Без права на любовь

❗от лица Селесты❗ — Разве вам позволено опаздывать, а? Несносные вы дети. Совсем распустились. Думаете, если вы тут подохнете завтра, то сегодня можно плевать на дисциплину? Голос раздался откуда-то спереди — холодный, резкий, с той особой, презрительной интонацией, от которой кровь стыла в жилах. Это был голос человека, который не просил, не приказывал, а просто констатировал факт: вы — никто, и я здесь не для того, чтобы с вами нянчиться. Я замерла на месте, не успев добежать до строя. Сердце, только что колотившееся от спешки, пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что кровь зашумела в ушах, заглушая всё вокруг. Я знала этот голос. Я знала его слишком хорошо, чтобы ошибиться. Медленно, словно во сне, я обернулась. В вечерних сумерках плаца, на фоне темнеющего неба, перед замершим строем стоял человек. Невысокий — едва ли на пару сантиметров выше меня. Коренастый, но не массивный, с той поджарой, жилистой статью, которая бывает только у тех, кто привык выживать в самых жестоких условиях. На нём была тёмная форма Разведкорпуса — безупречно чистая, выглаженная, сидящая как влитая. Белый шейный платок, аккуратно повязанный, резко контрастировал с чёрными волосами, разделёнными ровным пробором и падающими на лоб, открывая острые, как лезвия, скулы. И глаза. Серые. Холодные. Пустые. Смотрящие на мир с тем же презрительным безразличием, которое я помнила слишком хорошо. Леви Аккерман. Моё сердце замерло где-то в горле, а потом рухнуло вниз с такой силой, что меня словно ударили под дых. Я стояла и смотрела на него, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд. Всё вокруг перестало существовать: строй кадетов, перешёптывания за спиной, голос Саши где-то вдалеке — всё исчезло, растворилось, остались только эти серые глаза. Семь лет. Семь долгих, бесконечных, наполненных болью и ожиданием лет — и вот он стоял передо мной. Живой. Настоящий. Он справился. Он вернулся. Но это был уже не тот Леви, которого я знала. Не тот мальчишка из переулка, что разогнал моих обидчиков. Не тот подросток, что тащил меня за руку сквозь горящий город, не давая упасть. Не тот, кто делил со мной одеяло в приюте и оставил мне три медяка, не попросив ничего взамен. Этот человек, стоящий перед строем, был совершенно другим. Его движения были скупыми и точными, как у хищника, знающего себе цену. Его плечи были прямыми, а осанка — жёсткой и непреклонной. В нём не осталось ни капли той уязвимости, Ни тени того сломленного мальчика, который сказал мне тогда: «Я перестал пытаться быть кем-то хорошим». Передо мной стоял капитан Разведкорпуса. Легенда. Лучший воин человечества. И он смотрел на меня так, словно видел впервые в жизни. — Ты, — его голос прозвучал резко, как удар хлыста, и я вздрогнула. — Опоздала. Назови своё имя, кадет. В строю воцарилась звенящая тишина. Я чувствовала на себе десятки взглядов — любопытных, встревоженных, насмешливых. Краем глаза я заметила, как Жан, стоявший в первом ряду, повернул голову и прищурил глаза с той самой полуулыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. Конни рядом с ним что-то прошептал, но тут же осёкся. Саша замерла, не донеся до рта очередной кусок хлеба, и её круглые глаза стали ещё больше. Эрен стоял напряжённо, его зелёные глаза с вызовом смотрели на нового учителя. Даже Микаса, всегда такая безучастная, на мгновение задержала на мне взгляд, а потом перевела его на Леви — оценивающе, холодно, словно сравнивая. А я стояла и молчала, не в силах выдавить ни слова. Мои губы дрожали, а сердце колотилось так громко, что мне казалось — его слышит весь плац. Он спросил моё имя, как будто я была никем. Как будто он никогда не держал меня за руку в тёмном переулке, не заступался за меня, не оставлял мне хлеб на старом матрасе. Как будто всех этих семи лет просто не существовало. Но я видела, как на долю секунды дрогнули его ресницы. Как его взгляд задержался на моём лице чуть дольше, чем требовалось для простого окрика на опоздавшего кадета. Он узнал меня. Я была уверена в этом так же, как в том, что стою на этой земле. Но его глаза остались холодными. Будто ему было плевать. Будто всё, что было между нами, кануло в небытие. Будто он не хотел вспоминать. Или не мог. Или просто не считал нужным. — Я жду, — произнёс он всё тем же ледяным тоном, и я вздрогнула снова. — Эвергрин, — выдохнула я наконец, и голос прозвучал хрипло, чуть дрогнув. — Селеста Эвергрин. Он на мгновение задержал на мне взгляд. Всего на секунду. Но эта секунда показалась мне вечностью. — Опоздание, — произнёс он, и каждое слово падало, как приговор, — наказуемо. Это вам не прогулка по парку. Десять кругов бега. После занятия. Сейчас. Будешь бегать, пока не поймёшь, что на построение нужно приходить вовремя. А теперь встань в строй, пока я не придумал что-нибудь похуже. По строю пробежал нервный шёпот. Десять кругов по полю — это было жестоко даже по меркам Шадиса. Я слышала, как Жан тихо хмыкнул, а Конни тихо присвистнул и тут же осёкся под ледяным взглядом Леви. Саша тихо ахнула, прижимая руки к щекам. Но я уже не слышала их. В моих ушах звучал только его голос — равнодушный, холодный, чужой. — Молчать всем, — бросил Леви, и шёпот мгновенно стих. — Ещё один звук — и будете бегать вместе с ней до рассвета. Вы меня поняли? Тишина стала такой глубокой, что я слышала, как потрескивают факелы по периметру плаца. Я молча кивнула и, чувствуя на себе прожигающий взгляд серых глаз, заняла своё место рядом с Сашей. Та бросила на меня встревоженный взгляд, но я не ответила. Просто уставилась прямо перед собой, стиснув кулаки до побелевших костяшек. Он узнал меня. Я знала это. Но ему было всё равно. Леви развернулся и зашагал вдоль строя, начиная занятие. Его голос был ровным и жёстким, каждое слово — как удар. Я стояла и слушала, не в силах сосредоточиться на его словах. Всё, что я могла видеть — это его удаляющуюся спину и то, как играли мышцы под тканью его формы. Тот самый мальчик, что когда-то спас меня. Теперь — чужой человек с холодными глазами. И я не знала, что ранило сильнее: то, что он узнал меня и промолчал, или то, что мог и не узнать вовсе ******************************************* ❗от лица Автора ❗ Занятие началось в тяжёлой, давящей тишине. Леви Аккерман стоял перед строем, скрестив руки на груди, и его серые глаза медленно скользили по лицам кадетов. Никто не шевелился. Даже ветер, казалось, стих. Факелы по периметру плаца отбрасывали дрожащие тени, и в их свете лицо Леви выглядело почти устрашающим — резкое, бледное, с острыми скулами и непроницаемым взглядом, который не обещал ничего хорошего. — Меня зовут Леви Аккерман, — произнёс он, и голос его прозвучал ровно, почти лениво, но в нём была сталь. — Я капитан отряда специальных операций. Здесь и сейчас вы для меня — просто грязь под ногами, из которой мне приказали вылепить солдат. И я это сделаю. Даже если половина из вас сдохнет в процессе. По строю пробежал нервный шёпот. Конни, стоявший во втором ряду, наклонился к Саше и прошептал: «Я слышал про него. Он безумно жёсткий. Говорят, он в одиночку убил десятки титанов и ни разу не был ранен». Саша, забыв о еде, сглотнула и прошептала в ответ: «А ещё говорят, что он моет руки по сто раз в день и терпеть не может грязь. Ты видел его форму? Она идеально чистая». Жан, стоявший чуть впереди, бросил через плечо: «Этот просто так не отстанет. Лучше заткнуться и делать, что говорит». Селеста стояла в строю, не в силах отвести от него взгляд. Каждое его слово отдавалось в ней странной, ноющей болью. Она смотрела на то, как он двигается — скупо, точно, без единого лишнего жеста, — и думала, сколько же всего должно было произойти за эти семь лет, чтобы мальчик, которого она знала, превратился в этого холодного, отстранённого человека. — Сегодня, — продолжал Леви, — мы начнём с самого простого. Рукопашный бой.Я хочу посмотреть, чему вас научили, пока меня не было. — Его голос был ровным, почти скучающим. — Не ждите от меня пощады, милости или понимания. Мне плевать на ваши слёзы. Я буду гонять вас до тех пор, пока вы не начнёте валяться в грязи полумёртвыми. Только тогда, может быть, из вас выйдет что-то путное. Вы меня поняли? Строй ответил нестройным «да, капитан», но Леви уже не слушал. Его взгляд скользнул по лицам и остановился на девушке. — Эвергрин. — Он произнёс ее фамилию, как приговор. — Раз уж ты опоздала, иди сюда. Покажи, что ты умеешь. Хватит прятаться за чужими спинами. Внутри всё оборвалось. Она почувствовала на себе взгляды — тревожный, полный сочувствия взгляд Саши, испуганный у Армина, прожигающий взягл Микасы, за которым тут же последовал оценивающий, холодный взгляд. А Жан рядом со мной тихо хмыкнул, не в силах отказать себе в удовольствии. Но я ничего не слышала. Я смотрела только на него. Она стояла напротив него, и колени её дрожали — не от вечерней прохлады, а от того липкого, парализующего страха, который она так долго пыталась в себе задавить. Леви Аккерман смотрел на неё в упор, и в его серых глазах не было ни ожидания, ни угрозы, ни даже обычного презрения. Только пустота. Та самая пустота, которую она помнила слишком хорошо и которую надеялась никогда больше не увидеть. — Нападай, — приказал он. И она бросилась вперёд. Её кулак метнулся к его корпусу — прямой, хлёсткий удар, тот самый, который она сотни раз отрабатывала с Эрвином в тишине его кабинета. Вложила в него всё: страх, ярость, боль от того, что он смотрел на неё как на чужую. Леви качнулся в сторону — легко, почти лениво, — и её кулак рассёк воздух в сантиметре от его плеча. Его лицо не дрогнуло. Она ударила снова — с разворота, целясь в голову. Он пригнулся ровно настолько, чтобы её рука пролетела над его макушкой. Третий удар — прямой, в солнечное сплетение. Он сместился вправо, и она вновь не коснулась его. Даже краем одежды. Даже кончиками пальцев. Это было похоже на попытку поймать ветер. Он не атаковал в ответ, не ставил жёстких блоков — он просто уклонялся, и каждое его движение было скупым настолько, что, казалось, он вообще не прикладывает усилий. Его тело реагировало раньше, чем она заканчивала замах. Словно он читал её мысли. Словно каждый её мускул, каждый вздох, каждый удар были для него открытой книгой, которую он пролистал ещё до начала боя. Он был не просто противником — он был существом совершенно другого порядка. И от этого в груди Селесты, вместе с яростью, разрастался холодный, липкий страх. Она снова бросилась на него — и снова промахнулась. В отчаянии попыталась провести подсечку, но он переступил через её ногу, даже не взглянув вниз. Его глаза по-прежнему смотрели сквозь неё — пустые, холодные, оценивающие. А потом его нога мягко зацепила её щиколотку — простое, почти неуловимое движение, — и мир перевернулся. Она рухнула на землю, сдирая колени в кровь. Боль пронзила ноги острой вспышкой. Она закусила губу, пытаясь сдержать рвущийся наружу стон, и зажмурилась, чтобы не видеть его лица. Но его голос всё равно прозвучал над ней — ровный, надменный, без капли жалости: — Слабачка. Слишком слабая и никчёмная для этого отряда. Не понимаю, зачем тебя сюда взяли. Наверное, это просто ошибка капитана Эрвина. Бывает. Что-то внутри неё оборвалось. Не от боли в разбитых коленях — от этих слов. От этого тона, в котором звучало даже не презрение, а безразличие. Она для него — никто. Пыль под ногтями. И это было хуже любой насмешки. И тогда в ней проснулась ярость. Настоящая, первобытная, та, что заставила кровь быстрее бежать по венам, а перед глазами — вспыхнуть красной пеленой. Она резко вскочила на ноги, не чувствуя боли, и бросилась на него снова. Её кулак летел прямо ему в лицо — туда, куда не целился никто. В лицо капитана Леви Аккермана. Он поймал её кулак своей рукой. За миг до того, как она коснулась его. Его пальцы сомкнулись вокруг её сжатой ладони, останавливая удар в сантиметре от своего лица. Она замерла, тяжело дыша, и их взгляды встретились. Он держал её руку крепко, но не выворачивал, не делал больно — просто остановил. Они стояли так близко, что видели каждую ресницу друг друга. Между ними было не больше нескольких сантиметров. В тишине, нарушаемой лишь её прерывистым дыханием, Селеста вдруг увидела то, что, казалось, было похоронено навсегда. В этих холодных серых глазах, на одно короткое, почти неуловимое мгновение, что-то мелькнуло. Тени прошлого. Тени того переулка, где он заступился за неё. Тени горящего города, где он тащил её за руку. Тени приюта, где они делили одно одеяло. Тени хлеба на старом матрасе. В груди Леви что-то сжалось — быстро, почти незаметно для него самого. Он смотрел на неё и видел не просто опоздавшего кадета. Он видел ту девчонку из Шиганшины. Видел её страх, её боль, её слепую ярость. И что-то внутри него — что-то, что он давно считал мёртвым, — шевельнулось. Но тут же со стороны строя послышался шёпот. — Что происходит? — голос Конни, тихий и растерянный. — Почему они замерли? — Не знаю, — прошептала Саша, и её голос дрожал. — Это как-то... странно. Но шёпот за спиной становился всё громче. — Что это вообще такое? — прошептал Конни, вытягивая шею. Его короткие светло-серые волосы торчали в разные стороны, а янтарные глаза были расширены от изумления. — Они что, знакомы, что ли? — Не знаю, — так же шёпотом ответила Саша, прижимая ладони к щекам. Её карие глаза были полны тревоги, а хвостик на затылке нервно дёрнулся. — Но это выглядит странно. Очень странно. Почему они замерли? — Может, у них роман? — хмыкнул Жан, и его губы скривились в привычной ленивой усмешке. Он скрестил руки на груди и смотрел на происходящее с явным интересом. — Хотя о чём это я? Кто захочет встречаться с такой неудачницей? — Заткнись, Кирштейн, — бросила через плечо Микаса. Голос прозвучал холодно и резко, и Жан осёкся на полуслове. Микаса стояла чуть впереди, скрестив руки на груди, и её серые глаза, обычно безучастные ко всему, сейчас смотрели на Леви и Селесту с необычным вниманием. Она заметила то, что заметили не все: как дрогнули пальцы капитана, как он замер на долю секунды дольше, чем требовалось. Что-то здесь было не так. Что-то личное. — Аккерман права, — негромко произнёс Армин, стоявший рядом с Эреном. Его голубые глаза были полны тревоги. — Это не наше дело. Но... это действительно выглядит необычно. Эрен молчал. Его зелёные глаза смотрели на происходящее с напряжённым вниманием. Он помнил, как Селеста говорила, что её учил Эрвин. Но капитана Леви? Откуда она могла его знать? Или это просто очередной жестокий урок? Райнер, стоявший в стороне, нахмурился и пробормотал что-то неразборчивое. Бертольд рядом с ним нервно переступил с ноги на ногу, но ничего не сказал — он вообще редко говорил. Энни, стоявшая чуть поодаль, лениво приподняла бровь, но её лицо осталось безучастным. Если она и заметила что-то необычное, то не подала виду. — Может, она ему просто не понравилась? — предположил Конни, пытаясь разрядить обстановку. — Ну, опоздала ведь. — Дело не в опоздании, — тихо сказала Саша, и её голос прозвучал необычно серьёзно. — Тут что-то другое. Я чувствую. Его пальцы всё ещё сжимали её кулак. Крепко, но не грубо — так, словно он сам до конца не понимал, зачем держит её. Они стояли неподвижно, разделённые лишь несколькими сантиметрами воздуха и целой вечностью из семи лет. Серые глаза смотрели в зелёные, и мир вокруг действительно перестал существовать. Шёпот кадетов за спиной доносился как сквозь толщу воды — глухо, неразборчиво, неважно. Леви смотрел на неё, и в его голове, обычно холодной и расчётливой, царил непривычный хаос. Он сам не понимал, что сейчас происходит. Почему он не отпустил её сразу? Почему его рука всё ещё держит этот маленький, дрожащий кулак, который она осмелилась направить ему в лицо? Он поймал его на чистом рефлексе — так, как ловил бы удар любого другого кадета. Но потом... что-то изменилось. Что-то в этих зелёных глазах, полных ярости и страха одновременно, заставило его замереть. Это длилось долю секунды, не больше, но для них обоих время растянулось в бесконечность. Селеста стояла, не в силах пошевелиться. Её дыхание сбилось, зрачки расширились, а сердце колотилось так громко, что, казалось, он должен был его слышать. Она смотрела в его глаза — холодные, пустые, — и пыталась найти в них хоть что-то от того мальчика, которого знала когда-то. Но там была только сталь. Только лёд. Только чужой человек, который смотрел на неё без тени узнавания. И всё же... что-то было. В том, как он замер. В том, как его пальцы не разжались. В том, как его дыхание стало чуть более тяжёлым. Напряжение между ними звенело, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. А потом шёпот за спиной стал еще громче. Он дёрнулся. Резко, словно его ударило током. Его пальцы сжались на её кулаке сильнее, а потом он толкнул её руку вниз и в сторону — не выворачивая, но достаточно резко для того, чтобы она вскрикнула от неожиданной, пронзительной боли в запястье. Он отпустил её и одновременно толкнул в плечо — не сильно, но она пошатнулась, отступила на шаг и схватилась за пострадавшую руку. Боль пульсировала от кисти до локтя, и она закусила губу, чтобы снова не закричать. По строю пробежал нервный вздох. — Ничего себе, — прошептала Саша, прижимая руки к груди. — Он ей чуть руку не сломал... — Жёстко, — пробормотал Конни. — Даже Шадиса, такое не сделал бы. Леви смотрел на неё сверху вниз, и его лицо было каменным. Ни тени сожаления. Ни капли той мимолётной растерянности, которую она, возможно, видела секунду назад. Только холод. Только пустота. — Слишком наивно и предсказуемо, — произнёс он ледяным тоном. — Эвергрин. В следующий раз я не буду с тобой так мягок и снисходителен. Он выплюнул эти слова, как что-то мерзкое на вкус. Без злобы, без эмоций — просто констатация факта. И от этого было ещё больнее. Строй затих окончательно. Никто не смел даже шептаться теперь — все смотрели на капитана, боясь пошевелиться. Воздух стал тяжёлым, густым, и каждый кадет, казалось, задержал дыхание. Леви медленно обвёл строй холодным, ничего не выражающим взглядом и добавил — громко, чтобы слышали все: — Неудачница. Вряд ли у тебя что-то когда-нибудь получится. Всем смотреть. Не стоит брать с неё пример. Такие слишком никчёмны, и вряд ли из них выйдет что-то путное в будущем. Никто не проронил ни слова. Саша вжала голову в плечи, и её глаза наполнились слезами. Армин замер и до боли прикусил губу, его голубые глаза были полны невысказанного протеста. Эрен стиснул кулаки так, что костяшки побелели, но Микаса стояла рядом и молча удерживала его, положив ладонь на плечо. Даже Жан, вечно находящий повод для насмешки, сейчас не сказал ни слова и смотрел куда-то в землю. А Леви, будто не замечая всего этого, закончил: — На сегодня урок окончен. Вы поняли, что не нужно делать и как не нужно тренироваться. Расходимся. Он развернулся и зашагал прочь. Но, сделав несколько шагов, остановился. И бросил через плечо ещё один взгляд. На неё. Селеста стояла всё так же, прижимая к груди ноющую руку. Боль действительно была очень сильной — кисть пульсировала, и каждое движение отдавалось острой вспышкой от запястья до локтя. Она никак не ожидала, что будет так. Раньше, когда она получала травмы или удары на тренировках, боль проходила быстро. Но сейчас всё было иначе. Что-то в этом коротком, резком движении — когда он дёрнул её руку вниз — отозвалось не только в мышцах, но и где-то гораздо глубже. И этот взгляд, которым он окинул её напоследок, причинил едва ли не больше боли, чем вывернутое запястье. Холодный. Презрительный. Будто она была пустым местом. Будто он вообще никогда её не знал. У неё похолодело в сердце, и она не понимала, что теперь делать и что думать. Он раньше даже таким не был — тогда, в прошлой жизни. Тогда он был грубым, колючим, но не таким... не таким жестоким. А потом он просто развернулся и пошёл прочь. Не оглядываясь. Она стояла и смотрела ему в спину, всё ещё на что-то надеясь — сама не зная, на что именно. Может, на то, что он обернётся. Может, на то, что в его глазах мелькнёт хоть что-то человеческое. Но чуда не случилось. Леви Аккерман скрылся за дверями штаба, оставив её одну — с болью в руке, с пустотой в груди и с горьким осознанием того, что всё кончено. Прошлое мертво. И человек, которого она когда-то знала, исчез навсегда.