Без права на любовь

❗от лица Эсты❗ Солнце уже поднялось над стеной Роза, заливая плац ярким, почти режущим светом. Ветер стих, и воздух стал тяжёлым и неподвижным. После короткого перерыва Шадис снова выстроил кадетов в шеренгу и объявил: — Продолжаем рукопашный бой! Йегер, Браун — в круг! Эрен вышел в центр, сжимая кулаки. Он выглядел сосредоточенным и злым — тем самым привычным, упрямым гневом, который, казалось, никогда не угасал в его зелёных глазах. Райнер Браун встал напротив — высокий, широкоплечий, с массивными руками и спокойным выражением лица. Он напоминал не подростка, а взрослого мужчину, и это чувствовалось в каждом его движении. — Давай, Йегер, — произнёс Райнер, и в его голосе не было ни насмешки, ни вызова. Только спокойная готовность. Эрен бросился в атаку. Он был быстр, зол и решителен. Его кулак метнулся к лицу Райнера, но тот легко ушёл в сторону. Эрен попытался провести подсечку — Райнер переступил через его ногу, как через ветку. Эрен снова ударил — прямой, мощный выпад в корпус. Райнер блокировал, и звук от удара разнёсся по всему плацу. Селеста стояла у края круга и смотрела, затаив дыхание. Она видела, как Эрен старается, как он вкладывает в каждый удар всю свою ярость. Но Райнер был сильнее. Он двигался экономно, но каждый его блок отдавался глухим стуком, а каждый шаг вперёд заставлял Эрена отступать. В какой-то момент Райнер перехватил руку Эрена, резко развернул его и швырнул на землю. Эрен рухнул на спину, подняв клубы пыли. — Чёрт! — выдохнул он, ударяя кулаком по утоптанной земле. — Не горячись, — спокойно сказал Райнер, протягивая ему руку. — Ты снова бросаешься вперёд, не думая. Противник это видит. Эрен стиснул зубы, но руку принял. Он поднялся и снова встал в стойку. Во второй раз он попытался действовать иначе — не просто бросаться на Райнера, а выжидать, искать момент. Но Райнер не дал ему этого момента. Он сам пошёл в атаку — резко, мощно, и Эрен, не успев среагировать, снова оказался на земле. — Достаточно! — рявкнул Шадис. — Браун — хорошо. Йегер — учись. Эрен поднялся, тяжело дыша. Его лицо пылало от унижения и злости, но он не спорил. Он знал, что проиграл. Селеста видела, как он отходит к краю плаца и опускает голову, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Ей хотелось подойти к нему, сказать что-то ободряющее, но она не успела. — Эвергрин! Аккерман! В круг! Голос Шадиса ударил, как хлыст. Селеста замерла на мгновение, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, холодный ком. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Микасой. Та уже стояла в центре круга — прямая, как клинок, с непроницаемым лицом и серыми глазами, которые, казалось, видели каждую слабость. Селеста глубоко вздохнула и вышла в круг. Ноги казались ватными. Она слышала, как за её спиной перешёптываются кадеты. «Микаса опять. Она её размажет». Она стиснула зубы и заставила себя встать в стойку. — Начали! Микаса двинулась первой. Она не бежала, не бросалась — она просто пошла на Селесту, и этого было достаточно. Каждое её движение было выверенным до миллиметра, каждый шаг — смертельным. Селеста попыталась вспомнить всё, чему учил её Эрвин. «Смотри в глаза. Не отводи взгляд. Дыши». Но Микаса была быстрее. Первый удар пришёлся в плечо — короткий, хлёсткий, почти невидимый. Рука онемела, как плеть. Селеста отшатнулась, попыталась блокировать следующий удар, но Микаса легко обошла её защиту и ударила снова — на этот раз в корпус. Воздух вырвался из лёгких. Селеста пошатнулась и рухнула на землю. — Подъём, Эвергрин! Она поднялась. В голове шумело, плечо горело. Микаса стояла напротив, и на её лице не было ни злорадства, ни презрения. Только холодная, беспощадная пустота. Селеста снова встала в стойку. Она знала, что проиграет. Знала с первой секунды. Но не могла позволить себе сдаться. Микаса пошла в атаку снова, и всё повторилось. Удар в плечо, подсечка, падение. Подъём. Ещё одна атака — на этот раз быстрее, жёстче. Селеста попыталась уйти в сторону, но Микаса словно читала её мысли. Её рука метнулась вперёд, захватила запястье Селесты и резко вывернула его. Острая боль пронзила руку. А потом Микаса развернула её вокруг оси и швырнула на землю, как тряпичную куклу. Спина ударилась о вытоптанную землю, и перед глазами вспыхнули белые искры. — Достаточно, — произнесла Микаса, но Селеста уже вставала, шатаясь. Она должна была что-то сделать. Должна была показать, что она не пустое место. Она бросилась вперёд — не думая, не рассчитывая, просто вложив в это движение всю свою злость и отчаяние. Её кулак прошёл вскользь по предплечью Микасы. Это был не удар — так, случайное касание. Она даже не целилась. Просто её рука дернулась в последнем инстинктивном порыве, и Микаса, удивлённая скорее самим фактом атаки, чем её силой, чуть качнулась. Она замерла. В её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, смешанное с раздражением, а потом — холодная, почти ледяная ярость. Микаса, которая никогда не показывала эмоций, сейчас смотрела на Селесту так, словно та перешла какую-то невидимую черту. Она шагнула вперёд — быстро, хищно, — и её кулак врезался Селесте в плечо с такой силой, что та отлетела назад и снова рухнула на землю. — Ты слишком слаба, — произнесла Микаса, глядя на неё сверху вниз. Её голос был ровным, но теперь в нём слышалось что-то ещё — не презрение, нет. Скорее, жёсткая, непреклонная констатация факта. — Ты не уверена в себе. Ты двигаешься так, будто уже проиграла, ещё до начала боя. Я не знаю, зачем ты здесь, но если хочешь выжить — перестань жалеть себя. Селеста лежала на земле, глядя в серое небо. Слова Микасы звенели у неё в ушах. «Перестань жалеть себя». Она хотела возразить, сказать, что не жалеет, что старается изо всех сил. Но Микаса была права. Она с самого начала не верила в себя. Она вышла в круг, уже зная, что проиграет. И именно поэтому проиграла. Она медленно поднялась на ноги, чувствуя, как ноет каждая мышца. Микаса уже отошла к краю плаца, даже не оглянувшись. Но теперь Селеста смотрела ей вслед не с обидой, а с чем-то новым. С благодарностью. Потому что Микаса сказала ей правду. Жестокую, больную, но правду. Армин, стоявший у края круга, поймал её взгляд. В его голубых глазах читалась тревога, но он ничего не сказал — только едва заметно кивнул, словно подтверждая: ты справилась. Ты всё ещё здесь. Селеста выдохнула и, прихрамывая, отошла к краю плаца. Она знала, что проиграла. Она знала, что Микаса сильнее, быстрее, лучше. Но она поняла кое-что ещё. Что сила — это не только мышцы. Что уверенность — это не только умение драться. Что однажды, если она не сдастся, она тоже сможет стоять так же прямо, как Микаса. И смотреть на мир без страха. **************************************** ❗прошло 2 недели❗ Я уже вторую неделю жила в Кадетском Корпусе, и каждый день здесь был похож на предыдущий — и одновременно отличался от всего, что я знала раньше. Подъём на рассвете. Построение. Бег с полной выкладкой. УПМ. Рукопашный бой. Лекции по тактике. Ужин. Отбой. И так по кругу, без выходных, без передышек. Моё тело постепенно привыкало к нагрузкам, но дух всё ещё сопротивлялся. Каждое утро я просыпалась с мыслью: «Я не справлюсь». И каждый вечер засыпала с мыслью: «Я всё ещё здесь». За эти дни я успела кое-что понять о людях, которые меня окружали. Они перестали быть просто незнакомцами в одинаковой форме и начали обретать имена, лица, характеры. За нашим столом в столовой теперь всегда сидела Саша Браус. Она стала моим неожиданным союзником в этом суровом месте. С её вечно набитым ртом, с крошками на щеках и совершенно нево воинственным видом, она умудрялась быть одним из самых добрых людей, которых я встречала. Однажды вечером, после особенно трудной тренировки на УПМ, когда я в очередной раз закрутилась на тросах и рухнула в грязь, она подошла ко мне, присела рядом и протянула половину украденной булочки. — Держи, — сказала она с набитым ртом. — Ты сегодня три раза упала. Это рекорд. Надо отметить. Я взяла булку. Она была тёплой и пахла чем-то родным. — Спасибо. — Да ладно, — она махнула рукой. — Я вообще считаю, что падать полезно. Вот я в первый день так врезалась в дерево, что у меня шишка на лбу была неделю. Зато теперь я знаю, с какой стороны у дерева кора толще! Я тихо рассмеялась. С Сашей было легко. Она не оценивала, не осуждала и не давала непрошеных советов. Просто была рядом. Никто здесь не знал, что когда-то я была такой же, как они. А может, и хуже. Для всех я была Селестой Эвергрин — дочерью знатного рода, попавшей сюда по блату. И я не спешила их разубеждать. Потому что правда была слишком сложной и слишком болезненной. Но некоторые люди всё равно проникали сквозь эту стену. Медленно. Незаметно. Как утренний свет, который сначала робко касается горизонта, а потом заливает всё вокруг. В первый раз, когда я упала с УПМ и лежала, не в силах подняться, именно Саша протянула мне руку. Не Армин, который стоял в стороне с тревогой в глазах. Не Эрен, который смотрел на меня с молчаливым пониманием. А Саша — рыжеволосая, с вечным хвостиком и набитым ртом. — Ты чё, так и будешь лежать? — спросила она тогда, наклоняясь надо мной. — Тут, знаешь ли, не особняк. Никто за тобой ухаживать не будет. Давай, поднимайся! И я поднялась. С её помощью. Потом она ещё долго показывала мне, как правильно держать кисть, как рассчитывать угол, как не закрутиться на тросах. И хотя у меня всё равно ничего не получалось, она не смеялась надо мной. Ни разу. — Ты упрямая, — сказала она однажды, когда я в очередной раз рухнула на землю и тут же вскочила на ноги. — Это хорошо. Упрямые долго живут. Я сама такая. Знаешь, сколько раз мне говорили, что из меня не выйдет солдата? А я всё равно здесь. — Почему? — спросила я, отряхивая колени. — Потому что я люблю поесть, — ответила она и рассмеялась. — А в Корпусе кормят бесплатно. Серьёзно! Где ещё можно получить три раза в день горячую еду? Только здесь и в военной полиции. Но туда, говорят, с улицы не берут. Я невольно улыбнулась. С Сашей было легко. Она не оценивала, не осуждала и не давала непрошеных советов. Просто была рядом. Армин Арлерт был совсем другим. Хрупкий блондин с большими голубыми глазами, которые всегда казались слишком тревожными для этого сурового места. Он не был сильным — и вряд ли когда-нибудь станет. Его руки дрожали после каждой тренировки, а на лицо, когда он возвращался с плаца, было больно смотреть: оно выражало такое изнеможение, словно он только что пережил нечто гораздо более страшное, чем все мы. Но при всём этом Армин был, пожалуй, лучшим человеком, которого я встретила в Корпусе. Однажды вечером, когда я сидела в столовой над раскрытой книгой по тактике маневрирования и пыталась понять хоть что-то из написанного, он подсел ко мне. Его светлые волосы были влажными после умывания, а под глазами залегли тени. — Не получается? — спросил он тихо. — Вообще ничего. — Можно мне? — он взял книгу, пролистал несколько страниц и кивнул. — Вот здесь, смотри. Тут написано, что угол атаки тросов должен быть не больше сорока пяти градусов, иначе тебя закрутит. Но на практике это не всегда работает. Я заметил, что когда летит Микаса, она держит кисть не прямо, а чуть повёрнутой. Вот так. Он взял мою руку и поправил пальцы на воображаемой рукоятке. Жест был почти такой же, как у Микасы несколько дней назад, но у Армина он был мягче, теплее. Он не учил меня, а скорее делился тем, что знал сам. — Армин, — спросила я, глядя на него, — ты ведь не очень силён физически. Почему ты здесь? Ты мог бы пойти в учёные или в штаб. Он опустил глаза. — Потому что Эрен и Микаса здесь, — ответил он тихо. — Я не могу их бросить. И ещё... — он помолчал. — Я хочу быть полезным. Я знаю, что никогда не стану сильным, как Райнер или быстрым, как Микаса. Но я могу думать. И если мой ум поможет кому-то выжить — значит, я не зря здесь. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Он был слабым телом, но его дух был крепче стали. И в этот момент я поняла, что хочу быть похожей на него. Не на Микасу с её холодной грацией, не на Эрена с его яростной решимостью. А на Армина — человека, который знал свои слабости и всё равно шёл вперёд. С Эреном у нас было меньше разговоров, но больше понимания. Мы оба были из тех, кто падает. Он, правда, падал реже меня, но его неудачи были куда более болезненными — потому что он требовал от себя слишком многого. Однажды, когда Шадис снова заставил нас тренироваться на УПМ до полного изнеможения, Эрен после очередного неудачного манёвра сел на землю и ударил кулаком по траве. Я стояла неподалёку, ожидая своей очереди. — Терпеть не могу это чувство, — процедил он сквозь зубы. — Когда ничего не получается. Когда ты стараешься, но всё равно проигрываешь. — Я знаю, — ответила я. Он поднял на меня глаза. Зелёные, горящие, полные той самой ярости, которая не угасала в них ни на минуту. — Откуда ты знаешь? — Потому что я проигрываю каждый день, — я пожала плечами. — И встаю. И снова проигрываю. Но я всё ещё здесь. Он долго смотрел на меня, потом кивнул. — Это упрямство, — сказал он. — Это хорошо. Мы больше ничего не сказали друг другу. Но с того дня, когда мы встречались взглядами на построении, он коротко кивал мне. Без слов. И в этом кивке было больше поддержки, чем в иных речах. Микаса оставалась для меня загадкой. Холодная, безупречная, она почти ни с кем не разговаривала, кроме Эрена и Армина. Но однажды, когда я после тренировки сидела на скамье и перевязывала разбитую ладонь, она прошла мимо и вдруг остановилась. — Ты держишь рукоятки неправильно, — сказала она, не глядя на меня. — А как правильно? Она помолчала, потом поправила мою ладонь — легко, почти незаметно. Ни улыбки, ни лишнего слова. Просто жест. Но для меня он значил больше, чем если бы кто-то другой обнял меня и сказал: «Ты справишься». И, конечно, был Жан Кирштейн. С каждым днём его колкости становились всё изощрённее. Он не упускал ни одной возможности напомнить мне, кто я такая и откуда. — Эвергрин! — окликнул он меня однажды после очередной моей неудачи на УПМ. — Ты что, только и умеешь, что трепать языком и падать? Поверь, от этого мне лишь забавно. Я остановилась. Медленно повернулась. Он стоял, скрестив руки, и смотрел на меня с той самой ухмылкой, которая бесила меня с первого дня. — Знаешь, Жан, — произнесла я, глядя ему прямо в глаза, — ты говоришь это каждую чёртову тренировку. Но знаешь, что я заметила? От твоих слов я не падаю чаще. И не встаю реже. Так что, может, проблема не во мне, а в том, что тебе просто нравится слушать свой голос? Вокруг нас уже начали собираться зеваки. Конни вытянул шею. Саша замерла с набитым ртом. Армин, стоявший у казармы, прикусил губу. Эрен подошёл ближе. Жан шагнул ко мне, и его глаза сузились. Но я не отвела взгляд. Я больше не боялась его. Потому что рядом со мной, пусть и незримо, стояли те, кто за эти две недели стал мне дорог. Саша, которая всегда была готова поделиться хлебом и поддержать дурацкой шуткой. Армин, который верил в меня, даже когда я сама в себя не верила. Эрен, чей молчаливый кивок говорил больше любых слов. Даже Микаса, которая однажды поправила мою ладонь и ничего не сказала. — Ладно, — буркнул Жан и отвернулся. — Мы еще поговорим. На едине. Он ушёл, и толпа начала рассасываться. ******************************************* ❗два месяца спустя❗От лица Эсты Прошло два месяца. Всего два месяца с тех пор, как я впервые надела форму Кадетского Корпуса. Шестьдесят дней. А иногда мне казалось, что я нахожусь здесь целую вечность — и одновременно что я только вчера переступила порог штаба. Остальные кадеты пришли сюда около года назад , полтора года назад. Даже нгод или два это не много— это не так уж много, но для меня, с моими жалкими двумя месяцами, они казались почти ветеранами. Эрен Йегер, мой упрямый товарищ по несчастьям на УПМ, был здесь полгода, и его тело наконец начало слушаться, хотя ярость всё ещё захлёстывала его на поворотах. Армин Арлерт, наш светлый стратег, тоже пришёл полгода назад, и хотя его тело всё ещё не поспевало за умом, его тактические разборы помогали нам всем. Жан Кирштейн со своим вечным скепсисом тоже отбарабанил эти полгода, став одним из лучших в рукопашном бою. Конни, Саша — все они делили эти бесконечные дни тренировок задолго до меня. Но Микаса... Микаса Аккерман тоже пришла сюда больше года назад. Однако, глядя на неё, никто бы в это не поверил. Она двигалась с грацией опытного бойца, прошедшего десятки настоящих сражений. Её УПМ было не снаряжением, а продолжением её тела. Она парила в воздухе так, словно родилась с крыльями, и каждый её манёвр был безупречен. В рукопашном бою она укладывала на лопатки даже тех, кто был вдвое крупнее и учился годами. Микаса делала такие вещи, которые мог делать только зрелый, опытный воин, познавший вкус настоящей битвы. Она была феноменом. И от осознания того, что она достигла этого за какие-то полгода, у меня захватывало дух. Каждый день я вставала затемно. Построение. Бег с полной выкладкой, на котором я больше не задыхалась через первые десять минут. УПМ — моё проклятие и моя надежда. Я всё ещё путалась в тросах, всё ещё заваливалась на крутых поворотах, всё ещё тратила слишком много газа. Но я больше не висела вниз головой под смех всего строя. Рукопашный бой, где я всё ещё проигрывала. Ночь опустилась на Кадетский Корпус тихо и незаметно. Плац опустел, голоса стихли, и только редкие шаги ночного дозора нарушали тишину. В казармах давно погасили свет, кадеты спали после тяжёлого дня, восстанавливая силы перед новым. Но я не спала. Я стояла на тренировочном полигоне, в самом сердце лесистой зоны для УПМ, совершенно одна. Вокруг — высокие сосны, чёрные на фоне звёздного неба. Воздух был прохладным и пах хвоей. Тихо. Так тихо, что я слышала каждый свой вдох, каждый удар сердца. Я снова и снова пыталась заставить этот чёртов механизм слушаться. Мои пальцы уже дрожали от усталости, но я упрямо нажимала на спуск, посылая тросы вперёд. Крюк впивался в дерево — на этот раз удачно. Я рванулась вперёд, ветер хлестнул по лицу, и на мгновение мне показалось, что я лечу. По-настоящему лечу, как птица. Я закрыла глаза и позволила себе насладиться этим чувством — свободы, полёта, тишины. Как хорошо. Как спокойно. Но мгновение кончилось. Пора было перестраиваться для следующего манёвра, и я, открыв глаза, попыталась выпустить новый крюк. Рука дрогнула, кисть повернулась под неправильным углом, и крюк улетел куда-то в сторону, даже не задев дерева. Меня резко дёрнуло вбок, и я, не успев среагировать, закрутилась на единственном оставшемся тросе. Земля стремительно приблизилась, но в последний момент трос натянулся, и я повисла буквально в метре от земли, беспомощно болтаясь, как марионетка с оборванными нитями. Я тяжело вздохнула. Опять. Снова. Каждый раз, когда я пытаюсь, что-то идёт не так. Этот механизм был слишком тяжёлым для меня — и в прямом, и в переносном смысле. Я была маленькой, хрупкой, и УПМ казалось мне громоздким монстром, который отказывался подчиняться. Я отстегнула трос и рухнула на мягкую землю, поросшую мхом. Села, прислонившись спиной к стволу сосны, и просто закрыла глаза. Я так чертовски устала. От постоянных падений, от насмешек Жана, от того, что все остальные пришли сюда на полгода раньше и уже что-то умели, а я до сих пор чувствовала себя слепым котёнком. — Ты снова здесь, Эста? Слишком уж много времени ты здесь проводишь. Я вздрогнула и обернулась. Из тени деревьев вышел Эрен. Его тёмно-каштановые волосы были растрёпаны, а в зелёных глазах, освещённых тусклым светом луны, читалась та же усталость, что и у меня. Он был одет не в полную форму, а в простую рубашку — видимо, тоже не мог уснуть и вышел на полигон. — Я пытаюсь, чёрт возьми, — пробормотала я, отводя взгляд. — Но это так чертовски сложно. — Я тебя понимаю, — он подошёл ближе и сел рядом, прямо на землю, не заботясь о том, что форма испачкается. — Думаешь, у меня получается лучше? Я вскинула брови и недоверчиво посмотрела на него, пытаясь собрать разбросанные части снаряжения. — Конечно, лучше, Эрен, — сказала я с горькой усмешкой. — Ты хотя бы раз падаешь за тренировку. А я... я каждый раз. Каждый чёртов раз. Я падаю, врезаюсь, закручиваюсь. Я самая слабая здесь. — Ты самая упрямая здесь, — возразил он, глядя мне прямо в глаза. — Самая упрямая из всех, кого я знаю. И это не слабость. Я промолчала, не зная, что на это ответить. Мы сидели в тишине, и я чувствовала, как внутри что-то отпускает — медленно, нехотя. Он не жалел меня. Не пытался утешить пустыми словами. Он просто был рядом. И этого было достаточно. Потом он вдруг поднялся и протянул мне руку. — Давай, — сказал он. — Попробуем вместе. Я покажу тебе пару приёмов, которые сам недавно освоил. — Сейчас? — я оглядела темный лес. — Ночью? — А что, есть другие дела? — он усмехнулся. Я приняла его руку и встала. Мы снова пристегнули снаряжение, и Эрен начал объяснять — медленно, терпеливо, иногда путаясь в словах, но с той заразительной решимостью, которая всегда горела в его глазах. — Вот здесь, видишь? Если держать кисть под этим углом, то трос идёт ровнее. Я сам только недавно понял. — Серьёзно? — я попробовала, и действительно вышло чуть лучше. — Ты смотри, нас теперь двое таких неумех. — Тихо вы, — раздался третий голос из темноты. Мы оба обернулись. Армин, закутанный в форменную куртку, стоял у края полигона и смотрел на нас с тёплой улыбкой. — Весь корпус перебудите. — А ты чего не спишь? — удивился Эрен. — Услышал, как вы тут грохочете, — Армин подошёл ближе. — Решил посмотреть, не убил ли кто кого. — Пока нет, — я усмехнулась. — Но всё впереди. Армин сел на траву неподалёку и, как всегда, начал давать советы — тихие, точные, продуманные. — Эста, ты слишком сильно сжимаешь рукоятки перед поворотом, — сказал он. — От этого пальцы немеют, и ты теряешь контроль. Попробуй расслаблять кисть за секунду до манёвра. — Откуда ты всё это знаешь? — спросила я. — Читал, — он смущённо улыбнулся. — И наблюдал за Микасой. Она делает именно так. Мы тренировались ещё около часа. Эрен показывал, я пыталась повторять, Армин комментировал со стороны и иногда сам пробовал встать и пройти простой манёвр. У него получалось не лучше моего — его тело было слишком слабым для этого, — но он не сдавался. И это вдохновляло больше всего. Когда луна уже начала клониться к горизонту, мы наконец собрали снаряжение и поплелись обратно в казармы. Я была вымотана до предела, но внутри, впервые за долгое время, горел тёплый огонёк.