Без права на любовь

❗847 год. Два года после падения стены Мария.❗ Солнце только начинало подниматься над стеной Роза, окрашивая небо в бледно-розовые, почти прозрачные тона. Утренний свет лился в высокое окно, проходя сквозь тонкие занавески, и падал на пол широкими золотыми полосами. В комнате пахло чистым деревом, сушёными травами и ещё чем-то едва уловимым — духами, которые она так и не привыкла использовать. Селеста проснулась от того же сна, что и всегда. Крики. Грохот. Земля, уходящая из-под ног. Оранжевое зарево, пожирающее горизонт. Лицо Мины — бледное, безжизненное, с закрытыми глазами. Мамин передник в крови. Папин молот на обломках. И рука Леви — грубая, сильная, единственное, что держало её в этом аду и не давало упасть. Она открыла глаза и уставилась в потолок. Высокий, чистый, белый. С лепниной по углам. Совсем не тот потолок, что был в их старом доме над лавкой старьёвщика — низкий, с протекающими балками и облупившейся штукатуркой. Здесь всё было иначе. Чужая комната. Чужая кровать — широкая, мягкая, с чистым бельём, пахнущим лавандой. Чужой дом. Чужая жизнь. Селеста села, свесив босые ноги на пол, и провела ладонями по лицу. Снова этот сон. Снова эти лица. Снова этот ужас. Два года прошло, а он всё возвращался. Почти каждую ночь. Иногда ему удавалось застать её врасплох, иногда она просыпалась до того, как титанья пасть смыкалась над головой. Но легче не становилось. Никогда не становилось. Она встала и босиком прошлёпала по прохладному деревянному полу в ванную комнату — ещё одно чудо, к которому она так и не смогла привыкнуть. Собственная ванна. Горячая вода. Зеркало в полный рост. Она повернула кран, и вода с шумом хлынула в белую фаянсовую раковину. Пар быстро заполнил комнату, запотевая зеркало, размывая отражение. Она не хотела смотреть на себя. Никогда не хотела. Но всё-таки глянула — сквозь запотевшее стекло, сквозь туман. Из отражения на неё смотрела девушка, которую она едва узнавала. Светло-каштановые волосы, густые и длинные, теперь спускались ниже плеч — они стали темнее, чем в детстве, и рыжий отлив, что когда-то вспыхивал на солнце, теперь был едва заметен, лишь в глубине прядей таился тёплым отблеском. Черты лица, когда-то по-детски мягкие и округлые, заострились. Скулы стали резче, подбородок — твёрже, а в глазах, некогда полных жизни и любопытства, теперь читалась лишь усталая, приглушённая боль. Под ними залегли тонкие тени — следы бессонных ночей и кошмаров, которые не лечились временем. Ростом она почти не изменилась. Едва ли метр шестьдесят — маленькая, хрупкая, с узкими плечами и тонкими запястьями. Она давно смирилась с тем, что выше уже не станет. В этом было что-то почти символическое — будто она навсегда застыла где-то там, в свои двенадцать, когда мир рухнул, и больше не могла расти. Она потянулась к шкафу и достала платье — одно из тех, что принесли ей Эвергрины в первые недели после удочерения. Светло-серое, из мягкой, но плотной ткани, с длинными рукавами и скромным вырезом. Простое, без лишних украшений, без кружев и оборок — она сама настояла на этом. Никакой роскоши. Никаких излишеств. Только то, что необходимо. Но даже это платье, простое по меркам знати, было в сто раз дороже всего, что она носила в Шиганшине. Ткань мягко скользнула по плечам, и Селеста замерла, глядя на себя в зеркало. Чужая. Совершенно чужая. Куда делась та девочка, что бегала по пыльным улицам с подоткнутым подолом и стоптанными башмаками? Та, что помогала матери на кухне, таскала корзины на рынке и пересчитывала медяки в лавке старой Марты? Та, что смеялась с Миной, спорила с Тео, и, замирая от страха, оставляла хлеб на старом матрасе в тёмном переулке? Где она? Что с ней стало? Два года. Два года назад стена Мария пала. Её дом был разрушен. Её семья исчезла — мама Тереза, папа Карл, их маленькая квартира над лавкой старьёвщика, их бедная, трудная, но такая родная жизнь. Мина умерла у неё на глазах, её голубое платье пропиталось кровью, а косы разметались по грязным булыжникам. Тео пропал — она не знала, выжил ли он, успел ли добежать до барж, или остался там, среди руин, сжимая в руке тот самый компас, что она подарила ему на день рождения. И Леви — Леви тоже исчез. Не сразу. Какое-то время они ещё держались вместе — двое чужих детей, выживших в аду, деливших одно одеяло у подножия стены Роза. Но однажды, спустя несколько недель после падения стены, он просто ушёл. Не попрощался. Сказал что-то про то, что так будет лучше, и растворился в толпе беженцев. Она не видела его с тех пор. Не знала, жив ли он. Хотя где-то глубоко внутри верила, что он выживет. Он всегда выживал. А потом появились они. Эвергрины. Богатая, знатная семья, приближённая к королевскому двору. У них не было детей, но было огромное состояние и желание помочь хотя бы одному ребёнку, потерявшему всё в катастрофе. Они выбрали Селесту. Почему — она не знала до конца. Может, из жалости. Может, из желания сделать доброе дело. Может, потому что её лицо, даже измученное и бледное, показалось им благородным. Они дали ей всё. Крышу над головой. Еду. Одежду. Образование. Они были добры к ней — искренне, по-настоящему добры. И она старалась. Изо всех сил старалась быть благодарной. Старалась улыбаться, когда полагалось улыбаться. Старалась отвечать на вопросы, участвовать в разговорах, делать всё, что от неё ожидали. Она стала тихой, покладистой, вежливой — идеальной приёмной дочерью для знатной семьи. Но каждую ночь, лёжа в мягкой постели, она возвращалась обратно. В тот переулок, где в последний раз видела Мину. На ту баржу, где в последний раз видела берег Шиганшины. К той стене Роза, где в последний раз видела Леви. И каждое утро просыпалась с чувством, что живёт не свою жизнь. Что она — лишь бледная тень той девочки, которая когда-то была настоящей. — Селеста! — донёсся снизу голос. Мягкий, женский. Госпожа Эвергрин звала её на завтрак. Она провела ладонью по запотевшему зеркалу, стирая туман. На секунду её отражение стало чётким — и она увидела саму себя. Настоящую. Не ту, что улыбалась за столом и благодарила за новое платье. А ту, что до сих пор не могла забыть. Ту, что до сих пор помнила запах гари, вкус золы на губах и тяжесть чужой руки, вытащившей её из-под ног толпы. — Я иду! — крикнула она в ответ, и голос прозвучал ровно, спокойно, почти приветливо. Она научилась притворяться. За два года можно научиться чему угодно. Даже жить с пустотой внутри. Она в последний раз взглянула на себя в зеркало и вышла из комнаты. Впереди ждал очередной день — такой же, как вчера. Такой же, как позавчера. Такой же, как все дни за последние два года. День, в котором она будет милой, благодарной и послушной. Но где-то там, глубоко внутри, всё ещё жила другая Селеста. Та, что помнила, как бежать, задыхаясь, через горящий город. Та, что помнила вкус чёрствого хлеба, разделённого на двоих. Та, что помнила холодные серые глаза и чувство, которое не могла объяснить. Она молчала. Пряталась. Ждала. И однажды она проснётся. *********************************** Вечер опустился на особняк Эвергринов мягкими сумерками. В высоких окнах гостиной догорали последние отблески заката, и слуги уже зажгли свечи в тяжёлых серебряных канделябрах. Их свет дрожал на белоснежных скатертях, отражался в хрустальных бокалах и золотил лица собравшихся гостей. Селеста задержалась у зеркала в своей комнате дольше обычного. Сегодня был особенный вечер — отец с самого утра повторял, что на ужин пожалует важный гость, и она должна выглядеть безупречно. «Ты — лицо семьи Эвергрин, — говорил он, поправляя манжеты, — и не смей опозорить нас». Она уже привыкла к этому тону. Холодному, строгому, не терпящему возражений. Платье, выбранное для неё матерью, висело на плечиках — тёмно-синее, из тяжёлого бархата, с длинными рукавами и узким лифом, расшитым серебряной нитью. Слишком богатое. Слишком взрослое. Но она молча надела его, чувствуя, как ткань непривычно холодит кожу. Потом собрала светло-каштановые волосы в низкий аккуратный пучок — не слишком строгий, но и не легкомысленный. Точь-в-точь как учила госпожа Эвергрин. Ни одной выбившейся пряди. Никакой небрежности. Она посмотрела на себя в зеркало. Маленькая, бледная, с заострившимися скулами и тенями под глазами. Чужая. Она была совсем не похожа на ту девочку из Шиганшины, которая бегала по рынку с подоткнутым подолом и пересчитывала медяки. Два года. Два года она жила здесь — в этом доме, в этой семье, в этой роли. А до сих пор чувствовала себя самозванкой. В гостиной уже собрались. Господин Грегор Эвергрин, высокий, сухопарый мужчина с седыми висками и холодными серыми глазами, стоял у камина, заложив руки за спину. Его осанка была безупречной, как и всё в нём. Он носил строгий тёмный костюм и смотрел на мир с тем спокойным превосходством, какое бывает только у людей, которые никогда не знали нужды. Рядом сидела госпожа Ирэн Эвергрин — статная, красивая женщина с тёмными волосами, уложенными в высокую причёску, и любезной, но холодной улыбкой. Она была одета в тёмно-зелёное платье с жемчужным ожерельем и держала в руках веер, которым время от времени обмахивалась, хотя в комнате не было жарко. Чуть поодаль расположились ещё двое гостей: пожилой лорд с военной выправкой, которого Селеста знала как дальнего родственника, и его жена — тихая женщина в сером, всё время молчавшая. — А, вот и ты, Эста, — голос Грегора прозвучал громко, почти торжественно. — Мы долго тебя ждали. Познакомься, капитан Эрвин Смит. Она подняла глаза. У окна, чуть в стороне от остальных, стоял мужчина. Высокий — настолько, что ей пришлось задрать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Широкие плечи, прямая спина, безупречная военная выправка. Светлые, почти золотистые волосы были аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий лоб и чёткую линию бровей. Голубые глаза — яркие, ясные, проницательные — смотрели на неё с интересом, но без назойливости. В них читались ум, опыт, спокойная уверенность человека, который знает цену слову и не бросает речей на ветер. На нём была форма Разведкорпуса: тёмно-зелёный плащ с эмблемой — Крылья Свободы, серебристо-серые перекрещенные крылья на фоне щита. Простая, строгая, но вызывающая невольное уважение. Таким она и представляла тех, кто сражался за стенами. Тем, кем хотела стать сама. Селеста вдруг остро почувствовала, насколько она мала и незначительна рядом с ним. Едва доставала ему до плеча. Маленькая, никчёмная девочка в богатом платье, которое ей не принадлежало. — Здравствуйте, — тихо сказала она и, как учила госпожа Эвергрин, протянула руку. Эрвин Смит склонился — легко, без тени снисходительности — и коснулся губами её пальцев. Жест вышел простым, естественным, но от этого она всё равно смутилась и почувствовала, как к щекам приливает тепло. — Для меня честь, — произнёс он, и голос его оказался низким, глубоким, обволакивающим. В нём слышалась доброта, но не нарочитая, а та, что идёт изнутри. — Прошу за стол, — распорядился господин Эвергрин, и все двинулись к накрытому столу. Ужин проходил чинно и размеренно. Слуги бесшумно меняли блюда, разливали вино. Селеста сидела почти не двигаясь, уставившись в тарелку, и делала вид, что еда ей интересна. На самом деле она не слышала ни вкуса, ни запаха. Она слушала разговор. — Вы же знаете, капитан, — говорил Грегор, нарезая мясо точными, выверенными движениями, — мы крайне обеспокоены ситуацией. Наши налоги, наши ресурсы — всё идёт на поддержку военных. Но результатов, признаться, мы не видим. — Мы делаем всё возможное, — ответил Эрвин ровно, без тени оправдания. — Но, как вы знаете, постоянно не хватает людей. Слишком много погибает. — И почему же? — в голосе госпожи Эвергрин прозвучала холодная нотка. — Разве вы не должны их обучать? Разве не на это идут средства? — Мы обучаем, — Эрвин отложил приборы и посмотрел на неё прямо, без вызова, но и без робости. — Однако титаны становятся всё агрессивнее. Каждая вылазка за стены — это бой, к которому невозможно подготовить заранее. Мы теряем людей быстрее, чем успеваем набирать новых. Нам нужны не просто солдаты — нам нужны добровольцы. Те, кто идёт в Разведкорпус осознанно. С желанием. Селеста замерла, не донеся вилку до рта. — С желанием, — усмехнулся пожилой лорд, родственник семьи. — Да кто же пойдёт на верную смерть по собственному желанию? — Те, кому есть за что бороться, — спокойно ответил Эрвин. В гостиной повисла короткая тишина. Селеста подняла глаза от тарелки и впервые за вечер посмотрела на Эрвина по-настоящему. Он говорил о смерти так просто. Так спокойно. Без пафоса и без страха. И она вдруг поняла — поняла сердцем, — что этот человек был там. За стенами. Он видел то же, что видела она в тот день. И он продолжал сражаться. — В любом случае, — прервал молчание Грегор, — мы надеемся, что Разведкорпус справится с возложенной на него задачей. Наше положение обязывает нас заботиться о безопасности человечества. Не так ли? — Именно так, — согласился Эрвин и снова взялся за приборы. Он был сдержан. Умён. Грамотен. За весь вечер он ни разу не повысил голоса, ни разу не позволил себе лишнего жеста. Но в его словах, в его взгляде, в том, как он держался за столом, чувствовалась какая-то особая сила. Та самая, что бывает лишь у тех, кто видел смерть и не сломался. Та самая, о которой Селеста грезила все эти два года. Она опустила глаза обратно в тарелку, но сердце колотилось так громко, что ей казалось — его слышит весь стол. Разведкорпус. Это был он. Тот самый. И она сидела с его капитаном за одним столом. Ужин продолжался, но мысли Селесты были уже далеко. Она больше не ковырялась в еде — она слушала. Жадно. Каждое слово. И где-то глубоко внутри, там, где ещё теплилась та самая девочка из Шиганшины, разгорался огонь. Тот самый, что звал её вперёд. К свободе. К мести. К истине. Она ещё не знала, что этот вечер изменит всё. ******************************* ❗месяц спустя❗ Вечер опустился на особняк мягкими сумерками. В кабинете, расположенном в дальнем крыле дома, горели свечи, отбрасывая на стены дрожащие тени. Здесь, среди высоких книжных шкафов и массивной дубовой мебели, пахло старой бумагой, деревом и тонким ароматом чая, который слуги приносили каждый вечер. Это была их с Эрвином традиция — час, а то и два, проведённые за книгами. Селеста сидела за столом, склонившись над листом бумаги. Светло-каштановые волосы, собранные в небрежный пучок, выбились несколькими прядями у висков. Она хмурилась, водя пером по строчкам, и выводила буквы — одну за другой, старательно, но всё ещё неровно. За эти два года её мало чему научили: Эвергрины больше заботились о её внешнем виде и манерах, чем об образовании. Считали, что дочери знатного рода ни к чему глубокие знания — достаточно уметь поддержать светскую беседу. Но Эрвин думал иначе. — Почти правильно, — произнёс он, заглядывая в листок через её плечо. Его голос, низкий и спокойный, звучал ободряюще. — Вот здесь, видишь, буква «р» — она у тебя прыгает. Попробуй вести линию ровнее. — Я стараюсь, — выдохнула она, сжимая перо до побелевших костяшек. — Но они всё равно кривые. — Ничего. Всё придёт с практикой. Эрвин отошёл к окну и встал, скрестив руки на груди. За окном темнело. Вдалеке, над стеной Роза, зажигались первые звёзды. Он был одет не в форму, а в простую рубашку — без плаща, без нашивок, — но даже в этой домашней одежде от него веяло силой. Спокойной, уверенной, несокрушимой. Селеста отложила перо и посмотрела на него. За этот месяц она многое узнала о капитане Разведкорпуса. Он был не просто умным — он был мудрым. Не просто добрым — он был заботливым. С ним было легко молчать и легко говорить. Он никогда не смеялся над её ошибками, никогда не упрекал в незнании. Он объяснял, показывал, терпеливо и спокойно, даже когда у неё не получалось в десятый раз подряд. Иногда они болтали о пустяках, иногда обсуждали книги, которые она с трудом, но всё же читала. Иногда просто сидели в тишине, и эта тишина была уютной, как старый плед. Но сейчас тишина была другой. Наполненной. — Эрвин, — тихо позвала она. — М? — Я хочу в Разведкорпус. Он не обернулся. Только плечи чуть напряглись, а голова склонилась ниже. Молчание длилось долго — так долго, что Селеста начала жалеть о сказанном. — Ты же понимаешь, что тебе ещё рано, — наконец произнёс он, всё ещё не поворачиваясь. — Почему? — в её голосе прозвучала упрямая нота. — Потому что тебе четырнадцать. — Почти пятнадцать. — Даже пятнадцать — это слишком мало, — он наконец обернулся и посмотрел на неё. Его голубые глаза были серьёзны, но в них читалась не строгость — скорее, тревога. — Разведкорпус — это не игра, Селеста. Там погибают. Каждый день. Ты же знаешь это лучше других. — Именно поэтому я и хочу! — она вскочила со стула, и её голос дрогнул от подступивших эмоций. — Я видела это, Эрвин. Я видела, как титаны убивали людей. Как они растерзали мою подругу. Как рухнула стена. Я потеряла всё — маму, папу, дом, друзей. Всё, что у меня было. И я просто сижу здесь, в этом роскошном доме, и притворяюсь, что всё хорошо! Но это не так! Он молчал, давая ей выговориться. — Я хочу отомстить, — продолжала она тише, но с той же яростью, что клокотала внутри. — За Мину. За родителей. За Тео, если он погиб. Я не могу просто сидеть и ждать. Я должна что-то сделать. Эрвин медленно подошёл к ней и опустил руки ей на плечи. Тяжёлые. Тёплые. Успокаивающие. Она вздрогнула от неожиданности, но не отстранилась. — Селеста, — сказал он, и в его голосе прозвучала та глубокая, искренняя забота, которую она так редко слышала от кого-либо после смерти родителей. — Я знаю, что тебе больно. Я знаю, что ты хочешь справедливости. Но не позволяй чувству мести поглотить тебя. — Но... — Послушай меня, — перебил он мягко, но твёрдо. — Месть — это огонь, который сжигает изнутри. Если ты пойдёшь в Разведкорпус только ради мести, она уничтожит тебя раньше, чем первый титан. Ты должна понять: наша цель — не убивать врагов. Наша цель — защищать людей. Понимаешь разницу? Она опустила глаза, кусая губы. Понимала. Но это не меняло того, что она чувствовала. — Я смогу уговорить родителей, — прошептала она. — Со временем. Я что-нибудь придумаю. Совру, если надо. Эрвин тихо рассмеялся — не насмешливо, а скорее устало. — Ты слишком мала для всего этого, Эста. Правда. Даже если бы тебе было шестнадцать — родители не отпустят тебя. Ты — наследница знатного рода. Одно неверное решение, и твоя жизнь, твоё имя, всё окажется под угрозой. — Мне всё равно, — упрямо повторила она. — Вот именно — всё равно, — он чуть сжал её плечи, заставляя поднять голову. — Именно поэтому я и говорю: рано. Ты сейчас готова на всё, потому что терять нечего. Но пройдёт время, ты вырастешь, и, возможно, поймёшь, что у тебя есть ради чего жить. Не ради мести. Ради жизни. — Я не хочу ждать! — она вырвалась из его рук и отвернулась к окну. Плечи её дрожали. — Ты не понимаешь, каково это. Сидеть здесь. Делать вид, что всё хорошо. Когда на самом деле... — Я понимаю, — произнёс он тихо. Она замерла. В его голосе прозвучало что-то, чего она раньше не слышала. Что-то личное. — Я потерял многих, — сказал Эрвин, глядя в темноту за окном. — Друзей. Товарищей. Людей, которых вёл за собой и не смог уберечь. Я знаю, что такое чувство, когда кажется, что весь мир рухнул и ничего уже не исправить. Но поверь мне: время лечит. Не всё. Не до конца. Но лечит. И однажды ты поймёшь, что месть — не единственный путь. Селеста стояла к нему спиной, чувствуя, как в горле встаёт ком. Ей хотелось возразить, но она не могла. Потому что он был прав. Потому что он говорил с ней не как с ребёнком, а как с равной. И от этого становилось только больнее. — Я просто не могу больше так, — прошептала она. — Я не могу больше притворяться. — И не надо, — ответил Эрвин. — Не притворяйся. Но и не бросайся в пропасть с головой. Если ты действительно хочешь в Разведкорпус — подожди пару лет. Подрасти. Окрепни. Научись тому, что я тебе даю. А там — кто знает. — Правда? — она обернулась, и в её глазах блеснула надежда. — Правда, — кивнул он. — Но не сейчас. И не ради мести. Обещай мне подумать об этом. Она не ответила. Только вытерла рукавом повлажневшие глаза и опустилась обратно за стол. Взяла перо. Посмотрела на недописанную строчку. — Ладно, — тихо сказала она. — Я подумаю. Эрвин подошёл и сел напротив, закинув ногу на ногу. В его глазах всё ещё читалась тревога, но он улыбнулся — мягко, уголками губ. — Вот и славно. А теперь — покажи, как ты пишешь букву «р». Она слабо улыбнулась в ответ и склонилась над листом. Перо заскрипело по бумаге. Свечи дрогнули от сквозняка. А в душе у Селесты, где клокотала ярость и боль, появилось что-то новое. Маленькое, хрупкое, но живое. Что-то, похожее на надежду. На то, что однажды она всё-таки наденет зелёный плащ с Крыльями Свободы. И отомстит. Или, может быть, защитит. ************************************ ❗три месяца спустя❗ Прошло чуть больше трёх месяцев с тех пор, как капитан Эрвин Смит поселился в особняке Эвергринов. Военные дела, связанные с размещением гарнизона и укреплением обороны округа Роза, затянулись, и его временное пристанище стало почти постоянным. Господин Грегор Эвергрин был только рад: иметь такого постояльца — честь для дома, а госпожа Ирэн тонко, но настойчиво намекала, что капитан — прекрасная партия для их приёмной дочери. Селеста этих намёков не замечала — или делала вид, что не замечает. Для неё эти месяцы стали самыми живыми за последние два года. Эрвин занимался с ней почти каждый день. Он учил её не только читать и писать — он занимался с ней тем, что сам называл «основами». Основы географии: карты, расстояния, расположение стен, маршруты Разведкорпуса. Основы тактики: как титаны атакуют, как от них уходить, как работать в команде. Основы боя: он вырезал ей две деревянные палки, заменяющие клинки, и показывал базовые стойки, выпады, повороты корпуса. Это было забавно. Даже смешно. Она, маленькая и хрупкая, с деревянными «клинками» в руках, пыталась повторить за ним движения, а он стоял рядом и поправлял её локти, плечи, запястья. Иногда она спотыкалась, иногда замахивалась слишком сильно и чуть не падала. Тогда он ловил её за плечо, и они оба смеялись — тихо, чтобы не разбудить дом. — Ты дерёшься, как пьяный воробей, — говорил он, и в его голубых глазах плясали тёплые искры. — Зато я маленькая и незаметная, — отвечала она, задыхаясь от усилий. — Меня ни один титан не найдёт. — Ну да, ну да. Особенно когда ты падаешь с таким грохотом. Она замахивалась на него палкой, он уворачивался, и урок продолжался. Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Селеста понимала это. Эрвин не мог остаться здесь навсегда. У него были обязанности, экспедиции, отряд. Рано или поздно его призовут обратно. И она знала — этот день настанет. Знала и боялась его. Следующие два часа пролетели незаметно. Эрвин показывал ей карты, рисовал схемы на грифельной доске, объяснял основы тактики, а она слушала, затаив дыхание, и ловила каждое его слово. Иногда он поднимался, чтобы поправить её руку, когда она училась чертить маршруты, и его пальцы ложились поверх её — легко, осторожно, почти невесомо. Каждый раз от этого прикосновения по её коже пробегали мурашки. Она замечала, как он смотрит на неё. Украдкой. Когда думает, что она увлечена книгой или картой. Его голубые глаза теплели, и в них появлялось что-то, чего Селеста не видела ни у кого другого. Забота. Привязанность. Может быть, даже нежность, которую он сам не осознавал до конца. И она смотрела на него. Высокий, широкоплечий, с золотистыми волосами, которые вечно падали на лоб, когда он забывал их зачесать. У него была привычка хмуриться во время чтения и машинально потирать переносицу, когда что-то не ладилось. Иногда он ловил её взгляд и приподнимал бровь: «Что?» — а она лишь качала головой и отводила глаза, пряча улыбку. Ближе к полуночи, когда свечи почти догорели, Эрвин поднялся, чтобы проститься. Кабинет погрузился в уютный, дрожащий полумрак. Он остановился в дверях и обернулся. — Спокойной ночи, Эста, — сказал он. — Спокойной ночи... — она запнулась, и вдруг с губ сорвалось то, чего она не планировала: — Эрвин. Я рада, что ты здесь. Не знаю, что бы я делала без тебя. Он замер. Его лицо, полускрытое тенями, казалось мягче и моложе, чем обычно. Он ничего не ответил, только посмотрел на неё так, словно хотел что-то сказать, но не решился. А потом улыбнулся — не привычной вежливой улыбкой, а другой, личной, тёплой, — и кивнул. — Я никуда не уйду, — произнёс он. — Пока ты здесь — я тоже. За тихо притворённой дверью стихли его шаги. Селеста осталась одна. Она сидела в темноте, сжимая в ладонях остывшую чашку, и чувствовала, как где-то глубоко внутри, в самой тёмной и холодной глубине её сердца, что-то шевельнулось. Что-то крошечное, робкое, но живое. Она давно жила местью. Её сердце умерло, разбилось и склеилось заново — но неправильно, криво, оставив шрамы. Она потеряла всё, что любила, и не хотела больше ничего обретать. Но, кажется, Эрвин Смит сам, без спроса, потихоньку врастал в её жизнь. И становился тем, кого она не могла — и не хотела потерять . *************************************** Вечерний ужин в особняке Эвергринов всегда был церемонией. Не просто трапезой — ритуалом. Слуги в тёмной, расшитой серебром униформе двигались вдоль длинного дубового стола бесшумно, как тени: расставляли серебряные блюда с запечённой дичью, поправляли салфетки, подливали густое красное вино в хрустальные бокалы. Тяжёлые канделябры, отягощённые дюжиной свечей, отбрасывали на белоснежную скатерть мягкий, дрожащий свет; их пламя колыхалось от малейшего сквозняка, и тени на стенах жили своей собственной, призрачной жизнью. В камине, сложенном из дикого камня, потрескивали дрова. За высокими стрельчатыми окнами уже сгустилась ночь — такая тёмная, какие бывают только в округе Роза, когда луна прячется за тучами. Пахло жареным мясом, карамелизированным луком, свежей выпечкой и тонким ароматом специй: розмарина, тимьяна, шалфея. Ароматы смешивались, создавая ощущение тепла и изобилия, к которому Селеста так и не смогла привыкнуть. Она сидела на своём обычном месте — между матерью и дальним краем стола. Перед ней стояла нетронутая тарелка: кусок запечённой куропатки с хрустящей золотистой корочкой, запечённые овощи, ломтик свежего хлеба, истекающий маслом. Есть не хотелось. Аппетита не было уже давно — с тех самых пор, как она потеряла всё. Она ковырялась вилкой в еде скорее для виду, машинально отделяя мясо от кости, и украдкой поглядывала на отца, который, как всегда, завладел разговором. Грегор Эвергрин сидел во главе стола — идеально прямой, в безупречном тёмно-сером костюме с серебряными запонками. Его седые виски блестели в свете свечей. Рядом, по правую руку, сидела госпожа Ирэн — статная, величественная, в тёмно-зелёном платье с глухим воротом, расшитым жемчугом. Она редко улыбалась, но ещё реже хмурилась; её лицо всегда было маской светской невозмутимости. Эрвин Смит сидел напротив Селесты. Не в форме — сегодня он был в простой, но дорогой рубахе тёмно-синего цвета, — но даже в этой гражданской одежде от него веяло военной выправкой. Широкие плечи, прямая спина, спокойные, уверенные движения. Его золотистые волосы были зачёсаны назад и чуть влажно блестели — видимо, он только что умылся после тренировки. — Я согласен дать финансирование, — говорил Грегор, разрезая мясо точными, выверенными движениями. — Новое орудие, припасы, снаряжение — всё, что нужно. Но я хочу видеть отчётность. Чёткую и своевременную. Никаких «потерянных» ящиков и пропавших без вести поставок. Вы понимаете меня, капитан? — Вполне, — спокойно ответил Эрвин. Его голос звучал ровно, но в нём слышалась та особая сталь, которая появлялась, когда речь заходила о деле. — Я лично прослежу за этим. — Вот и славно, — кивнул Грегор и отпил вина. — Мы вкладываем в Разведкорпус немалые средства. И мне, признаться, хотелось бы знать, что они идут на что-то стоящее. — Идут, — коротко ответил Эрвин. Госпожа Ирэн, изящно промокнув губы салфеткой, добавила: — Я надеюсь, капитан, что эти новые орудия действительно помогут. Мы столько слышим о потерях, что иногда кажется — всё это напрасно. — Не напрасно, — мягко, но твёрдо возразил Эрвин. — Каждая вылазка приносит данные. Каждая потеря учит нас чему-то. Без этого мы бы до сих пор ничего не знали о титанах. — Данные, — вздохнула Ирэн. — Это всё, конечно, хорошо. Но живые солдаты были бы лучше. Эрвин чуть склонил голову, признавая её правоту, но ничего не ответил. Перед Селестой возник слуга. Молодой, светловолосый, в тёмной ливрее, он бесшумно поставил перед ней чашку с дымящимся чаем и маленькую фарфоровую тарелочку с десертом: слоёное пирожное с заварным кремом, присыпанное сахарной пудрой. От него исходил тонкий аромат ванили и корицы. — Благодарю, — сказала она едва слышно, поднимая глаза на слугу. Тот коротко кивнул и растворился в тенях. Разговор за столом тёк дальше — о поставках, о налогах, о политике. Селеста слушала вполуха, уставившись в тарелку и погрузившись в собственные мысли. Ей было скучно. Невыносимо скучно. Каждый такой ужин был для неё пыткой: сидеть неподвижно, улыбаться, когда нужно, молчать, когда не спрашивают. Она снова и снова думала о тренировках, о картах, о том, что ждёт её за этими стенами. И о мести. О той, что грела её сердце изнутри. Грегор тем временем сменил тему. Подозвав слугу, чтобы тот подлил ему вина, он обратился к Эрвину: — И всё же, капитан, — Грегор Эвергрин промокнул губы салфеткой и откинулся на спинку стула, — расскажите о своих людях. Я слышал, у вас в отряде есть действительно талантливые бойцы. Молодые, сильные. Неужели правда, что кто-то из них способен в одиночку справиться с титаном? Эрвин отложил приборы. Его голубые глаза, обычно спокойные и ясные, на мгновение затуманились — он словно подбирал слова. — У меня в отряде много талантливых воинов, — начал он неспешно. — Есть те, кто превосходит остальных в скорости. Есть прирождённые тактики. Есть те, чья выносливость поражает даже меня. Каждый из них прошёл свой путь, и я горжусь тем, что могу называть их своими людьми. — Но... — Грегор прищурился, чувствуя, что капитан чего-то недоговаривает, — есть ведь кто-то, кого вы выделяете особенно? Эрвин выдержал паузу. Пламя свечей дрогнуло, и тени на его лице задвигались. Было видно, что этот разговор даётся ему с трудом — не потому, что ему было что скрывать, а потому, что он знал: имя, которое он сейчас произнесёт, вызовет совсем не ту реакцию, какую он хотел бы. — Есть, — признал он наконец. — Один. Самый сложный. Самый талантливый. И самый... трудный в обращении. Он пришёл ко мне всего лишь два года назад. И то — это было, скажем так, не совсем стандартно. Ирэн, сидевшая во главе стола, подняла бровь. — Не совсем стандартно? Что вы имеете в виду? Эрвин побарабанил пальцами по столу, явно подбирая слова. — Он попал в Разведкорпус не через обычный набор. Его... скажем так, пришлось вытаскивать. Из очень дурной компании. И из очень дурного места. Поначалу он не хотел иметь с нами ничего общего. Да и с дисциплиной у него были серьёзные проблемы. — И кто же этот трудный уникум? — поинтересовался Грегор, подавшись вперёд. Эрвин отпил из бокала и произнёс — ровно, спокойно, но с какой-то едва уловимой теплотой, которую Селеста расслышала сразу: — Это Леви. Леви Аккерман. Ложечка, которую Селеста машинально вертела в пальцах, замерла. Она подняла глаза — медленно, словно во сне. Леви. Он сказал — Леви. Её Леви. Тот самый, которого она не видела два года и которого оплакивала почти как мёртвого. Он жив. Он здесь. Он в Разведкорпусе. — Аккерман? — Грегор нахмурился, и на его лице отразилось узнавание — нехорошее, брезгливое. — Постойте. Это тот самый мальчишка из Подземного города? О котором столько говорили? — Именно, — кивнул Эрвин, не отводя взгляда. Грегор отложил салфетку и покачал головой с таким выражением, словно ему предложили отведать прокисшего вина. — Капитан, вы меня удивляете. Подземный город — это сборище отбросов. Воры, убийцы, мошенники. Дикие звери, а не люди. Я не питаю иллюзий насчёт этих... существ. Они чужие. Они не способны к дисциплине и порядку. Вы серьёзно взяли такого в свой отряд? Селеста стиснула зубы так, что они скрипнули. Кровь бросилась в лицо. Ей хотелось крикнуть — прямо через стол, громко, зло: «Вы ничего о нём не знаете! Вы не видели того, что видела я!» Но она сдержалась. Только пальцы её, лежащие на коленях, сжались в кулаки до побелевших костяшек. Эрвин ответил прежде, чем она успела что-то сказать. Его голос был всё таким же спокойным, но теперь в нём прорезалась сталь. — Я понимаю ваши предубеждения, господин Эвергрин. Они широко распространены. Но смею вас заверить — Леви Аккерман уже доказал, что происхождение не определяет человека. Ему сейчас девятнадцать. Да, он молод. Да, он немного... резок. Возможно, даже груб. Его характер оставляет желать лучшего, и я не стану этого отрицать. Он замолчал на мгновение, и Селеста видела, как его пальцы чуть сильнее сжали ножку бокала. — Он не умеет говорить красиво. Не умеет улыбаться, когда нужно. Не умеет подчиняться слепо — он всегда задаёт вопросы и всегда имеет своё мнение. Но в бою... — Эрвин поднял глаза на Грегора, — в бою ему нет равных. Его реакция, его координация, его хладнокровие перед лицом смертельной опасности — это то, что нельзя натренировать. С этим рождаются. И я убеждён: если кто-то и способен изменить расклад сил в нашей борьбе с титанами, то это такие люди, как он. — Девятнадцать лет, — хмыкнул Грегор. — Слишком мал для настоящего воина. — Возраст — не показатель качества, — твёрдо возразил Эрвин. — Опыт — да. А опыт у него такой, какого не даст ни одна тренировка. Он выживал там, где взрослые мужчины ломались. Он прошёл через то, что большинство из нас даже представить не может. И он всё ещё здесь. Всё ещё сражается. Это дорогого стоит. Ирэн, до сих пор молчавшая, качнула головой и заметила холодно: — Мне всё равно не нравится эта история. Вы рискуете, капитан. — Возможно, — согласился Эрвин. — Но я верю в этого человека. И я редко ошибаюсь в людях. За столом повисла тишина. Грегор задумчиво крутил бокал в пальцах, на его лице читалось сомнение. Ирэн поджала губы. Слуги, застыв у стен, не смели шелохнуться. А Селеста смотрела на Эрвина и чувствовала, как в груди что-то переворачивается. Он защищал его. Так же, как когда-то защищал её. Он говорил о Леви с уважением, с гордостью, с теплотой, которую, возможно, сам до конца не осознавал. И от этого к глазам подступали слёзы — слёзы облегчения, благодарности, чего-то ещё. Она опустила взгляд в тарелку и прошептала едва слышно, так, что никто не расслышал: — Леви... Он жив. Он здесь. Он смог.