Без права на любовь

❗год 852, настоящее время❗ Солнце начало клониться к вечеру, растягивая по плацу длинные тревожные тени. Небо над Кадетским Корпусом наливалось свинцом, обещая скорый дождь, но инструктор не обращал на это внимания. Он стоял, скрестив руки, и его взгляд медленно скользил по шеренге новобранцев. — Следующий поединок! — рявкнул он. — Кто хочет попробовать противостоять Микасе? По плацу пробежал шёпот. Кадеты замялись, переглядываясь. Никто не хотел выходить против Микасы — особенно после того, что она показала на УПМ и в бою с Эреном. Конни толкнул Томаса локтем, и тот нервно отшатнулся. Саша, которая только что доедала украденную горбушку, замерла с набитым ртом и округлила глаза. Даже Жан, обычно самоуверенный, не спешил выступать вперёд. И тут из строя вышла она. — Уверена. Давайте я попробую. Думаю, у меня есть шанс, верно? Голос прозвучал тихо, почти лениво, но в нём слышалась скрытая издёвка. Энни Леонхарт. Она не спеша вышла в центр круга. Невысокая, даже ниже Селесты, но в её фигуре чувствовалась какая-то скрытая, сжатая сила. Светлые, почти пепельные волосы были собраны в тугой узел на затылке, открывая бледное, фарфоровое лицо. У неё был небольшой, чуть вздёрнутый нос с горбинкой — римский профиль, который придавал её чертам хищное выражение. Но главное — глаза. Холодные, голубые, они смотрели на мир с тем же выражением, что и у Микасы, — но если у Микасы это было спокойствие, то у Энни это было безразличие, граничащее со скукой. Её поза казалась расслабленной, почти ленивой, и она стояла, чуть склонив голову набок, словно её оторвали от чего-то очень важного. — Ого, — выдохнул Конни, вытягивая шею. — Она серьёзно? — Энни Леонхарт, — прошептал Армин, стоявший рядом с Селестой. Его голубые глаза расширились от волнения. — Я слышал о ней. Говорят, она с детства занимается рукопашным боем. Её отец учил. — Рукопашным? — переспросила Селеста. — Да. Говорят, она лучшая в корпусе после Микасы. А может, и не после. Селеста перевела взгляд на круг. Лучшая после Микасы? Эта невысокая, с виду ничем не примечательная девушка? Она с трудом верила. Но что-то в том, как Энни стояла — расслабленно, почти лениво, — заставило её насторожиться. Эрен, стоявший рядом с Армином, хмуро смотрел на происходящее. Его зелёные глаза горели интересом. Он только что проиграл Микасе и теперь, кажется, хотел увидеть, сможет ли кто-то другой сделать то, что не удалось ему. — Как думаешь, у неё есть шанс? — тихо спросила Селеста. — Не знаю, — честно ответил Эрен. — Но если кто и может противостоять Микасе, то это Энни. Микаса вышла в центр круга и встала напротив своей новой соперницы. Её серые глаза смотрели на Энни с холодным, оценивающим выражением. Ни страха, ни презрения. Только спокойствие. Она чуть пригнулась, занимая боевую стойку. — Начали! — скомандовал инструктор. И мир за пределами этого круга перестал существовать. Первой двинулась Микаса. Её тело рванулось вперёд, и Селеста невольно затаила дыхание, ожидая, что та просто сметёт свою хрупкую противницу, как делала со всеми до этого. Но Энни не дала себя снести. Она ушла в сторону с грацией танцовщицы, её корпус мягко качнулся, и прямой жёсткий удар Микасы рассёк лишь воздух. Ответ последовал мгновенно — боевой разворот, быстрый и хлёсткий, как удар кнута. Нога Энни по короткой дуге взмыла вверх, метя Микасе в голову. Та заблокировала, но звук удара — глухой и весомый — разнёсся по всему плацу. «Господи, — сердце Селесты пропустило удар. — Она же её просто так убить может». Но Микаса даже не пошатнулась. Она перехватила инициативу, и начался бой. Это было нечто совершенно иное — не та драка, что показывали остальные кадеты. Это была схватка двух равных. Микаса двигалась как ураган: каждое её движение дышало невероятной, почти животной силой и рефлексами. Она давила, пытаясь смять защиту, пробивая тяжёлыми, мощными ударами. Её кулак метнулся к лицу Энни — та заблокировала. Ещё удар — в корпус — снова блок. Микаса попыталась провести подсечку, но Энни, словно предугадав, легко перепрыгнула через её ногу и ответила коротким, резким тычком в плечо, от которого Микаса чуть отшатнулась. Энни была спокойствием и техникой, возведённой в абсолют. Она не тратила силы впустую, экономя каждое движение. Её блоки были жёсткими и точными, она ловила момент и била — коротко, хлёстко, почти лениво целясь то в бедро, то в корпус, пытаясь сбить Микасу с ритма. Её нога взметнулась в высокий удар — Микаса уклонилась, и каблук Энни рассёк воздух в миллиметре от её виска. Плац взорвался криками. Конни вопил: «Давай, Энни!» Жан, забыв про свою обычную лень, выкрикивал: «Блокируй, блокируй!» Саша прижимала ладони к щекам и, кажется, забыла дышать. Томас и Мина Каролина, стоявшие рядом, напряжённо переглядывались. — Это... невероятно, — прошептал Армин. — Они же... они равны. — Да, — выдохнул Эрен, не отрывая взгляда от круга. — Но Энни... она как-то странно движется. Ты видишь? Она словно... читает Микасу. Селеста молчала. Она смотрела на них, и внутри неё всё переворачивалось. Как она могла думать, что сможет тягаться с кем-то из них? Каждое их движение было наполнено смыслом, которого она просто не могла понять. Микаса — это ураган, нечеловеческая сила, вложенная в каждый удар. Энни — это лёд, техника, отработанная до совершенства. Они были настолько выше неё, что ей казалось — она смотрит не на тренировку, а на какой-то древний танец, в котором каждое движение имеет цену жизни. — Они что, шёпотом что-то говорят? — вдруг спросил Конни, прищурившись. Селеста присмотрелась. Действительно. Когда Микаса снова пошла в атаку, а Энни заблокировала, их лица на мгновение оказались совсем близко. И Селесте показалось, что губы Энни шевельнулись — едва заметно, почти беззвучно. Что она сказала? «Ты сильнее, чем я думала»? Или что-то другое? Микаса не ответила, но её глаза сузились, и следующая атака была ещё яростнее. Она ударила — прямой, мощный удар в корпус, от которого Энни, казалось, должна была сложиться пополам. Но та, словно змея, ушла вниз и вбок, и кулак Микасы скользнул по её плечу, не причинив вреда. Ответный удар Энни — короткий, хлёсткий, целящийся в подбородок — Микаса блокировала, но отступила на полшага. Плац замер. Все чувствовали: сейчас что-то произойдёт. Энни, улучив момент, захватила руку Микасы. Толпа ахнула, думая, что сейчас последует тот самый бросок. Но Микаса, словно дикая кошка, за секунду до падения извернулась, перенаправив инерцию, и они обе рухнули на землю в облаке пыли. Ни одна не позволила другой взять верх. Рывок — и они снова на ногах, в боевых стойках, с тяжёлым дыханием и взмокшими волосами. Ни одна не была готова уступить. И тут Селеста увидела это. Прямой, размашистый удар правой — Энни попыталась провести тот самый приём, которым она позже будет мучить Эрена, но Микаса, словно прочитав её мысли, ушла в сторону и ответила сокрушительным ударом в корпус. — Достаточно! — рявкнул инструктор, и его голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Вы двое. Закончили. Девушки замерли на месте. Их дыхание было тяжёлым, груди вздымались, а в глазах горел тот самый огонь, который бывает только у достойных соперников. Микаса медленно опустила кулаки и коротко кивнула — не Энни, а, кажется, самой себе. Энни же, поправив сбившуюся прядь волос, бросила на неё долгий, оценивающий взгляд и едва заметно усмехнулась уголком губ. По плацу пробежал восхищённый гул. Кадеты переглядывались, качали головами, кто-то тихо присвистнул. — Ну и ну, — выдохнул Конни. — Я думал, они друг друга поубивают. — Это было... потрясающе, — прошептал Армин, и его голубые глаза сияли от восторга. Эрен молчал. Его зелёные глаза смотрели на Микасу, но теперь в них читалось что-то новое. Не восхищение — скорее, задумчивость. Он видел, на что она способна, и, кажется, понимал, как далеко ему ещё до неё. А Селеста стояла и смотрела на них — на двух девушек, которые только что показали ей, что такое настоящая сила. На Микасу, которая двигалась как ураган, и на Энни, которая была спокойствием и техникой. Насколько же они были сильны. Насколько далеки. И насколько жалко и неудачно выглядела она сама на их фоне. Она опустила взгляд на свои руки — всё ещё дрожащие после боя с Жаном, покрытые ссадинами и синяками. Она вспомнила, как висела вниз головой на УПМ, как беспомощно болталась в воздухе, как Жан швырнул её на землю. Она даже близко не стояла с этими двумя. «Я никогда не стану такой, как они». Эта мысль обожгла её, и она зажмурилась, пытаясь прогнать её. Но она не уходила. Она сидела где-то глубоко внутри, тяжёлая и горькая, как камень. — Ты в порядке? Голос Армина вырвал её из оцепенения. Она открыла глаза и встретилась с его встревоженным взглядом. — Да, — солгала она. — Просто... задумалась. Он не поверил — она видела это по его глазам. Но он не стал расспрашивать. Только кивнул и снова повернулся к кругу, где инструктор уже выстраивал кадетов для следующего упражнения. А Селеста стиснула зубы и заставила себя смотреть вперёд. Она не могла позволить себе сравнения. Она должна была стать сильнее. Должна была доказать — всем и прежде всего самой себе, — что она здесь не случайно. ********************************************* Вечер. Столовая. Столовая Кадетского Корпуса гудела, как растревоженный улей. Под низкими сводчатыми потолками плыл тяжёлый, влажный воздух, в котором смешивались запахи тушёных овощей, горячего хлеба, металлических мисок и усталости. Десятки кадетов сидели за длинными деревянными столами, сгорбившись над своими подносами, и жадно поглощали ужин после изматывающего дня. Селеста шла к столу, который указал ей Армин, и чувствовала, как ноет каждая мышца. Ей казалось, что она не ела целую вечность. Что она вообще забыла, каково это — просто сидеть и есть, не думая о том, что через минуту тебя снова вызовут в круг и заставят драться. За столом, помимо Армина и Эрена, сидела девушка, которую Селеста видела краем глаза ещё на построении, но так и не узнала имени. Рыжеволосая, с задорным хвостиком на затылке и круглыми карими глазами, она поглощала ужин с такой скоростью, словно не ела неделю. Её ложка мелькала от миски ко рту и обратно, и при этом она умудрялась ещё и довольно громко чавкать. Селеста на мгновение замерла с подносом в руках, не зная, как реагировать. Девушка подняла на неё глаза — с полными щеками еды — и, продолжая жевать, широко улыбнулась: — Меня зовут Саша, — сообщила она с набитым ртом. — Ты не против, если я возьму твой хлеб, если ты его не будешь? — и, не дожидаясь ответа, снова уткнулась в миску. Селеста невольно усмехнулась. Она поставила поднос на стол и села напротив. Её хлеб пока что оставался при ней, но она была почти уверена, что это ненадолго. Эрен, сидевший рядом с Сашей, лишь покачал головой с видом человека, который уже смирился с неизбежным. Армин тихо рассмеялся, потом повернулся к Селесте и уже открыл рот, чтобы что-то сказать, — но в этот момент к их столу подошла ещё одна фигура. Это была Микаса. Она двигалась бесшумно, как тень. Высокая, стройная, с короткими чёрными волосами, доходившими до подбородка, она держала в руках поднос, но казалось, что даже ужин — нечто второстепенное, лишь повод быть рядом с Эреном. Она молча опустилась на скамью рядом с ним — так близко, что их плечи почти соприкоснулись, — и поставила поднос на стол. — Микаса! — воскликнул Эрен, но она не ответила. Она вообще, казалось, ни с кем не собиралась говорить. Просто взяла ложку и принялась за еду, без единого слова, без единого взгляда на остальных. Но Селеста чувствовала на себе её взгляд. Не прямой — она смотрела в миску, но её серые глаза, холодные и непроницаемые, время от времени скользили в сторону, задерживаясь на лице Селесты на долю секунды, а потом снова уходили. Это длилось всего миг — одно мгновение, — но Селесте казалось, что она ощущает этот взгляд кожей. Не враждебный, не угрожающий. Скорее, оценивающий. Или, может быть, настороженный. Будто Микаса не понимала, что делает рядом с Эреном и Армином эта девушка, и не знала пока, как к этому относиться. Селеста опустила глаза в тарелку и сделала вид, что ничего не заметила. Она не хотела конфликтов. Тем более с Микасой. Но с каждой минутой сидеть становилось всё тяжелее. Усталость наваливалась на плечи, как мешок с песком. Спина ныла после броска Жана, руки дрожали от напряжения, а голова гудела так, словно её набили ватой. Она поела — быстро, почти не чувствуя вкуса, — и поняла, что больше не может. Ей нужно было встать. Уйти. Лечь и закрыть глаза. Селеста поднялась из-за стола, чувствуя, как усталость наваливается на плечи свинцовой тяжестью. Спина всё ещё ныла после броска, левое плечо саднило, а голова гудела так, словно её набили влажной ватой. Она взяла поднос — металлическую миску, в которой ещё оставалось немного рагу, кружку воды, — и двинулась к выходу. Единственное, чего ей сейчас хотелось, — это добраться до казармы, упасть на койку и закрыть глаза. Хотя бы на пару минут. Хотя бы до завтрашнего построения. Она шла между рядами столов, глядя прямо перед собой и стараясь ни с кем не встречаться взглядом. И тут чьё-то плечо возникло прямо перед ней. Удар вышел глухим и неожиданным. Она врезалась в широкую спину, и миска на подносе покачнулась. Остатки рагу — жирного, с кусочками овощей — выплеснулись через край, залив её пальцы и оставив тёмное пятно на чьей-то рубашке. Селеста замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой комок. Она медленно подняла глаза. Жан Кирштейн стоял прямо перед ней. Высокий, широкоплечий, с пепельно-русыми волосами, зачёсанными назад и открывавшими узкое, надменное лицо. Его светло-карие глаза, только что лениво прищуренные, теперь расширились от ярости. Он проводил пальцами по жирному пятну на рубашке и смотрел на Селесту так, словно она только что совершила величайшее преступление. — Ты что, совсем ослепла? — рявкнул он, и его голос перекрыл гул столовой. Десятки голов повернулись в их сторону. Ложки замерли на полпути ко рту. Кто-то присвистнул, кто-то толкнул соседа локтем: «О, смотри, Кирштейн опять за своё». Конни вытянул шею. Саша на мгновение оторвалась от еды, не донеся хлеб до рта. Селеста замерла. Она чувствовала, как к щекам приливает кровь, но заставила себя смотреть Жану прямо в глаза. Она не отведёт взгляд. Не сейчас. Не после всего, что было. Не после того, как она целый день доказывала, что чего-то стоит. — Извини, — произнесла она ровно, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Но внутри всё дрожало. — Я тебя не заметила. — Не заметила? — Жан шагнул ближе, и она почувствовала запах пота и металла, исходивший от него. — Да ты вообще, кажется, ничего не замечаешь! Ни ударов, ни людей, ни того, что тебе здесь не место! Шёпот в столовой стал громче. Кто-то из кадетов в дальнем углу уже вставал, чтобы лучше видеть. Мина Каролина прижала ладони к щекам. Томас что-то нервно шепнул ей на ухо. — Я извинилась, — тихо повторила Селеста, сжимая поднос до побелевших костяшек. — Извинилась? — Жан горько усмехнулся и обвёл рукой пятно на рубашке. — Это, по-твоему, извинение? Ты хоть представляешь, сколько стоила эта рубашка? Нет, не представляешь. Ты же Эвергрин. Тебе всё оплачивают папочка с мамочкой, верно? А остальные пусть гниют в своих отрепьях! Это было уже слишком. Что-то внутри Селесты щёлкнуло — как тетива, которую натягивали слишком долго. Она чувствовала, как её глаза сужаются, а губы сжимаются в тонкую, бледную линию. — Я. Извинилась, — чеканя каждое слово, произнесла она. — А то, что ты ведёшь себя как последний хам, — это уже твои проблемы. Если у тебя есть претензии к моей фамилии, может, выскажешь их моим родителям? Они будут рады. А пока — отойди. По столовой пробежал изумлённый вздох. Кто-то из парней присвистнул. Конни выпалил: «Ого, она ему ответила!» и тут же осёкся, поймав на себе яростный взгляд Жана. Жан замер. Его лицо исказилось. На мгновение Селесте показалось, что он сейчас ударит её — прямо здесь, в столовой, при всех. Но он не ударил. Он сделал шаг назад и окинул её долгим, презрительным взглядом с головы до ног. — Интересно, — процедил он, и его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Ты думаешь, что можешь со мной разговаривать в таком тоне? Ты — богатенькая дочурка, которая только и умеет, что падать. Я тебя сегодня уронил, как мешок с дерьмом. И если понадобится, уроню ещё раз. Только в следующий раз ты уже не встанешь. — Эй, хватит! Голос раздался сзади. Эрен поднялся из-за стола. Его зелёные глаза горели тем самым опасным огнём, который Селеста видела только раз — на построении, когда он смотрел на Шадиса. Он не кричал, но в его голосе звенела сталь, и каждый слог падал, как удар молота. Он подошёл и встал рядом с Селестой — не перед ней, а именно рядом, давая понять, что она не одна. — Может, хватит, Кирштейн? Ты уже всем доказал, что сильнее. Теперь докажи, что умнее. Или для тебя это слишком сложно? Жан резко обернулся к нему. На мгновение их взгляды встретились, и в воздухе повисло напряжение — густое, вязкое, какое бывает перед дракой. Все в столовой затаили дыхание. Армин прижал ладонь ко рту. Саша замерла с набитым ртом. Даже Микаса, сидевшая в стороне, подняла голову и смотрела на них с тем же холодным, непроницаемым выражением, но в её серых глазах мелькнуло что-то похожее на готовность — словно она в любой момент была готова броситься на защиту Эрена. Жан перевёл взгляд с Эрена на Селесту и обратно. Потом усмехнулся — криво, зло. — Два неудачника, — бросил он. — Ни УПМ не осилили, ни боя. Сидите тут, защищаете друг друга. Трогательно. Только на поле боя ваша дружба вам не поможет. Там каждый сам за себя. — Вот именно, — отрезал Эрен. — На поле боя каждый сам за себя. А мы здесь не на поле боя. Мы здесь — чтобы стать сильнее. И если ты думаешь, что унижать других — это путь к силе, то ты ещё глупее, чем я думал. Жан открыл рот, чтобы ответить, но его перебили. Инструктор, дежуривший у входа, рявкнул через всю столовую: — Кирштейн! Йегер! Прекратить немедленно! Ещё одно слово — и оба будете драить полы до утра! Жан замер. Его желваки ходили на скулах, кулаки были сжаты так, что побелели костяшки. Он бросил последний, полный ненависти взгляд на Селесту, потом на Эрена и, резко развернувшись, зашагал прочь. Его плечо задело край стола, и чья-то кружка покачнулась. Тишина в столовой стояла звенящая. Никто не смел пошевелиться. Потом кто-то нервно кашлянул, и жизнь постепенно вернулась: зазвенели ложки, возобновились разговоры. Но атмосфера ещё долго оставалась напряжённой. ****************************************** Ночь. Кабинет Эрвина. Селеста сидела на краю массивного дубового стола, беспечно мотая ногами. Подол её форменной рубашки слегка помялся, а растрёпанные после тренировок светло-каштановые волосы выбились из хвоста. Она крутила в пальцах старую монетку — ту самую, что носила в кармане ещё с Шиганшины, — и рассеянно разглядывала полки с книгами, карты на стенах, аккуратно сложенные бумаги. В кабинете пахло чернилами, старым пергаментом и чем-то ещё, что она всегда ассоциировала с Эрвином. Эрвин вышел «на пару минут» полчаса назад. Она уже успела изучить потолок, пересчитать трещины на балках и даже начать напевать под нос какую-то дурацкую мелодию, которую слышала от Саши в столовой. Скука. Она чуть откинулась назад, уперев руки позади себя, и снова взглянула на дверь. Ну где же он? Она хотела рассказать ему про сегодняшний вечер. Про то, как Жан опять наехал на неё в столовой. Про то, как Эрен вдруг встал на её защиту. Про то, как она устала, как глупо себя чувствует, как боится завтрашнего дня. Но Эрвина всё не было. За дверью послышались шаги. Тяжёлые, уверенные — такие она узнала бы из тысячи. Селеста мгновенно выпрямилась, но слезать со стола не стала. Дверь кабинета распахнулась без стука — просто потому что за те несколько лет, что они были знакомы, Эрвин давно перестал ожидать от неё формальностей. Он вошёл, держа в руках кипу папок и бумаг, балансируя ими на весу. Его лицо, обычно спокойное и сдержанное, сейчас выдавало лёгкую тень раздражения — то ли после тяжёлых переговоров, то ли просто от горы документации, которую ему предстояло разобрать до утра. Но когда он поднял глаза и увидел её, сидящую на его столе, всё это на мгновение отступило. Она сидела, скрестив ноги по-турецки прямо на его стратегических картах — маленькая, растрёпанная после долгого дня, с блестящими от усталости глазами. И этот контраст между ней, такой домашней, и им, заваленным бумагами командующим, на секунду обезоружил его. — По-моему, ты слишком много себе позволяешь в моём кабинете, — произнёс он, но голос прозвучал глухо, без настоящего укора. — Тебе так не кажется? — Не-а. Вообще не кажется, — она беззаботно качнула головой, и в её зелёных глазах заплясали знакомые озорные искорки. — Мне просто... не знаю. Так веселее. Он ничего не ответил, лишь покачал головой. Затем подошёл к столу и с глухим стуком обрушил всю эту гору папок и документов прямо рядом с её бедром, заставив её чуть подвинуться. Бумаги тут же заполнили собой свободное пространство, и на мгновение Эрвин замер, почти касаясь плечом её колена. Он не обошёл стол и не сел в кресло, как она ожидала. Вместо этого он остался стоять. Стоять прямо перед ней. Высокий, широкоплечий, в форменной рубашке, верхняя пуговица которой была расстёгнута, выдавая его собственную усталость. Теперь она, сидящая на столе, была одного с ним роста, лицом к лицу. В тишине кабинета, освещаемого лишь лампой, повисла непонятная атмосфера, и в ней между ними что-то дрогнуло. — Почему так долго? — спросила она, глядя ему прямо в глаза и чувствуя, как собственное сердце начинает биться быстрее где-то у горла. Их разделяло едва ли несколько дюймов. Эрвин смотрел на неё, и она видела, как дрогнули его ресницы. Она видела крошечные золотистые искорки в его голубых глазах и что-то ещё — что-то, от чего у неё перехватило дыхание. Ей показалось, что он тоже задержал дыхание. В воздухе повисло странное, тягучее напряжение, которое они оба не осмеливались нарушить, но которое физически ощущалось между ними. Он дышал размеренно, но пальцы его свободной руки, лежавшей на стопке бумаг, чуть заметно подрагивали. — Были кое-какие проблемы, — ответил он наконец. Его голос прозвучал ниже и глуше, чем обычно. — Снабжение, отчёты, очередные споры с командованием. Так что, видимо, сегодня будет бессонная ночь. — Ждать ли тогда от тебя завтрака? — в её голосе прозвучала лёгкая ирония, но под ней скрывалось беспокойство. — Вряд ли. Разберусь как-нибудь, — он не отвёл взгляда. Она видела, как на его виске бьётся жилка. — А у тебя как? Хотя я и так слышал про твой первый день, верно? Она опустила голову, разрушая этот напряжённый зрительный контакт, и пряди светло-каштановых волос упали на лицо. Эрвин заметил, как её тонкие пальцы сжались на краю стола до побелевших костяшек. Он заметил это сразу — ещё много лет назад, когда она была просто испуганной девчонкой в особняке Эвергринов. И сейчас, как и тогда, инстинкт защитить её был почти невыносимым. Но он не шевельнулся. Он уже давно понял, что их связь — странная, глубокая, неподвластная логике — не позволяет ему переступать некоторые границы. Только он сам не знал, чего ему больше мешало: страх разрушить их дружбу или страх признать, что он чувствует к ней то, на что не имел никакого права. — Ну, если я так скажу... была неудачницей, — она подняла на него глаза и криво усмехнулась. — Мой день не получился. Это глупое УПМ, которое меня нифига не слушалось, потом эта тупая тренировка... и, так скажем, я несколько раз поцеловала землю. Она замолчала, и её усмешка стала горькой. Эрвин, продолжая стоять впритык, видел каждую эмоцию на её лице. Каждую трещинку в её броне. И между ними всё ещё висело это странное, невысказанное, пульсирующее в воздухе. — Ты ведь ожидала этого, — тихо сказал он, и его дыхание коснулось её виска. — Это совсем не то, что у тебя дома. Здесь тебя никто не жалеет. Здесь это очень тяжёлое место. — Я знаю. Я не жалуюсь, Эрвин. Правда, не жалуюсь, — тихо ответила она, и её плечи немного опустились. — Просто... я думала, что буду готова. А оказалось... нет. — Готовность приходит не до. Она приходит во время. Тебе не нужно жалеть себя. Но и не нужно себя винить. Ты упала — ты встала. Это всё, что имеет значение. Он подался вперёд, и теперь они были совсем близко. Язычок пламени в лампе дрогнул, заставляя тени танцевать на его лице. — Знаешь, — сказал он, ободряюще глядя на неё, — меня в первый месяц вообще хотели отчислить. Я был тощим, медлительным и вечно всё путал. Мои руки дрожали каждый раз при виде снаряжения. Она недоверчиво уставилась на него, и Эрвин вдруг тепло усмехнулся, отчего у неё по спине побежали мурашки. Он смотрел на неё так, будто видел насквозь. Он так и не отодвинулся. В тишине, нарушаемой лишь их дыханием, он медленно, борясь с собой, поднял руку. Его пальцы легко заправили выбившуюся прядь ей за ухо, задержавшись на виске. От этого простого, интимного жеста всё внутри Эрвина перевернулось. Она замерла, боясь спугнуть момент. Это было какое-то стеснение, неловкость, словно они вторглись куда-то, куда вход был запрещён. Эрвин сам не понимал, что чувствует. Вернее, он отказывался это понимать. Он не имеет права, твердил его внутренний голос. Он старше, он её командир. Он друг. Кто угодно, но не… Внутренние барьеры, которые он выстраивал годами, дали трещину. Эрвин Смит, командир, стратег, был сейчас просто мужчиной, до боли очарованным женщиной, которая сидела на его столе. — Ты была и остаёшься одной из самых сильных людей, которых я знаю, — его голос прозвучал хрипло. — И я говорю это не потому, что ты сидишь на моём столе и мотаешь ногами. — Когда ты так говоришь, — она вдруг слабо улыбнулась, — мне кажется, что я не такая уж и безнадёжная. — Ты никогда не была безнадёжной, — ответил он, и его слова, казалось, эхом повисли в тишине. — Спокойной ночи, Эрвин, — прошептала она, отводя взгляд, потому что боялась, что он увидит в её глазах отражение собственного смятения. Она спрыгнула со стола и быстро пошла к двери. В коридоре она прислонилась к холодной стене и закрыла глаза. Внутри бушевал ураган, и сложный вопрос, который мучил их обоих, так и остался без ответа. Оставшись один, Эрвин какое-то время смотрел на тёмное дерево двери. Затем медленно, с усилием перевёл взгляд на бумаги, стараясь не думать о том, как ему не хотелось, чтобы она уходила.