было. Лёгкие горели, ноги подкашивались, а правая рука висела плетью, не в силах даже сжаться в кулак. Я пробежала ещё половину круга, когда тело окончательно отказалось подчиняться. Ноги подкосились, и я рухнула на землю, прямо в траву, закрыв глаза. Холодная земля прижалась к щеке, и на мгновение мне стало всё равно. Всё равно, что он скажет. Всё равно, что он сделает. Просто — всё равно. Шаги. Медленные, размеренные. Он подошёл и остановился прямо передо мной. Я не открывала глаз, но чувствовала его присутствие — тяжёлое, давящее, как грозовая туча. — Господи, — произнёс он, и голос его прозвучал ровно, почти скучающе. — Действительно, это просто отвратительное зрелище — наблюдать за тобой. Я не открывала глаз. Но губы мои дрогнули, и слова вырвались сами собой, раньше, чем я успела их остановить: — Капитан... я не понимаю, почему вы так со мной. Тишина. Долгая, тягучая. — В смысле? — его голос прозвучал холодно и резко. Я наконец открыла глаза и посмотрела на него. Он стоял надо мной — прямой, безупречный, — и в его серых глазах не было ни капли тепла. — Почему вы так жестоки ко мне? — прошептала я. Он выдержал паузу. Долгую. Слишком долгую. — Я не знаю, что ты там себе напридумывала, — произнёс он наконец. — Но моё отношение к тебе ничем не будет отличаться от отношения ко всем остальным. Если ты не дотягиваешь до уровня Разведкорпуса, то, думаю, тебе лучше просто уйти отсюда. Я смотрела на него, не в силах пошевелиться. — Нам не нужны лишние никчёмные и бессмысленные смерти, — закончил он, и каждое слово упало, как камень. Он развернулся и зашагал прочь. А я осталась лежать на холодной земле, глядя в темнеющее небо. Перед глазами плыли круги — то ли от усталости, то ли от слёз, которые я всё ещё сдерживала. Рука болела. Ноги дрожали. Он был прав. Я не дотягивала. Ни до уровня Разведкорпуса, ни до его ожиданий. Но где-то глубоко внутри, под слоями боли и унижения, ещё теплился слабый огонёк. И я знала, что завтра встану. Снова. **************************************** ❗от лица Леви Аккерман а❗ Ночь за окном давно перевалила за полночь. В кабинете Эрвина царил тот особый полумрак, который бывает только при свете одинокой лампы, — тёплый, почти уютный, несмотря на суровую казённую обстановку. Карты на стенах, стопки бумаг, запах старого дерева и чернил — всё это стало почти родным за те годы, что я знал Эрвина. Мы сидели друг напротив друга. Стаканы с виски были уже наполовину пусты, и я чувствовал, как алкоголь понемногу развязывает язык. Не то чтобы я собирался откровенничать — просто иногда, после долгих месяцев вдали от дома, хотелось говорить. Хотя бы о мелочах. — Столица, — я покачал головой, делая глоток. — Никогда не понимал этих людей. Живут за толстыми стенами, как крысы в норе, и думают, что титаны их не достанут. А когда видят форму Разведкорпуса — шарахаются, как от прокажённых. — Они боятся, — спокойно заметил Эрвин. — И имеют на это право. — Боятся — пусть сидят в своих особняках, — я пожал плечами. — Но когда мы ночевали у одной семьи на западной окраине — вот где были нормальные люди. Дали кров, накормили. Не то что в столице: там на нас смотрели так, будто мы заразу принесли. — А что восточный сектор? — Там было тихо, — я задумался. — Слишком тихо. Обошли несколько деревень, титанов почти не встретили. Только один аномальный. Быстрый, зараза. Пришлось повозиться. Я замолчал, прокручивая в голове те дни. Три месяца. Три чёртовых месяца скитаний. Я ночевал в полях, под открытым небом, в брошенных домах, в казармах, пропахших плесенью. Иногда мы останавливались у местных — в маленьких деревнях, где люди боялись титанов, но всё равно открывали двери. Иногда спали прямо в лесу, завернувшись в плащи, и слушали, как где-то вдалеке ревут титаны. Я убивал их. Двадцать три. Или двадцать четыре. Теперь уже неважно. — А ты, я смотрю, времени зря не терял, — я кивнул на бумаги на его столе и снова отпил из стакана. — Набрал новобранцев. Серьёзно, Эрвин, ты таких полных неумёх, что у меня даже слов нет. — По-моему, ты слишком груб и слишком к ним придираешься, — ответил он, и в его голосе прозвучала лёгкая усмешка. — Груб? — я хмыкнул. — Да взять хотя бы одну. Одна маленькая глупая девчонка, которая смотрит на меня так, будто я ей что-то должен. Эрвин поднял на меня глаза. В его взгляде мелькнуло что-то странное, но он быстро это скрыл. — И про кого же это ты? — спросил он, и его голос прозвучал нарочито ровно. — Не знаю. Эта глупая Эвергрин, — я выплюнул её имя, как что-то мерзкое на вкус. Эрвин замер. Всего на секунду. Но я заметил. — Эвергрин? — переспросил он. — У тебя возникли с ней проблемы? — Я бы не сказал, — я пожал плечами. — Хотя, думаю, это можно назвать проблемой. Она меня безумно раздражает. А что? Эрвин ничего не ответил. Он просто смотрел на меня, и в его глазах читалось что-то такое, чего я не мог понять. Он явно знал больше, чем говорил. Но я не стал допытываться. Потому что мои собственные мысли всё ещё крутились вокруг неё. Эвергрин. Селеста Эвергрин. Вчера, когда я увидел это имя в списке, я сказал себе: «Совпадение. Просто похожее имя. Другая фамилия. Этого не может быть». Я убедил себя. Почти. А потом, сегодня на тренировке, она опоздала. Я стоял перед строем и собирался начать обычную речь, когда увидел её. Её волосы, отливающие рыжиной в свете факелов. Её зелёные глаза — те самые, которые я помнил слишком хорошо, — полные страха и упрямства. Мир перевернулся. Семь лет. И она стояла передо мной. Та самая девчонка из Шиганшины. Я должен был быть холоден. Я и был холоден. Назвал её слабачкой. Вывернул ей руку. Но где-то глубоко внутри, в том месте, которое я давно считал мёртвым, что-то дрогнуло. Я сделал ещё глоток и посмотрел на Эрвина. Он всё ещё смотрел на меня, но спрашивать больше не стал. И я ничего не сказал. Потому что эта девчонка — никто. Просто ещё одно имя в списке. Просто курсант, которую нужно вышколить или отчислить. Так было всегда. И так будет сейчас. Я почти убедил себя в этом. Уже, наверное, часа два мы сидели в его кабинете. За окнами давно стемнело, и штаб затих, погрузившись в ту особую, вязкую тишину, которая бывает только глубокой ночью. Лампа на столе горела всё так же, отбрасывая на карты и бумаги дрожащий жёлтый круг. Стаканы с виски почти опустели. Я чувствовал себя расслабленным, но голова оставалась ясной — как всегда, когда я пил с Эрвином. Он был единственным, с кем я мог позволить себе выпить, не теряя контроля. — Знаешь, — я откинулся в кресле, глядя в потолок, — за эти три месяца я побывал в таком количестве мест, что уже начал забывать, как выглядит моя собственная комната. Западные окраины — грязь, дождь и титаны. Восточный сектор — слишком тихо, даже не по себе. Столица — эти высокомерные аристократы смотрят на нас, как на грязь под ногтями. — Это ты уже рассказывал, — усмехнулся Эрвин, делая глоток. — А я повторю, — я пожал плечами. — Потому что меня бесит. Сидят там, в своих особняках, и думают, что мы тут за них воюем. А сами даже не знают, как выглядит титан вблизи. Эрвин молча кивнул. Он понимал. Всегда понимал. Некоторое время мы просто сидели в тишине, каждый думая о своём. Я прокручивал в голове всё, что случилось за эти месяцы. Потери. Двое. Молодые парни, которые верили, что идут за мной к победе. Я помнил их лица, хоть и старался не вспоминать. А теперь ещё и этот новый отряд, который Эрвин набрал без меня. Эрвин слушал, не перебивая, а потом встал и подошёл к карте, разложенной на соседнем столе. Я поднялся следом за ним — не то чтобы мне было интересно, просто ноги затекли. Он показывал новые позиции, разведывательные данные, укреплённые форпосты. Его голос звучал спокойно и уверенно, как всегда, когда он говорил о деле. — Твой новый отряд справится, Леви, — сказал он, возвращаясь к столу. — Они способные. Ты просто слишком придирчив. — Я просто не хочу, чтобы они сдохли в первой же вылазке, — хмыкнул я. — Именно поэтому ты и будешь их тренировать. Я посмотрел на него. Он явно на что-то намекал, но я не до конца понимал, на что именно. — У меня уже есть отряд, Эрвин. Петра, Олуо, Эрд, Гюнтер. Они вернулись со мной, живыми, между прочим. Я доверяю им. А эти новобранцы... — Это не просьба, Леви, — перебил он, и его голос стал жёстче. — Это приказ. Я прикрепил за тобой новый отряд. Эти дети смогут стать кем-то только под твоим началом. Ты сможешь их научить. — Мне хватает тех, с кем я уезжал и с кем вернулся, — я скрестил руки на груди. — Я знаю твой характер, — Эрвин поднял на меня глаза, и в них мелькнуло что-то, чего я не ожидал. Не приказ — скорее, просьба. — Ты бываешь излишне резок с новобранцами. Я прошу тебя: будь к ним более снисходителен. Ко всем. Даже к Селесте Эвергрин. — Ты просишь за неё? — уточнил я. — Я прошу за всех, — ответил он ровно. — Просто она... кажется мне особенно уязвимой. Я хотел возразить, но в этот момент мой взгляд упал на стол. На самом краю, среди бумаг, лежала какая-то странная вещь. Я протянул руку и подцепил её пальцами. Резинка для волос. Тонкая, бледно-голубая. Я поднял её перед собой и перевёл взгляд на Эрвина. — А это что? Он посмотрел на резинку, и на его лице не дрогнул ни один мускул. — Понятия не имею. Я не знаю, чья она, — ответил он, и его голос прозвучал нарочито ровно. — Вероятно, кто-то из кадетов обронил. — В твоём кабинете? Ночью? — я приподнял бровь. — Серьёзно, Эрвин? Ты что, водишь сюда девиц? Пока у нас такая серьёзная ситуация? Пока мы теряем людей за стенами, пока я мотаюсь по стране, ты находишь время для развлечений? — Ты делаешь поспешные выводы, — спокойно ответил он. — Неужели? — я повертел резинку в пальцах. — Тогда просвети меня. Кто это? Только не говори, что какая-нибудь проститутка. И не говори, что это какая-то девушка... кадет. Эрвин, ты серьёзно? Кадет? — Леви, — его голос стал холоднее, — по-моему, это уже не твоё дело. Разве тебе так не кажется? Ты не хочешь соблюсти субординацию? Я усмехнулся. Виски в крови придавал мыслям остроту, а языку — дерзость. Я был, пожалуй, уже довольно пьян, чтобы не следить за каждым словом. — Субординация? — я покачал головой. — Сейчас, думаю, это неуместно, верно? Мы с тобой не виделись три месяца и сидим тут, как старые друзья. Так что давай без этого. Расскажи мне. Чья это резинка? С кем ты тут умудрился так развлекаться, пока меня не было? Я вертел голубую резинку в пальцах, и в моей голове крутились смутные догадки. Эрвин никогда не был замечен в связях с женщинами. Его единственной страстью всегда была работа. И вдруг — резинка для волос на его столе. Ночью. — Только не могу понять, чья же она, — протянул я, не сводя с него глаз. — А, Эрвин? Эрвин вздохнул. Тяжело, устало, как будто я был не старым другом, а назойливой мухой. Он протянул руку прямо к моему лицу, забрал резинку из моих пальцев и, не глядя на меня, убрал её в ящик стола. Движения были быстрыми, почти резкими — совсем не в его обычной спокойной манере. — Это не то, о чём ты думаешь, — произнёс он, и его голос прозвучал глухо. — А о чём я думаю? — О том, о чём тебе думать не следует. Я смотрел на него с презрением, смешанным с недоумением. Я вообще не понимал, что здесь, в этом кабинете, умудрилось происходить, пока меня не было. Эрвин — всегда такой собранный, такой холодный, такой недоступный для всяких глупостей — и вдруг женская вещь на его столе. — Ладно, — бросил я, поднимаясь. — Не хочешь говорить — не надо. Но смотри, Эрвин. Что бы это ни было — не делай глупостей. — Я никогда их не делаю, — ответил он, и в его голосе прозвучала едва заметная, усталая усмешка. Я развернулся и вышел. В тёмном коридоре я на мгновение задержался, прислонившись спиной к холодной стене. Мысли путались. Виски всё ещё туманил голову, но общая картина начинала складываться. Эта девчонка. Селеста Эвергрин.