Без права на любовь

❗Год 845.— лагерь беженцев у подножия стены Роза❗ Грохот. Крики. Земля, уходящая из-под ног. Оранжевое зарево, пожирающее горизонт. Титаны — огромные, безобразные, с пустыми глазами и жуткими улыбками — шли сквозь город, как боги смерти. И среди всего этого ада — маленькая, перепуганная девочка, которая бежала, сама не зная куда, и рука — грубая, сильная, — которая тащила её вперёд. Рука Леви. Они спаслись. Баржа. Канал. Лагерь беженцев у подножия стены Роза. А потом — приют. Это было старое, обветшалое здание на окраине временного лагеря — бывший склад, переоборудованный под ночлежку для потерявших родителей детей. Крыша протекала в нескольких местах, и во время дождя по углам расставляли ржавые вёдра, в которые с мерным стуком капала вода. Оконные проёмы были забиты старыми досками, сквозь щели которых по ночам задувал холодный осенний ветер. На полу лежали тонкие, набитые соломой тюфяки, расставленные ровными рядами, — по двадцать коек в каждой комнате. Пахло сыростью, карболкой, подгоревшей кашей и ещё чем-то кислым, похожим на запах немытых тел и старой одежды. Днём здесь стоял непрерывный гул: дети плакали, спорили, звали родителей. Младенцы надрывались в хриплом крике, и никто не мог их успокоить. Старшие мальчишки сбивались в стайки, делили территорию, выясняли, кто сильнее. Девочки жались к стенам и боялись поднять глаза. Ночью было тише, но иногда тишину разрывал чей-то крик — кому-то снова приснился титан. Селесте было одиннадцать.Маленькая, напуганная, она не знала, куда себя деть. Её светло-каштановые волосы, спутанные и грязные, висели сосульками вдоль бледных щёк. Платье было порвано на плече и в подоле, на руках — ссадины, на коленях — синяки. Внутри — сплошная, гулкая пустота. Она потеряла всё. Маму. Папу. Мину. Дом. Всю свою жизнь. И теперь бродила по этому приюту, как неприкаянная душа, не зная, что делать, куда идти, зачем вообще просыпаться по утрам. Она боялась. Каждую минуту. Каждую ночь, когда за окнами выл ветер и скрипели старые доски, ей казалось, что титаны снова рядом. Что земля снова дрогнет и всё повторится. Но она не плакала. Не было смысла. Слёзы кончились где-то там, на барже, когда она в последний раз смотрела на горящий берег. Теперь внутри была только пустота — и слабая, угасающая надежда, что хотя бы кто-то из её близких выжил. Леви было шестнадцать. Он не боялся — во всяком случае, не показывал. Он сразу, в первый же час, осмотрел помещение, оценил обстановку и занял стратегически выгодную позицию — в углу, у самой печки, спиной к стене, лицом ко входу. Отсюда он видел всех, кто заходил и выходил. И все видели его. — Ещё раз подойдёшь сюда, — сказал он какому-то пацану, который попытался стянуть его одеяло в первую же ночь, — и я тебе нос сломаю. Понял? Парень отошёл. Леви стал негласным стражем этого места. Все быстро поняли: с ним лучше не связываться. Он был груб, резок, говорил мало, но веско, а если кто-то переходил ему дорогу — бил. Коротко, жёстко, без предупреждения. В первый же день он уложил на пол двоих старших мальчишек, которые попытались проверить новенького на прочность. После этого его боялись. Уважали. Держались подальше. А Селеста — она таскалась за ним. Сама не знала почему. Может, потому что он был единственным, кого она знала. Единственным, кто напоминал о той, прошлой жизни. Единственным, кто там, в аду, держал её за руку. Ей казалось: если она отпустит его сейчас, то просто исчезнет, растворится в этом море чужих детей. — Чего тебе опять? — рявкнул Леви, обнаружив её у своей койки в первый же день. — У тебя своего места нет? Она сжалась и ничего не ответила, просто отошла на шаг, но не ушла. Он демонстративно отвернулся и накрылся одеялом. На следующий день она снова села неподалёку, у стены, пока он чистил нож — всё тот же, старый, с деревянной ручкой. Он заметил её, но ничего не сказал. Только бросил короткий взгляд и продолжил своё занятие. Так продолжалось день за днём. Однажды, в общей столовой, когда раздавали паёк — жидкую овсяную похлёбку и по куску чёрствого хлеба на человека, — она подошла к нему сама. Леви сидел за грубо сколоченным столом, ссутулившись над своей миской, и быстро, без удовольствия, поглощал еду. Она остановилась в двух шагах и протянула ему свой кусок хлеба. Он поднял голову. Серые глаза смотрели на неё с холодным недоумением. — Ты чего? — Возьми. — Зачем? — Ты... тебе нужнее, — она запнулась, но не отвела взгляд. — Я не голодна. Он уставился на хлеб, потом на неё. Его брови сошлись к переносице, губы сжались в тонкую линию. — Совсем сдурела? — резко спросил он. — Ешь сама. Отстань от меня. — Пожалуйста, — она сунула хлеб ему в ладонь прежде, чем он успел отдёрнуть руку. Пальцы у неё были холодные и тонкие. — Я правда не голодна. Он смотрел на неё так, словно она говорила на незнакомом языке. В его глазах мелькнуло что-то — то ли гнев, то ли непонимание, то ли что-то ещё, глубокое и тёмное, — а потом он резко отвёл взгляд. — Делай что хочешь, — бросил он и впился зубами в хлеб, словно тот был его личным врагом. А Селеста села напротив и принялась за похлёбку. Есть не хотелось. Ей вообще ничего не хотелось — только чтобы он не пропал, не исчез, не оставил её одну. И она знала, что он голоден. Знала, что ему нужно больше еды. Он был старше, выше, сильнее — и значил больше. Так ей казалось. Каждый такой её поступок — тихий, молчаливый, без просьб о благодарности — лишь сильнее запускал в голову Леви сомнения и непонимание. Он не мог взять в толк, зачем она это делает. Зачем таскается за ним? Зачем отдаёт свой хлеб? В его мире никто ничего не давал просто так. В его мире каждый кусок отвоёвывали зубами и когтями. Её доброта выбивала его из колеи сильнее, чем любая драка. Она не просила ничего взамен. Не ждала благодарности. Просто отдавала — и всё. Он не понимал этого. И это его злило. — Ты что, святая? — однажды бросил он, когда она снова поделилась с ним пайком. — Нет, — ответила она тихо. — Просто... — Что «просто»? — Просто ты — всё, что у меня осталось, — сказала она и опустила глаза. Он замер. Кусок хлеба застыл на полпути ко рту. Потом он резко встал, опрокинув миску, и вышел прочь, ничего не сказав. Но на следующий день, когда один из старших мальчишек попытался отобрать у Селесты её порцию, Леви возник словно из ниоткуда. Схватил обидчика за ворот, прижал к стене и сказал что-то такое тихое и страшное, от чего тот побледнел и, заикаясь, извинился. А после просто вернулся на своё место и снова принялся за еду, делая вид, что ничего не произошло. — Ешь быстрее, — бросил он, не глядя на неё. — Пока не остыло. Она слабо улыбнулась — впервые за долгое время. Так прошли две недели. Почти две недели, за которые она потеряла счёт дням. Они не были друзьями. Не были семьёй. Но они были рядом. Он — холодный, грубый, колючий. Она — потерянная, тихая, слишком наивная для этого жестокого мира. Он не держал её за руку, не говорил ласковых слов, и каждый их разговор заканчивался его резким «отстань». Но он не уходил. И не бросал её. ********************************************* ❗851 год❗ Селесте Эвергрин — восемнадцать. За окном её комнаты занимался серый, пасмурный рассвет. В это время в богатых кварталах ещё спали, но она уже стояла перед высоким, в полный рост, зеркалом, вглядываясь в своё отражение так пристально, будто видела его впервые. И в каком-то смысле так и было. Светло-каштановые волосы, ставшие с годами чуть темнее и глубже оттенком, свободно струились ниже плеч. Она не стала убирать их в надоевший тугой пучок, позволив мягким прядям лежать, как им вздумается. Родителям бы это не понравилось. Но родителей здесь не было. Зелёные глаза — вот что изменилось меньше всего. Они всё ещё были того самого цвета, что и в детстве: глубокого, бутылочно-зелёного, напоминающего тёмный лес или старую хвою. Но теперь в них поселилось что-то новое. Усталость. Терпение, выработанное годами. И холодная, далёкая искра решимости, которую она так долго прятала. Она вглядывалась в своё лицо, изучая его, как карту. Маленький, чуть вздёрнутый нос — мама когда-то говорила, что он делает её похожей на любопытного воробья. При этой мысли в груди что-то болезненно сжалось. Мама. Её настоящая мама, Тереза, с пшеничными волосами и натруженными руками, вечно пахнущими хлебом. Она бы сейчас, наверное, не узнала свою дочь. Губы: верхняя — тонкая, изящная, нижняя — чуть более пухлая, придававшая лицу едва уловимое выражение трогательной беззащитности, которое обманчиво не соответствовало её характеру. Скулы проступили резче. Подбородок стал твёрже. Она провела кончиками пальцев по своей щеке и невольно вздрогнула. Кто эта девушка? Где та чумазая, вечно голодная девочка из Шиганшины, что кусала губы до крови и прятала синяки под рукавами? Где та, что с замиранием сердца оставляла хлеб на старом матрасе и бежала прочь, не оглядываясь? Где та, что рыдала над телом подруги и до хрипа звала маму в горящем городе? Она стала другой. Чужой самой себе. Пять лет. Пять лет она прожила в этом доме — красивом, богатом, просторном, но совершенно чужом. Её приёмные родители, Грегор и Ирэн Эвергрин, дали ей всё: еду, одежду, образование, статус. Они не были злыми. Не были жестокими. Они просто не понимали. Не могли понять, что девочка, которую они подобрали из милости, не станет фарфоровой куклой в их коллекции. Не сможет вечно улыбаться и благодарить за милость. Каждый день здесь был одинаков. Приёмы. Слушания. Благотворительные вечера, на которых она стояла рядом с матерью и мило улыбалась лордам и леди, обсуждавшим налоги и оборону. От неё требовали быть идеальной дочерью. Молчать, когда не спрашивают. Говорить, когда нужно. Не иметь своего мнения. Не спорить. Не мечтать. Быть тенью, украшением, поводом для гордости. А если она осмеливалась заикнуться о собственных желаниях — ей мягко, но непреклонно напоминали, что она здесь живёт благодаря их щедрости, их доброте, их деньгам. Одиночество душило хуже любой бедности. В Шиганшине у неё ничего не было, но там была мама. Был папа. Была Мина. Был Тео. Был даже тот грубый, холодный мальчишка с серыми глазами. А здесь — никого. Только обязанности. И вот теперь — свобода. Сегодня она идёт в Разведкорпус. Сегодня всё меняется. Конечно, без обмана не обошлось. Эрвин Смит, с которым она тайно встречалась все эти годы, был единственным, кто знал правду. Это он поддержал её, когда она изложила свой план. И он же согласился солгать. Родителям было сказано, что Селеста прошла курсы медсестры — на самом деле нет, но с Эрвином они быстро подделали документы, — и хочет работать в медицинском крыле Разведкорпуса. Лечить раненых. Быть полезной. В полной безопасности. — Ваша дочь будет под моей личной опекой, — заверил их Эрвин своим самым спокойным, уверенным голосом. — Я не допущу, чтобы с ней что-то случилось. И они поверили. Скрепя сердце, с массой наставлений — но поверили. Вчера, перед уходом, мать долго держала её за руку. Ирэн Эвергрин не была ласковой, но сейчас её голос дрожал: — Ты будешь осторожна. Ты будешь сообщать нам всё, что происходит. Всё, что видишь. Ты должна быть в курсе всего, что делается в этих стенах. Ты — наша дочь. Ты — Эвергрин. Не забывай об этом. Селеста послушно кивнула. Врала нагло, цинично, не чувствуя ни капли стыда. Ей было всё равно. Она знала: ещё немного — и этот дом, эти люди, эти обязанности останутся позади. Навсегда. Она хотела избавиться от них. Хотела забыть эту жизнь, как страшный сон. Хотела наконец стать собой. Пять лет она ждала этого дня. Пять лет украдкой тренировалась с Эрвином, читала книги, учила карты, мечтала о том, как наденет зелёный плащ с Крыльями Свободы. О том, как будет биться с титанами. О том, как отомстит за всё. И теперь, стоя перед зеркалом, она чувствовала, как сердце колотится с такой силой, что, казалось, готово выпрыгнуть из груди. Страшно. Безумно страшно. Она не знала, что ждёт её впереди. Не знала, справится ли. Не знала, выживет ли. Но одно знала точно: назад дороги нет. Она в последний раз окинула взглядом своё отражение. Девушка в зеркале смотрела на неё зелёными глазами — спокойными, решительными, полными той самой искры, которая когда-то зажглась в тёмном переулке и не погасла до сих пор. — Прощай, — прошептала она своему отражению. — Прощай, старая Селеста. Ты была терпеливой. Ты была сильной. Но теперь — всё. Она развернулась к двери. Сумка с вещами ждала у порога. Впереди — новая жизнь. И она была готова. ****************************************** Когда карета везла меня по ухабистой дороге к штабу Разведкорпуса, я прижималась лбом к холодному стеклу и смотрела на проплывающие мимо поля, думала о том, что прошло больше семи лет. Семь лет с тех пор, как я умоляла Эрвина дать шанс одному сломленному мальчишке. Семь лет с тех пор, как наши пути разошлись в том приюте, — он ушёл на север, я на юг. Семь лет я ничего о нём не знала — только то, что рассказывал Эрвин. Я никому не говорила, что знаю Леви. Даже Эрвину. Это была моя тайна. Единственное, что осталось от прошлой жизни и что я не хотела отпускать. За семь лет я не произнесла его имени вслух ни разу, если не считать того вечера за ужином, когда оно сорвалось с губ помимо воли. Я берегла это знание, как старую монету, — тёртую, стёртую, но всё ещё мою. И я надеялась, что Эрвин никогда не узнает. Он и не знал. Когда за ужином прозвучало имя Леви Аккермана, я сделала вид, что слышу его впервые. А когда Эрвин позже спрашивал, почему я побледнела, я солгала, что чай был слишком горячим. Он поверил. Или сделал вид, что поверил. С ним никогда нельзя было знать точно. И вот теперь я ехала туда, куда стремилась все эти годы. В Разведкорпус. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его слышит даже кучер на облучке. Вместе с радостью пришёл и страх. Липкий, холодный, словно заползающий под кожу. Леви. Эрвин сказал: «Леви сейчас нет в штабе. Его отправили на задание — далеко, на край разведанных территорий. Это надолго. Несколько недель, а может, и месяцев. Так что можешь выдохнуть. Когда ты приедешь, его там не будет». И я выдохнула. Правда, выдохнула — с облегчением, смешанным со стыдом. Я не была готова. Возможно, не буду готова никогда. Карета остановилась. Дверца распахнулась, и в лицо ударил свежий, прохладный воздух. Пахло кожей, металлом, лошадиным потом и свежей выпечкой из столовой. Но сильнее всего пахло свободой. Я вышла и замерла. Штаб Разведкорпуса был именно таким, каким я его представляла по рассказам Эрвина, — и одновременно совершенно иным. Огромное, массивное здание из серого камня возвышалось впереди, как крепость. Высокие арочные окна, забранные решётками, смотрели на двор тёмными провалами. Над главным входом висел герб — Крылья Свободы, выцветшие от дождей, но всё ещё гордые. Внутренний двор гудел. Кадеты в новой форме сновали туда-сюда с ящиками, офицеры склонились над картами у стены, группа солдат отрабатывала удары на деревянных манекенах — глухой стук дерева о дерево, резкие выкрики команд. Двое парней чистили учебные УПМ, и железо скрежетало о точильные камни. Я стояла, вцепившись в лямку сумки, и впитывала всё это. Вот оно. То, о чём я мечтала столько лет. То, ради чего терпела, врала, ждала. Я здесь. — Ты слишком быстрая. Тебе так не кажется? Я обернулась. Эрвин стоял в двух шагах, и его голубые глаза улыбались. В руке он держал мою сумку. — По-моему, это ты стал слишком медленным и старым, — выпалила я. — Серьёзно, Эста? Мне всего лишь тридцать один. — Для меня — слишком стар. Он хмыкнул, и мы двинулись через плац. Кадеты расступались, вытягиваясь по струнке, и провожали меня любопытными взглядами. — Слушай, — сказал Эрвин, когда мы вошли в прохладный сумрак главного здания, — я должен тебя предупредить. У нас тут не особняк Эвергринов. Удобств будет мало. Построение в шесть утра. Тренировки до изнеможения. Еда простая. И никто не будет делать тебе скидок. Ты понимаешь это? — Я на это и рассчитывала, — ответила я. Он покачал головой. — Ты всё такая же дерзкая. — А ты надеялся, что я исправлюсь? — Нет, — он усмехнулся. — Если честно, я на это и не рассчитывал. Но предупреждаю: здесь такое не любят. Это тебе не светский приём, где можно очаровать всех улыбкой. Тут суровое место, Эста. Здесь не любят шуток, приколов или такого... дерзкого характера, как у тебя. И если ты кому-то перейдёшь дорогу, защищать тебя будет некому. — Кроме тебя, — подмигнула я. — Кроме меня, — нехотя согласился он. — Но я не всесилен. Мы поднялись по лестнице на второй этаж и пошли по длинному коридору. Я разглядывала гобелены, карты, списки погибших. В воздухе пахло воском и старыми книгами. — Как твои родители? — спросил вдруг Эрвин, не оборачиваясь. Я чуть не споткнулась. — Ты про Эвергринов? — Да. Как они отреагировали? На то, что ты уехала. Я вздохнула. — Мама плакала. Впервые за всё время. Я думала, она вообще не умеет. А отец... он просто кивнул и сказал: «Не опозорь нас». Как будто я на бал собиралась, а не в Разведкорпус. Эрвин ничего не ответил, но я заметила, как он чуть замедлил шаг. — Они переживают, — сказал он наконец. — По-своему, но переживают. Дай им время, Эста. Они не такие уж и плохие. — Ты их защищаешь? — Нет. Просто знаю, что они тоже люди. Со своими страхами. Со своими ошибками. Они взяли тебя в дом не от большой любви, возможно, но они заботились о тебе столько лет. Это чего-то стоит. Я молчала. Он был прав, но признавать это не хотелось. — А как же твои родители? — спросила я, неожиданно для себя. — Ты когда-нибудь думаешь о них? Эрвин замер на мгновение, но тут же продолжил путь. — Иногда, — ответил он коротко. — Но это совсем другая история. Я не стала расспрашивать. Знала: с ним так всегда. Он говорил ровно столько, сколько считал нужным, и ни словом больше. Мы поднялись на второй этаж, где располагались жилые комнаты. Лестница была старой, каменной, с вытертыми тысячами шагов ступенями. Эрвин шёл чуть впереди, и я невольно отметила, как он замедлил шаг, подстраиваясь под мой. — Твоя комната, — сказал он, останавливаясь у одной из дверей. — А моя — соседняя. Через стенку. Я приподняла бровь. — Через стенку? То есть мы будем слышать друг друга? — Если ты будешь кричать — да. — А если ты будешь храпеть? Эрвин бросил на меня короткий взгляд, в котором промелькнула искра веселья. — Я не храплю. — Откуда мне знать? — я скрестила руки на груди. — Может, проверить? Он повернулся ко мне — не резко, но как-то очень внимательно, и вдруг стало ясно, что шутка повисла в воздухе чуть дольше, чем следовало. Я почувствовала, как к щекам приливает тепло. Эрвин, кажется, тоже заметил это, потому что его взгляд смягчился. Он протянул руку и, прежде чем я успела что-то сказать, легко коснулся моего плеча — так, как делал уже сотни раз за эти годы. — Я рад, что ты здесь, — сказал он негромко. И столько всего было в этих простых словах. Не «рад, что ты справилась», не «рад, что ты наконец вырвалась». А просто — «рад, что ты здесь». Рядом со мной. В этом суровом, холодном месте. Я подняла глаза. Мы стояли в полумраке коридора, у дверей наших комнат, и между нами было едва ли полметра. Я видела, как подрагивают его ресницы, как чуть приоткрыты губы, словно он хочет сказать что-то ещё. Но он молчал. Только смотрел на меня — так, как смотрел все эти годы: тепло, заботливо, с той непонятной нежностью, которую он, возможно, сам до конца не понимал. Я понимала. И он знал, что я понимаю. — Ты поэтому поселил меня рядом? — спросила я тихо. — Чтобы присматривать? — И поэтому тоже, — признался он. Мы никогда не говорили об этом прямо. Ни в особняке, когда по вечерам сидели в кабинете над книгами и картами, и он поправлял мои ошибки, а я ловила его взгляды. Ни когда он впервые дал мне в руки учебный клинок и, стоя сзади, поправил мою стойку, задержав пальцы на моих запястьях чуть дольше, чем требовалось. Ни когда родители начинали подозревать, что их дочь и капитан Разведкорпуса нашли общий язык, и нам приходилось скрывать наши встречи. Не потому что это было запрещено — Грегор и Ирэн, кажется, даже не были против. Скорее, они надеялись на этот союз. Но мы скрывали. Потому что то, что было между нами, не касалось никого. Это было наше. Только наше. — Я хочу выйти за стены, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Не просто тренироваться. Не оставаться в медкрыле. Я хочу сражаться. Ты знаешь это. — Знаю, — ответил он. — И я сделаю всё, чтобы ты была готова. Даже если для этого мне придётся быть с тобой строже, чем с остальными. — Строже, чем обычно? — я слабо улыбнулась. — Ты и так со мной строг. Он чуть наклонил голову, и его взгляд скользнул по моему лицу. — Ты справлялась. Всегда справлялась. С самого первого дня. — Это потому что у меня был хороший учитель. — Учитель, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. Потом вдруг усмехнулся уголком губ. — Иногда мне кажется, что это ты меня учишь. — Чему же? — Терпению, — ответил он, и мы оба тихо рассмеялись. Смех стих так же быстро, как и возник. Эрвин шагнул ближе — всего на полшага, но этого хватило, чтобы я почувствовала тепло его тела. Он поднял руку и заправил прядь волос мне за ухо. Ладонь на мгновение задержалась у виска, и я замерла. — Я боялся этого дня, — сказал он. — Боялся, что ты приедешь, и всё изменится. Что здесь, в этих стенах, ты станешь другой. Что я больше не смогу... — он запнулся. — Быть рядом? — подсказала я. — Да. — Ты всё ещё рядом, — прошептала я. Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в его голубых глазах было столько всего, что у меня перехватило дыхание. Потом он медленно, почти невесомо коснулся губами моего лба. Губы были тёплыми, мягкими, и прикосновение это длилось, может, секунду, а может, вечность. — Добро пожаловать в Разведкорпус, Селеста, — сказал он, отстраняясь. Я стояла, не в силах пошевелиться, и чувствовала, как горят щёки, как колотится сердце где-то у горла, как в груди разливается теплом то, что мы так долго прятали. — Спокойной ночи, Эрвин, — выдохнула я. Он кивнул, задержался ещё на мгновение в дверях, а потом ушёл в свою комнату. Я осталась одна в полумраке. Прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Он был рядом. Через стенку.