Без права на любовь

❗сентябрь 845 год, падение стены Мария❗ Прошло чуть больше полугода с нашей первой встречи в переулке. Весна сменилась летом, лето — осенью, и вот уже снова наступила весна. Мне было двенадцать. Леви, наверное, уже пятнадцать, а может, и все шестнадцать — точнее я не знала, он никогда не говорил. Мы почти не общались. За эти месяцы я видела его мельком, случайно, то тут, то там: на рынке, в переулках, в толпе. Он всё так же был один. Всё так же зол. Всё так же опасен. За это время я немного вытянулась — всё ещё маленькая, худая, с острыми плечами и торчащими ключицами, но уже не та угловатая десятилетняя девчонка. Светлые волосы я всё так же собирала в хвост старой резинкой, которая каким-то чудом ещё держалась. В глазах, некогда по-детски испуганных, теперь поселилась усталость — от работы, от голода, от вечной гонки за монетами. Я стала тише. Собраннее. Научилась не плакать, когда больно, и не жаловаться, когда тяжело. Леви почти не изменился. Всё тот же — невысокий, бледный до синевы, с чёрными волосами, которые вечно падали на глаза. Одежда на нём была всё та же: драная рубаха, потрёпанные штаны, стянутые верёвкой, старые сапоги не по размеру. Он вытянулся, раздался в плечах, но всё равно оставался щуплым, жилистым, похожим на голодного пса — поджарого, быстрого, готового в любой момент вцепиться в горло. Круги под глазами стали ещё темнее. Скулы — ещё резче. А серые глаза — ещё холоднее. Их взгляд, как и прежде, был пустым и тяжёлым. Словно внутри ничего живого уже не осталось. Он никогда не подходил ко мне сам. Если наши взгляды пересекались, он сразу отворачивался — резко, раздражённо, будто я была досадной помехой. Если я пыталась заговорить, он обрывал меня на полуслове грубой фразой. «Чё тебе опять?», «Проваливай», «У тебя своих дел нет?». Он был грубый. Колкий. Колючий, как ржавый гвоздь. Он не хотел моей помощи — ни еды, ни слов, ни молчаливого присутствия рядом. Он вообще не хотел никого рядом. Я привыкла. Почти. Хотя каждый раз, когда он огрызался, где-то внутри что-то ёкало — то ли обида, то ли досада, то ли просто боль от того, что он не подпускает никого к себе. Но я не злилась. Почему-то не злилась. Тот день начинался как самый обычный. Солнечный, тёплый, с лёгким ветром, который нёс по улицам запах печного дыма и сушёных трав из маминой кухни. Я надела коричневое платье с подоткнутым подолом, старую льняную рубаху, завязала хвост и вышла на улицу. Небо было чистым и голубым. Птицы пели. Дети смеялись. Шиганшина жила своей обычной жизнью — суетливой, шумной, бедной, но живой. А потом раздался грохот. Он пришёл не с земли — он пришёл с неба. Сначала — низкий, утробный гул, от которого завибрировали стёкла в окнах и задрожала земля под ногами. Я замерла посреди улицы, не понимая, что происходит. А потом увидела его. Колоссальный титан возвышался над стеной Мария, как гора из кошмарного сна. Его тело было лишено кожи — сплошные багровые, бугрящиеся мышцы, с которых клубами валил обжигающий пар. Лицо — безгубое, с оскаленными зубами и пустыми, бессмысленными глазами — смотрело вниз на город, который он собирался стереть с лица земли. Он был настолько огромен, что заслонял солнце. Его тень накрыла целые кварталы. Я стояла, задрав голову, и не могла отвести взгляд. А потом стена треснула. Огромные каменные глыбы — каждая размером с дом — полетели вниз. Земля содрогнулась так, что я упала. В ушах зазвенело. В пролом, из которого повалил пар и пыль, начали входить они. Титаны. Обычные, трёхметровые, четырёхметровые, пятиметровые. С раздутыми животами, тонкими, непропорциональными конечностями и жуткими, почти человеческими лицами, искажёнными безумными улыбками. Они шли медленно, раскачиваясь, как пьяные великаны, но каждый их шаг длиной в несколько метров сотрясал мостовую. Их глаза — пустые, стеклянные — смотрели вниз на людей с тем же безразличием, с каким человек смотрит на муравьёв. Началась бойня. Первого титана я увидела воочию через несколько секунд. Он был четырёхметровый, с толстым животом и тонкими руками, болтающимися вдоль тела. Он схватил женщину — ту самую, что ещё утром торговала цветами у восточных ворот, улыбалась мне и называла «милое дитя», — и поднял её в воздух. Она даже не успела закричать. Только взмахнула руками, как тряпичная кукла. Огромная пасть распахнулась, сомкнулась — и её тело исчезло, оставив лишь кровавые брызги на булыжниках. Меня чуть не вырвало. Я стояла, приросшая к месту, и смотрела на алые капли, впитавшиеся в пыль. Вокруг меня бушевал ад. Люди кричали — многоголосый, истошный, животный вопль, который сливался в один сплошной вой. Все бежали в одном направлении — к воротам, к баржам, которые, по слухам, должны были эвакуировать выживших. Но толпа превратилась в реку из тел. Меня толкали, пихали, зажимали со всех сторон. Я упала. Кто-то перепрыгнул через меня, кто-то наступил на руку тяжёлым ботинком. Я закричала от боли, но голос потонул в общем гуле. Закрыла голову руками, свернулась калачиком. Где-то впереди, над головами, мелькнули зелёные плащи. Разведкорпус. Солдаты на УПМ взмыли в воздух — тросы вонзились в стены домов, клинки сверкнули на солнце. Один из них — молодой парень с выпученными от страха глазами — попытался атаковать ближайшего титана. Зашёл сбоку, лезвия описали дугу... но титан оказался быстрее. Огромная ладонь схватила солдата прямо в воздухе. Хруст. Кровь. И тело, переломанное пополам, упало на крышу, как сломанная игрушка. Их были десятки — солдат. И сотни — титанов. Разведкорпус бился отчаянно, самоубийственно, но это было бессмысленно. Слишком поздно. Слишком много. Слишком огромны. Я видела, как ещё двое в зелёных плащах рухнули вниз — одного титан раздавил ногой, второго схватил на лету и отправил в пасть. Я отвернулась, зажмурилась, пытаясь стереть это зрелище из памяти. Я побежала к дому. Сама не знаю как — ноги несли меня сквозь толпу, мимо рушащихся зданий, мимо криков и огня. Только бы мама. Только бы папа. Только бы они успели. Только бы были живы. Наш дом — вернее, то, что от него осталось, — встретил меня тишиной. Лавка старьёвщика обрушилась. Стены покосились, балки торчали в разные стороны, как сломанные кости. Крыша провалилась. Я бросилась к развалинам, не думая о том, что в любой момент сюда может прийти титан. — Мама! — я разгребала обломки, обдирая ладони в кровь. — Папа! Вы здесь?! Никто не ответил. Только треск горящего где-то неподалёку дерева и далёкие, леденящие душу крики. Я обшарила всё, до чего могла дотянуться. Под обломком балки нашла мамин передник — порванный, в крови. Рядом валялся отцовский молот. Маленький, ручной — тот, что он всегда носил с собой, когда выезжал на заказы. Я прижала его к груди и стояла так, раскачиваясь из стороны в сторону. А потом сзади нахлынула толпа. Меня снова сбили с ног. Я упала лицом в грязь. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с пылью и пеплом. По мне пробежали чьи-то ноги. Я больше не пыталась встать. Не было сил. Не было смысла. Я просто закрыла голову руками и закричала — так громко, как только могла. А потом кто-то схватил меня за руку и резко дёрнул вверх. Я вскрикнула. Подняла заплаканные глаза — и замерла. Леви. Это был он. Он стоял надо мной, тяжело дыша, весь в пыли и саже. Его лицо — бледное, осунувшееся, с заострившимися скулами и тёмными кругами под глазами — было напряжено. Серые глаза, которые всегда были пустыми, сейчас горели — не злобой, а какой-то дикой, отчаянной тревогой. Чёрные волосы слиплись от пота и грязи, рубаха была порвана на плече. В руке он сжимал свой нож — тот самый, с деревянной ручкой, — и костяшки пальцев побелели от напряжения. Он выдернул меня из-под ног бегущей толпы, как выдёргивают тонущего из воды, и поставил на ноги. Его пальцы, грубые и сильные, сжали моё предплечье так, что я не могла вырваться. — Эста! — его голос, хриплый и резкий, перекрыл шум толпы. — Ты в порядке?! Жива?! — Да... — выдохнула я, давясь слезами. — Да, я... а родители... я не знаю, где они... там кровь... там мамин передник... я не... — Сейчас закрой свой рот и слушай меня внимательно, — оборвал он, и его голос прозвучал как удар хлыста. — Нам нужно бежать. Понимаешь? Сейчас. Срочно. Бежать. — Леви, подожди... — я попыталась вырвать руку, оглядываясь на развалины. — Там, может, они ещё... может, мама... — Нет, — отрезал он, и его пальцы сжались ещё крепче. — Ты сама всё видела. Там никого нет. А если будешь стоять тут и реветь, титан сожрёт и тебя. Ты этого хочешь? Я задрожала. Слёзы текли по щекам, размазывая грязь. — Но там... там моя подруга... Тео... они... — Они уже либо мертвы, либо сбежали, — грубо сказал он. — Всё. Хватит. Беги за мной, если хочешь жить. Он потащил меня вперёд — туда, куда бежала вся толпа. К воротам. К спасению. Я спотыкалась, почти падала, но он не отпускал. Его пальцы, сжимавшие мою ладонь, были единственным, что держало меня в этой реальности, не давало провалиться в отчаяние. Я оглянулась. В последний раз посмотрела на то, что осталось от моего дома. На улицу, где прошло всё моё детство. На столб дыма, поднимающийся над крышами. На мамин передник, оставшийся лежать среди обломков. — Мама! — крикнула я в последний раз, но крик потонул в грохоте рушащихся зданий. Леви не обернулся. Он просто тащил меня вперёд, разрезая толпу своим маленьким телом, как нож разрезает ткань. И я бежала за ним — спотыкаясь, рыдая, но бежала. Потому что другого выбора не было. За нашими спинами Колоссальный титан всё ещё возвышался над руинами стены, и пар от его тела застилал полнеба. А вокруг него, в проломе, всё шли и шли другие — десятки, сотни. И город, который я знала с рождения, исчезал на глазах. ************************************* ❗от лица автора❗ Они бежали. Двое детей, затерянных в реке обезумевших людей. Леви тащил Селесту за руку, и его пальцы, грубые и сильные, сжимали её ладонь так крепко, что, казалось, кости вот-вот хрустнут. Но он не ослаблял хватки. Не сейчас. Не здесь. Толпа вокруг них была живым, дышащим зверем. Люди кричали, толкались, падали, поднимались и снова падали. Никто никого не замечал. Женщина с окровавленным лицом пробежала мимо, прижимая к груди свёрток — то ли ребёнка, то ли просто тряпьё. Мужчина в разорванной рубахе споткнулся о чьё-то тело и рухнул лицом вниз, и по нему тут же пробежали десятки ног. Кто-то звал на помощь. Кто-то молился. Кто-то просто выл, не в силах больше кричать. Они были всего лишь двумя маленькими фигурами в этом хаосе. Селесте — двенадцать. Худенькая, светловолосая, с растрёпанным хвостом и порванным в нескольких местах платьем. Её лицо было перепачкано грязью и сажей, по щекам текли слёзы, оставляя светлые дорожки на коже. Леви — пятнадцать, а может, уже шестнадцать. Такой же бледный, как всегда, с чёрными волосами, прилипшими ко лбу от пота. Драная рубаха на плече порвалась ещё сильнее, обнажая острые ключицы. В свободной руке он всё ещё сжимал нож — тот самый, с деревянной ручкой, — хотя вряд ли он мог помочь против титанов. И всё же они бежали. Двое детей против всего мира. Вокруг грохотало. Титаны шли по городу, как хозяева, которым наконец позволили войти. Один из них — пятиметровый, с раздутым животом и лысой головой, покрытой буграми — двигался прямо через толпу. Его огромные ступни опускались на мостовую с глухим, утробным стуком, от которого дрожала земля. Он не гнался ни за кем специально — просто шёл. И люди под его ногами превращались в кровавое месиво. Хруст костей, чавкающий звук, алые брызги на булыжниках — всё это сливалось в кошмарную симфонию, от которой некуда было деться. Другой титан, поменьше, но более проворный, нагнулся и схватил бегущего мужчину. Тот даже не успел закричать — только взмахнул руками, и его тело исчезло в огромной пасти. Кровь брызнула на лица ближайших беглецов, и кто-то заорал ещё громче. Леви не смотрел на это. Он вообще старался не смотреть по сторонам — только вперёд, туда, где маячили ворота. Но Селеста смотрела. Её глаза, широко распахнутые, полные ужаса, впитывали каждую деталь этого ада. Она спотыкалась, почти падала, и каждый раз Леви рывком поднимал её, не сбавляя бега. — Шевелись! — бросил он через плечо, не оборачиваясь. И вдруг Селеста затормозила. Резко. Так резко, что её ладонь выскользнула из его пальцев. Леви по инерции пробежал ещё несколько шагов, чуть не упал, обернулся — и увидел, как она сворачивает в сторону, к разрушенному зданию на углу. — Селеста! Она не ответила. Она уже бежала туда, к груде обломков, возле которых лежало чьё-то тело. Леви выругался сквозь зубы и бросился за ней, расталкивая толпу плечом. Когда он догнал её, она уже сидела на коленях возле тела. Это была девочка. Вернее, то, что от неё осталось. Мина — та самая пухленькая, весёлая Мина с тёмными косами и ямочками на щеках, — лежала на булыжниках, и её голубое платье было пропитано кровью. Одна коса разорвалась, волосы разметались по грязной мостовой. Глаза были закрыты. Грудь не вздымалась. Она была бледной — неестественно, смертельно бледной. — Нет... — выдохнула Селеста и тронула её за плечо. — Мина... Мина, ну, пожалуйста... Леви замер в нескольких шагах. Его лицо осталось таким же бесстрастным, но пальцы, сжимавшие нож, дрогнули. — Пожалуйста, очнись! — голос Селесты сорвался на крик. Она тормошила подругу за плечи, и голова Мины безвольно моталась из стороны в сторону. — Ну же! Мина! Ну, пожалуйста! Ты же живая! Ты не могла умереть! Ты не могла! Сзади снова раздался грохот — очередной титан крушил очередной дом. Крики. Топот. Земля дрожала. А она всё сидела над телом подруги и звала её, как будто одного её голоса могло хватить, чтобы вернуть Мину к жизни. — Ну, давай же... — шёпотом, почти молитвой, повторяла она. — Ты не можешь... ты не можешь меня оставить... Леви подошёл сзади и резко схватил её за плечо. — Вставай. Нужно бежать. У нас нет времени. — Я не могу оставить её здесь! — крикнула она, оборачиваясь к нему. Её глаза, полные слёз, встретились с его холодным, твёрдым взглядом. — Леви, она столько была со мной... я не могу... Он посмотрел на Мину. На неподвижное тело, на кровь, которая уже начала засыхать на мостовой. На её бледное лицо с закрытыми глазами. И что-то в его взгляде дрогнуло — на долю секунды, не больше. Но он тут же подавил это. — У неё нет шансов, — произнёс он ровно, безжалостно, как приговор. — Она мертва. Нужно бежать. Быстрее. Давай. — Но... — Селеста. Он никогда не сокращал её имя. Никогда не называл её «Эс», как Мина, или «Эста», как Тео. Только полным именем. И сейчас это полное имя прозвучало так, как никогда раньше, — твёрдо, почти сурово, но в нём слышалось что-то ещё. Что-то, что Леви никогда бы не произнёс вслух. Мольба. Он не мог её здесь оставить. Не мог позволить ей умереть. Он схватил её за руку — против воли, против её криков — и потащил за собой. Она кричала, вырывалась, оглядывалась на тело подруги, лежащее среди обломков, но он не отпускал. Он тащил её вперёд, разрезая толпу плечом, как нож разрезает ткань. — Мина! — крикнула она в последний раз, и голос сорвался на хрип. Леви не обернулся. Вокруг продолжался ад. Титаны хватали людей, давили их ногами, отрывали конечности, швыряли тела в стены, как сломанные куклы. Один из гигантов — огромный, с выпученными глазами и жуткой улыбкой — наклонился и схватил сразу двоих человек, поднёс к лицу, разглядывая, а потом отправил в пасть. Другой просто шёл, сминая под ногами повозки, прилавки, людей — всё, что попадалось на пути. Кровь текла по булыжникам ручьями. В воздухе стоял запах гари, смерти и раскалённого камня. А двое детей всё бежали. Он — сжимая её ладонь до боли, не давая упасть, не давая сдаться. Она — спотыкаясь, рыдая, но всё ещё двигаясь вперёд. Потому что он не отпускал. Потому что он, Леви Акерман, мальчишка из Подземного города, который не верил никому и ни во что, теперь тащил её за собой, как якорь, как единственное, что имело значение в этом море огня и крови. И они бежали. Двое детей против всего мира. ************************************* Леви сидел у стены, подтянув колени к груди, и смотрел в одну точку перед собой. В лагере беженцев, разбитом у подножия стены Роза, стоял непрерывный гул — плач детей, стоны раненых, приглушённые молитвы, обрывки разговоров. Кто-то звал потерянных родных, выкрикивая имена до хрипоты. Кто-то молча сидел на земле, раскачиваясь из стороны в сторону, и не отвечал никому. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в грязно-оранжевый цвет — такой же, как зарево над разрушенной Шиганшиной, которое всё ещё виднелось на горизонте. Дым от пожарищ поднимался столбами, и ветер доносил запах гари даже сюда, за десятки километров. Селеста сидела рядом с Леви. Так же молча. Так же неподвижно. Её лицо, перепачканное сажей и грязью, было совершенно пустым. Слёз уже не было — они кончились где-то там, на барже, когда она в последний раз смотрела на удаляющийся берег. Теперь осталась только пустота. Тупая, гулкая, страшная пустота, которая заполнила всё внутри и не оставляла места ни для чего другого. Она не знала, сколько времени прошло. Час? Два? Вечность? Время потеряло смысл. Люди вокруг двигались, говорили, что-то делали, а она просто сидела и смотрела на свои руки — грязные, в ссадинах, с обломанными ногтями. Руки, которыми она ещё вчера перебирала травы в лавке Марты, а сегодня пыталась разбудить мёртвую подругу. Мысли крутились в голове бесконечным, изматывающим хороводом. Мама. Её передник в крови. Папа. Его молот, оставшийся лежать среди обломков. Тео. Его зелёные глаза и новый компас на поясе — тот самый, что она подарила ему на день рождения. Выжил ли он? Успел ли добежать до ворот? Или остался там, среди руин, сжимая в руке бесполезную теперь вещицу? И Мина... Мина, которая ещё вчера смеялась, перебирала травы, строила планы. Мина, которая лежала на мостовой, бледная и неподвижная, и её голубое платье было пропитано кровью. Селеста снова и снова видела её лицо — закрытые глаза, разметавшиеся косы, безвольно откинутую руку. Она пыталась отогнать это видение, но оно возвращалось. Снова. И снова. И снова. Ей хотелось что-то сделать. Вскочить. Бежать. Искать родителей. Кричать имена друзей, пока голос не сорвётся. Но она не могла. Ноги не слушались. Всё тело будто налилось свинцом. Она просто сидела, вжавшись в холодный камень стены, и не знала, что делать. Вообще. Впервые в жизни у неё не было плана. Не было цели. Не было ни одной мысли о том, куда идти дальше. Только пустота. — Есть хочешь? — голос Леви прозвучал неожиданно, резко разрезав тишину. Она вздрогнула и подняла голову. Он не смотрел на неё. Его взгляд всё так же был устремлён куда-то в толпу, но в руке он держал краюху хлеба — грубого, чёрствого, из тех, что раздавали беженцам у ворот. Его лицо было, как всегда, непроницаемым. Ни сочувствия, ни тревоги, ни тепла. Только холод. Только пустота, которая была под стать её собственной. — Нет, — тихо ответила она. — Врёшь, — отрезал он и сунул хлеб ей в руки. — Ешь. Слезами сыта не будешь. Она взяла хлеб — скорее машинально, чем осознанно, — но есть не стала. Просто держала его на коленях, чувствуя, как грубая корка царапает ладони. Она не могла есть. Ей казалось, что если она сейчас проглотит хоть кусок, он встанет поперёк горла и задушит её. Леви отвернулся. Ни слова утешения. Ни жеста поддержки. Он просто сидел рядом — такой же холодный и далёкий, как всегда. И она не знала, благодарить его за это или ненавидеть. Он был здесь. Он не ушёл. Но он был так же пуст, как она сама. И от этого становилось только страшнее. — Где мы теперь будем жить? — спросила она, не поднимая глаз. — Здесь, — коротко ответил Леви и кивком указал на палатки, беспорядочно разбросанные по полю. — Пока что так. Власти обещают расселить беженцев по округу Роза. Может, через пару дней. Может, через неделю. Кому как повезёт. — А потом? — А потом будет потом. Не думай наперёд. Она замолчала, кусая губы. Ей хотелось спросить ещё тысячу вещей. Что делать, если родители не найдутся? Как жить дальше одной? Как вообще можно жить, когда всё, что ты знала, превратилось в пепел? Но она не спросила. Потому что знала: у Леви нет ответов. Он сам был таким же потерянным, как она. Просто не показывал этого. Или, может быть, ему действительно было всё равно. Может, он и правда не чувствовал ничего — ни боли, ни страха, ни тоски. Она не знала. И не решалась спросить. Наступил вечер. В лагере зажглись редкие костры. Люди жались друг к другу, пытаясь согреться. Весна только начиналась, и ночи были холодными — особенно для тех, кто остался без крыши над головой. Солдаты Гарнизона раздавали одеяла и воду, но их не хватало на всех. Леви принёс откуда-то старое, драное одеяло и молча бросил ей на колени. — Укройся, — буркнул он. Никаких лишних слов. Никакого «ты как?» или «тебе холодно?» — просто сухой приказ. — А ты? — Я не замёрзну. Она хотела возразить, но не стала. Просто завернулась в одеяло, пахнущее пылью и чем-то кислым, и прислонилась спиной к холодному камню стены. Сон не шёл. Перед глазами всё ещё стояла Мина. Мама. Папа. Тео — живы или мёртвы? Она не знала. Она вообще ничего не знала.Но чувствовала что осталась одна. Она потрясла головой, прогоняя видения, и вдруг заметила, что Леви дрожит. Он сидел рядом, всё в той же драной рубахе, и его плечи мелко, почти незаметно подрагивали. Он не подавал виду, что ему холодно. Не жаловался. Не просил помощи. Но Селеста видела: его губы посинели, а пальцы, сжимавшие нож, побелели. — Леви, — тихо позвала она. Он не ответил. — Леви, ты дрожишь. — Заткнись. Она замолчала на мгновение, а потом решилась. Развернула одеяло наполовину и накинула край ему на плечи. Он дёрнулся, как от удара, и резко повернулся к ней. — Ты что творишь? — Тебе холодно, — сказала она спокойно, хотя сердце колотилось от страха. — Одеяло большое. Мы можем... вместе. Он смотрел на неё секунду, две, три. В его серых глазах мелькнуло что-то — то ли гнев, то ли растерянность, то ли и то и другое сразу. Он не привык, чтобы о нём заботились. Не привык, чтобы кто-то предлагал помощь, не ожидая ничего взамен. — Я в порядке, — процедил он. — Нет, не в порядке, — тихо возразила она. Он ещё долго сидел неподвижно, напряжённый, как струна, но потом плечи его чуть опустились. Он не сбросил одеяло. Не отодвинулся. Просто остался сидеть рядом, укутанный в один край, пока она держала другой. И даже в этом жесте — единственном, что он позволил себе, — не было ни тепла, ни нежности. Только холодная, молчаливая необходимость. Им нужно было согреться. И они согревались. Не как друзья. Не как близкие люди. А как двое выживших, которым ничего не осталось, кроме как держаться вместе. И так они сидели вдвоём — двое детей, потерявших всё. Без дома. Без родных. Без будущего. Но пока что — вместе. Селеста закрыла глаза. Мысли о родителях, о Тео, о Мине всё ещё крутились в голове, но стали немного тише. Она не знала, что будет завтра. Не знала, найдёт ли кого-нибудь из тех, кого любила. Но рядом, в нескольких сантиметрах, сидел тот самый мальчик, который когда-то сказал, что ему плевать на всех. Который не умел утешать и не знал, что говорить. Который был холодным, резким, грубым — и всё-таки оставался здесь.