Без права на любовь

❗835 год❗ ❗от лица Селесты ❗ Я проснулась от того, что первый солнечный луч пробрался сквозь щель в ставнях и упал мне прямо на лицо. Зажмурилась, перевернулась на бок, подтянула колени к груди. Соломенный тюфяк подо мной зашуршал, и несколько соломинок предательски кольнули сквозь тонкую ткань. Но я уже привыкла. Наша квартира была маленькой — две крошечные комнаты над лавкой старьёвщика. Моя «комната» — если это можно было так назвать — представляла собой закуток без двери, отгороженный от остального пространства старой занавеской. Здесь помещался только тюфяк да деревянный сундук, в котором лежала вся моя одежда. Стены были голыми, штукатурка местами облупилась, а потолок протекал, когда шли сильные дожди. Но я была рада и этому. У меня был дом. Крыша над головой. У многих в этом городе не было и такого. Я села, потянулась и босиком прошлёпала к маленькому зеркальцу, висевшему на стене. Это был просто осколок — треснутый, мутный, — прибитый к доске ржавым гвоздём. Но я всё равно смотрела в него каждое утро. Из отражения на меня глядела бледная девочка с растрёпанными светлыми волосами. Вчерашняя усталость ещё не прошла, под глазами залегли тени, но синяки на лице уже начинали желтеть — заживали. Я зачесала волосы пальцами, пытаясь хоть как-то привести их в порядок. Потом стянула их в хвост старенькой резинкой — тонкой, потрёпанной, с торчащими нитками. Я даже не помнила, где взяла её. Кажется, мама нашла на рынке и принесла мне. Резинка держалась из последних сил, но других у меня не было. Я вышла из своего закутка и увидела маму. Она уже была на ногах и собирала сумку для работы: складывала чистый передник, проверяла, на месте ли ключи от кухни. Её движения были быстрыми, суетливыми — она всегда спешила, потому что времени никогда не хватало. — О, Эста, милая! — она подняла голову и улыбнулась, но улыбка вышла усталой. — Привет, доченька. Прости, я слишком опаздываю. Утренняя смена, ты же знаешь. Я там тебе приготовила завтрак... вернее, что осталось. Она махнула рукой в сторону стола и снова закопошилась со своей сумкой. Я подошла. Завтрак был простым и бедным, но я знала: мама отдала мне лучшее, что смогла найти. Половина варёного яйца — вторая половина, видимо, вчера осталась от отца, — ломоть хлеба с тонким слоем масла и маленькая горстка сушёных трав, заваренных в кипятке. Получался отвар — что-то среднее между чаем и лекарством. Тёплый, душистый, с нотками мяты и ромашки. Он согревал и немного притуплял голод. — Конечно, мам, — сказала я, садясь за стол. От яйца шёл пар, хлеб был чуть чёрствым, но пах вкусно. — Всё нормально. Ты иди, не опоздай. Тереза накинула на плечи старую шаль, подхватила сумку и уже направилась к двери, но вдруг задержалась у порога. — Ты же никуда не собираешься сегодня? — спросила она, оборачиваясь. — Собираюсь, — я откусила кусочек хлеба. — Сегодня есть работа. Думаю, смогу заработать снова пару монет. Мама замерла. Её серо-голубые глаза — такие же усталые, как всегда, — вдруг потеплели. Она смотрела на меня долго, пристально, и в этом взгляде было что-то, отчего у меня внутри разлилось тепло. — Эста, — сказала она тихо, — я правда горжусь тобой. Тем, что ты помогаешь. Это очень ценно для меня. Ты же знаешь... я стараюсь. Она запнулась, и я видела, как она борется с собой. А потом она сказала то, что говорила уже не раз, но каждый раз с новой надеждой: — Давай всё-таки, может, подумаем насчёт учёбы в школе? Мы уверены, мы сможем накопить денег, если немного утянем пояса. Поэкономим. Я опустила ложку в отвар и посмотрела на маму серьёзно. — Мам, я думаю, ещё рано. Правда. Нужно сначала накопить на это. У нас и так денег нет, у нас даже на еду толком нету. А ты говоришь про какую-то учёбу в школе. Тереза вздохнула. Она знала, что я права. Знала лучше всех. — Хорошо, доченька, — сказала она тихо, и её плечи чуть опустились. — Я понимаю тебя. Она помолчала, потом добавила: — Я сегодня буду поздно. Отец, я думаю, должен вернуться завтра. Я подняла голову. — Почему? Куда он ушёл? Он снова долго на работе? — Да, — мама поправила шаль на плечах. — Ему нужно было уехать по работе. Какой-то заказ в соседнем районе, кажется, подковы для лошадей или что-то такое. Ты же знаешь отца — он никогда не отказывается, если платят. Я думаю, он скоро вернётся. Я кивнула и снова уставилась в свою тарелку. Я скучала по отцу. В кузне, когда я туда приходила, всегда было жарко, шумно и пахло раскалённым металлом. А ещё там всегда было спокойно. Он почти ничего не говорил, но его присутствие было таким надёжным, как стена, — нет, даже крепче. — Ладно, я побежала, — сказала мама и поцеловала меня в макушку. — Не голодай. И будь осторожна, хорошо? Если встретишь ту компанию — Мартина и остальных — просто обойди. Не связывайся. — Хорошо, мам. Дверь хлопнула, и я осталась одна в тихой квартире. Съела яйцо, доела хлеб, допила отвар. Потом ополоснула лицо холодной водой из кувшина, поправила хвост, глядя в осколок зеркала, и вышла на улицу. Утро было ясным, солнечным, и улицы Шиганшины уже наполнялись шумом: торговцы раскладывали товары, женщины спешили на рынок с корзинами, где-то лаяли собаки. Я шла знакомой дорогой — туда, где могла найти подработку, — и думала о вчерашнем. О том, как Леви сидел у стены, весь избитый и грязный. О том, как он отдёрнулся, когда я хотела помочь. О том, как схватил меня за ворот и прижал к стене, а потом отпустил. И о том, что у него нет дома. Эта мысль засела в голове и не давала покоя. Я не знала почему. Просто не могла выбросить её из головы. Где он сейчас? Где провёл ночь? И жив ли вообще? *********************************** После завтрака я сразу вышла из дома. Утро было в самом разгаре, солнце уже поднялось над крышами, и улицы наполнялись привычным шумом: торговцы раскладывали товары, женщины спешили на рынок с корзинами, дети сновали под ногами. Я шла быстро — сегодня у меня была работа. Недалеко от восточных ворот, в узком переулке, прятался небольшой ресторанчик. «Ресторанчик» — это громко сказано. На деле это была забегаловка с парой столов, грязными окнами и вечно закопчённым потолком. Хозяин — толстый, лысый мужик с красным лицом и вечно потными ладонями — держал это место уже много лет. Звали его господин Брок. Он был груб, громогласен и никогда не упускал своей выгоды. Детей он нанимал охотно. Не из жалости, не из доброты — из расчёта. Ребёнку можно было заплатить вдвое меньше, чем взрослому, а работу он делал ту же самую. Этим и пользовался господин Брок. Он платил мне одну медную монету за целый день — за ту же груду посуды, за которую взрослой женщине отдал бы две или три. Другие дети или не знали об этом, или знали, но молчали. Куда деваться? Работы мало, ртов много. Когда я вошла, он уже стоял за стойкой и вытирал руки грязным полотенцем. Увидел меня, хмыкнул и кивнул в сторону кухни. — А, Эста. Давай, за работу. Посуды опять гора. И смотри у меня, чтобы чисто было, а не как в прошлый раз. В прошлый раз всё было чисто, и он прекрасно это знал. Но я не спорила — только кивнула, завязала передник и встала к тазу с водой. Мытьё посуды было работой нудной и тяжёлой. Вода быстро остывала, жир не отмывался, пальцы краснели и грубели от горячей воды с мылом. Чашки, тарелки, горшки, сковородки — гора росла и росла, и конца ей не было видно. Но я терпела. Стискивала зубы и мыла, тёрла, ополаскивала, складывала. Одна монета — это лучше, чем ничего. Одна монета — это хлеб, это масло, это, может быть, кусочек ткани на заплатку. Одна монета — это помощь маме. Я проторчала в этой забегаловке до обеда. Часы тянулись медленно, руки гудели, спина ныла, но я справилась. Когда последняя тарелка была вымыта и поставлена на полку, господин Брок молча сунул мне монету и отвернулся к своим бумагам. Я взяла её, вытерла руки о передник и вышла на улицу. Солнце уже перевалило за полдень. Я стояла у дверей забегаловки, сжимая в кулаке заработанный медяк, и думала о том, куда пойти дальше. А потом вдруг вспомнила. Сегодня был день рождения Теодора. Я знала это. Знала и готовилась. Несколько недель я откладывала по монетке — с тех самых пор, как впервые задумалась о том, что ему подарить. Я не могла прийти с пустыми руками. Не к Тео. Не к тому, кто столько раз помогал мне просто так Подарок я нашла случайно — месяц назад, когда помогала старой Марте разбирать хлам в её лавке. На дне пыльной коробки лежал старый компас. Медный, поцарапанный, с мутным стеклом и застывшей стрелкой. Он не работал. Марта хотела его выкинуть — кому нужен сломанный компас? — но я попросила оставить его мне. Я смотрела на него и думала о Тео. О том, как он всегда мечтал о дальних землях, о картах, о небе за стенами. О том, что такой подарок — настоящий, работающий компас — мог бы стать для него самым лучшим. Я отнесла компас в мастерскую. Старый часовщик с улицы Ремесленников долго вертел его в руках, хмурился, а потом сказал: «Можно починить. Но это будет стоить пять монет». Пять монет. Для меня это было целое состояние. Но я даже не думала отказываться. Я сказала: «Хорошо», — и начала копить. Недели превратились в бесконечную череду подработок. Я мыла посуду у Брока, разносила заказы для булочника, помогала Марте, таскала воду, перебирала травы, делала всё, что могла, — и каждую лишнюю монету откладывала в старый горшочек, спрятанный в сундуке. Иногда мне хотелось всё бросить. Иногда руки опускались от усталости. Но я думала о лице Тео — и продолжала. Вчера я наконец забрала компас из мастерской. Он был как новый: медь блестела, стекло было чистым, а стрелка больше не застывала — она чутко дрожала и всегда указывала на север. Часовщик сказал, что компас старый и довольно редкий. «Такие уже почти не делают», — добавил он, упаковывая его в тряпицу. Я несла его домой и чувствовала, как сердце колотится от радости. А теперь, стоя на улице, я проверила, на месте ли свёрток, и пошла к лавке отца Теодора. Лавка находилась на соседней улице — там торговали инструментами и металлической утварью. Я заглянула внутрь и увидела господина Орланда — высокого, седовласого мужчину с такими же зелёными глазами, как у сына. Он перебирал замки за прилавком. — Здравствуйте, — тихо сказала я. — А Тео здесь? Господин Орланд поднял голову, узнал меня и улыбнулся — сдержанно, но тепло. — Эста. Да, он на заднем дворе. Теодор! — крикнул он через плечо. Через минуту из подсобки вышел Тео. Его волосы, как всегда, были аккуратно зачёсаны назад, но рубашка промокла от пота — видно, помогал отцу с утра. — Эста? — он удивился, но тут же улыбнулся. — Привет. Что-то случилось? — Ничего, — я вдруг засмущалась. — Можно тебя на минутку? Он кивнул, вытер руки и вышел ко мне. Мы отошли от лавки и медленно побрели по рынку. Я молчала пару минут, собираясь с духом, а потом остановилась. — С днём рождения, Тео, — сказала я и протянула ему свёрток. Он замер. Его зелёные глаза расширились — он явно не ожидал. Медленно, осторожно развернул тряпицу. И застыл. На его ладони лежал маленький медный компас. Новый, блестящий, с чуткой стрелкой, которая мягко указывала на север. — Вау... — выдохнул он. — Это... мне? Господи, это компас? Серьёзно? — он поднёс его к глазам, повернулся в одну сторону, в другую, наблюдая за стрелкой. — Я просто не могу в это поверить! Где ты его нашла? Это же сейчас такая редкость! Я смотрела на его лицо — растерянное, сияющее, по-детски счастливое, — и чувствовала, как внутри разливается тепло. Оно стоило того. Все эти недели, все эти монеты, вся эта усталость — они стоили вот этого самого момента. — Ну... — я пожала плечами, пытаясь скрыть гордость, — видимо, я очень старалась. Тео поднял на меня глаза. Он всё понял. Понял без лишних слов — сколько труда стояло за этим подарком, сколько дней я копила, сколько часов работала. Он шагнул ко мне и обнял — крепко, так крепко, как никогда раньше. Я уткнулась носом в его плечо и закрыла глаза. От него пахло металлом, пылью и чем-то ещё — надёжностью. Как от старой стены, за которой можно укрыться от ветра. — Спасибо, Эс, — прошептал он мне в макушку. — Это лучшее, что у меня когда-либо было. Я буду хранить его всегда. Обещаю. — Только не потеряй, — пробормотала я, смущаясь, и он тихо рассмеялся. Мы ещё немного постояли так, посреди шумного рынка, и мне вдруг стало так хорошо. Так спокойно. У меня есть Тео. Он всегда рядом. Всегда помогает, всегда поддерживает, всегда находит нужные слова. Он совсем другой — не как... Я запнулась мысленно и замерла. Леви. Почему я вспомнила его? Именно сейчас, когда всё было так хорошо и тепло? Его лицо возникло перед глазами — разбитое, грязное, с пустыми серыми глазами. То, как он сидел у стены. То, как отдёрнулся, когда я хотела помочь. То, как схватил меня за ворот и прижал к стене, а потом отпустил. И то, как сказал: «Не лезь ко мне». Тео был рядом, здесь и сейчас, — надёжный, добрый, верный. А Леви... Леви был где-то там, в темноте, один, и я ничего не могла с этим поделать. И от этого вдруг стало очень грустно. — Эс? — Тео отстранился и заглянул мне в лицо. — Ты чего? Всё в порядке? — Да, — я быстро кивнула и натянула улыбку. — Всё хорошо. Правда. ************************************* День пролетел незаметно. После того как я поздравила Тео и мы побродили по рынку, он сказал, что вечером хочет собраться — отметить день рождения по-настоящему. Не дома, не с семьёй, а с друзьями. С теми, кому он по-настоящему доверял. И я знала, что он позовёт меня. Знала и ждала этого. К вечеру я забежала к матери на кухню. У неё как раз заканчивалась смена, и она, оглянувшись по сторонам, быстро сунула мне в руки свёрток. — Держи, — прошептала она, прижимая палец к губам. — Только тихо. Я отогнула край тряпицы. Внутри лежали два ломтя хлеба — ещё мягких, пахнущих теплом, — и несколько кусочков картофеля, запечённого в травах. Того самого рассыпчатого, с румяной корочкой, что подавали в забегаловке как гарнир к мясу. Мама, видно, умудрилась прихватить остатки с кухни, пока никто не видел. Если бы заметили — ей бы не просто выговорили, могли бы оштрафовать или вовсе выгнать. Она рисковала. Каждый раз рисковала — ради меня. — Спасибо, — прошептала я, пряча свёрток в карман. — Ты лучшая. Она улыбнулась устало, заправила мне прядь за ухо и махнула рукой: — Беги. Только осторожно. Возвращайся до темноты. Я пообещала и выскользнула за дверь. Мы встретились вчетвером у старого дуба, где обычно собирались. Мина прибежала первой — как всегда, с растрёпанными косами и раскрасневшимися щеками. Тео пришёл следом, а с ним был ещё кое-кто. Этого мальчика я знала, но не слишком хорошо. Его звали Винсент Хардвик, и он был другом Тео уже несколько лет. Их семьи были похожи: у обеих был достаток, обе держали лавки, обе надеялись, что сыновья пойдут по стопам отцов. Но если Тео был спокойным и рассудительным, то Винсент — его полная противоположность. Высокий для своих тринадцати, худощавый, с длинными руками и ногами, он двигался так, будто всё время куда-то спешил. У него были пепельно-русые волосы, вечно взлохмаченные и падающие на лоб, и светло-карие глаза, в которых плясали озорные искры. Одевался он хорошо — даже лучше Тео: тёмно-синий жилет поверх светлой рубахи, кожаные ботинки, чистый платок в нагрудном кармане. Сразу видно — из богатой семьи. Но, в отличие от многих обеспеченных мальчишек, он не задавался. Винсент был болтлив, смешлив и немного бесшабашен. Иногда даже слишком — Тео приходилось его одёргивать. Но он был верным другом, это я знала точно. — О, Эста! — он помахал мне рукой. — Давно не виделись! Ты всё ещё таскаешь корзины? — А ты всё ещё задаёшь глупые вопросы? — отозвалась я, и он расхохотался. — Ладно, идём, — сказал Тео, и мы вчетвером двинулись по вечерним улицам. Гулять вечером было для меня настоящей роскошью. Обычно я старалась не задерживаться на улицах допоздна — одной ходить было страшно, а мама волновалась. Но сейчас со мной были Тео, Мина и Винсент, и страх отступал. С ними я могла позволить себе просто быть. Смеяться, болтать, смотреть на звёзды, которые зажигались над крышами. Это было так редко — и так ценно. Дома я почти не бывала. Днём — работа, вечером — иногда встречи с друзьями, а в остальное время — дела по дому. Родители уже привыкли, что их дочь где-то пропадает. Они знали: я всегда возвращаюсь. Мы шли по пустым улицам. Рынок уже почти опустел — лишь последние торговцы сворачивали прилавки да редкие прохожие спешили по домам. Мина о чём-то горячо спорила с Винсентом, Тео шёл рядом и улыбался, глядя на них. Я молчала, наслаждаясь этим вечером, — и вдруг замерла. Я даже не поняла, в какой момент подняла глаза. Просто взгляд сам скользнул в сторону — и наткнулся на фигуру, стоявшую в тени у стены, в углу, где рыночная площадь переходила в узкий проулок. Он просто стоял. Не двигался. Не смотрел на меня. Его взгляд был направлен на лавку с едой — ту самую, где днём торговали колбасами, сырами и хлебом. Сейчас лавка уже закрылась, но ставни были приоткрыты, и за ними виднелись остатки товара. Это был Леви. Я узнала его сразу — по тёмным волосам, падающим на лицо, по драной рубахе, по тому, как он стоял: чуть ссутулившись, засунув руки в карманы, неподвижно. Но сегодня он выглядел иначе, чем вчера. Не избитый — нет. Он выглядел... больным. Или истощённым. Слишком худой. Слишком бледный, даже для него. Скулы выступили ещё острее, а под глазами залегли такие глубокие тени, что казалось — он не спал целую вечность. И он смотрел. Просто стоял и смотрел на еду. На колбаски, на сыр, на хлеб, прикрытый тряпицей. Смотрел так, как смотрят люди, которые не ели несколько дней. Моё сердце сжалось. Я замерла на месте, не в силах отвести взгляд. — Эста? — окликнул меня Тео, заметив моё замешательство. — Ты чего? Я не ответила. Леви стоял и смотрел. Он не попрошайничал. Не воровал. Просто стоял и смотрел на еду, которую не мог купить. И это было невыносимо. *********************************** Мы разошлись уже ближе к ночи. Мина, как всегда, убежала первой — её мать строго следила, чтобы дочь возвращалась до темноты. Тео предложил проводить меня, но я отказалась. Не хотела, чтобы он шёл со мной. Точнее — не хотела, чтобы со мной шёл Винсент, который всё ещё крутился рядом. Я не любила его. Нет, он не был плохим — по крайней мере, не таким, как Мартин или Берт. Он был другом Тео, верным и преданным, и ради Тео он, наверное, пошёл бы на многое. Но со мной он вёл себя иначе. Когда Тео не смотрел, он отпускал колкости — мелкие, обидные, будто невзначай. То посмеётся над моей одеждой, то над тем, что я вечно таскаю корзины, то над моим домом, в котором ни разу не был. И всё это с улыбочкой, так, чтобы Тео не заметил. А если я что-то говорила в ответ, он делал удивлённое лицо: «Я же просто шучу, Эста, ты чего?» — и Тео верил ему. Именно поэтому я не хотела, чтобы Винсент видел, где я живу. Он бы не удержался. Обязательно сказал бы что-нибудь — пусть не сразу, пусть через день, пусть в шутку, — но обязательно. А я не хотела давать ему этот повод. Хватит с меня и того, что он знал обо мне. — Точно не надо? — спросил Тео уже на прощание, задержав на мне взгляд. — Точно, — кивнула я. — Идите. Увидимся завтра. Тео улыбнулся, поправил на поясе новый компас и пошёл в сторону своей улицы. Винсент на секунду задержался, бросил на меня свой вечный насмешливый взгляд и, кажется, хотел что-то сказать, но передумал. Они скрылись за поворотом, и я осталась одна. И тогда что-то внутри меня щёлкнуло. Я даже не поняла, в какой момент решилась. Просто вдруг осознала: я не пойду домой. Не сейчас. Я должна была вернуться в тот переулок. Потому что там, в углу у стены, стоял Леви. И я видела его взгляд. Видела, как он смотрел на еду. Видела это истощённое, бледное лицо с заострившимися скулами и глубокими тенями под глазами. Я не могла просто уйти домой, лечь в тёплый тюфяк и сделать вид, что ничего не видела. Не могла. Возможно, это была глупость. Возможно, самая большая глупость в моей жизни. Он мог ударить меня. Мог схватить за ворот, как вчера. Мог выхватить нож — я знала, что он носит его. Мог сделать всё, что угодно. Убить. Расчленить. Спрятать куски где-нибудь в подвале. О нём говорили такое. О нём говорили страшное. Но я шла. Сжимала кулаки до побелевших костяшек и шла. Сердце колотилось где-то у горла, ноги дрожали, и каждый шорох в темноте заставлял меня вздрагивать. Улицы были почти пустыми — лишь редкие фонари бросали на булыжники жёлтые пятна света. Я свернула в переулок, где мы встретились вчера, и пошла дальше, туда, куда он тогда ушёл. Я не знала точно, куда иду. Просто чувствовала: он где-то там. Где-то в этом лабиринте старых стен, где редко ходят люди. Переулок был узким, мрачным, заваленным старыми ящиками и досками. Над головой нависал покосившийся навес — остатки чьей-то старой пристройки. Свет сюда почти не проникал. Я замерла, вглядываясь в темноту, и вдруг заметила: в углу, под самым навесом, лежал старый матрас. Вернее, то, что от него осталось, — продавленный, грязный, с торчащими пружинами. Рядом валялась какая-то сумка — тряпичная, затасканная до дыр. Больше здесь ничего не было. Ни мебели, ни ящиков, ни каких-то вещей. Только матрас. Только сумка. Только эта крошечная «крыша» над головой. И тут я поняла. Это его дом. Сердце ухнуло в пятки. Я стояла и смотрела на этот матрас, на эту сумку, на эти голые стены, и в горле встал ком. У него действительно ничего не было. Совсем. Только этот угол, этот жалкий навес, эта продавленная подстилка. Вот где он жил. Вот куда возвращался после всех драк, после всех избиений. Вот что было его домом. Я сглотнула, чувствуя, как дрожат пальцы, и медленно, очень медленно подошла ближе. Там, на матрасе, скорчившись, лежал он. Леви. Его глаза были закрыты, дыхание — тяжёлое, хриплое. Он даже не заметил, что кто-то стоит рядом. А я стояла и не знала, что делать. Зачем я пришла? Что я могла ему дать? Что я вообще могла? Но рука сама потянулась к карману, где всё ещё лежал ужин, который передала мама. Хлеб. Картофель. Скромная еда, которой и мне-то едва хватало. Но я знала, за чем пришла. Я не могла объяснить это словами. Просто не могла пройти мимо. ************************************** Я стояла в полумраке, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Вот он. Леви. Скрючился на старом продавленном матрасе, подложив под голову скомканную тряпку. Глаза закрыты, грудь мерно вздымается и опускается. Он спал. Или просто лежал без сознания от усталости и голода. В этом углу, под дырявым навесом, где даже ветер гулял свободно. Моя рука сама потянулась к карману. Пальцы нащупали тёплый свёрток — тот самый, что дала мама. Хлеб. Картофель, запечённый с травами. Я замерла, сжимая его в руке. Это была моя еда. На сегодня. И, возможно, на завтра, если не удастся найти подработку. Я целый день ничего не ела — только тот кусочек яйца с хлебом на завтрак. А впереди неизвестность. Мама, скорее всего, ещё не вернулась. Дома, наверное, тоже почти ничего нет. Я могла бы спокойно пойти, сесть за стол, развернуть этот свёрток и съесть всё до крошки. И никто бы меня не осудил. Но я стояла здесь. В чужом переулке, над спящим мальчишкой, которого боялся весь квартал. И я знала, что не смогу съесть эту еду, зная, что он голодает. Я не понимала, зачем я это делаю. Это была глупость. Самая настоящая, безрассудная, опасная глупость. Если он проснётся и увидит меня здесь, рядом со своим «домом», он может разозлиться. Может накричать. Может ударить. А может и правда — убить. Он ясно сказал вчера: «Не лезь ко мне. Не трогай меня. Не смей даже приближаться». А я стояла в метре от его матраса и собиралась сделать то, что он велел никогда не делать. Но ноги не слушались. А сердце колотилось где-то у горла, гулко и часто. Я огляделась по сторонам: в переулке было пусто, темно, ни души. Даже собаки не лаяли. Только ветер шелестел где-то над крышами. Тогда я осторожно, почти не дыша, сделала несколько шагов вперёд. Протянула руку. И, стараясь не шуметь, положила свёрток прямо на край его матраса — туда, где могла бы лежать подушка, если бы она у него была. Хлеб и картофель, завёрнутые в чистую тряпицу. Простая еда. Но, может быть, единственное, что у него будет за весь день. Я отдёрнула руку так быстро, словно обожглась. Замерла на секунду, глядя на свёрток. Леви не пошевелился. Его дыхание осталось ровным, тяжёлым. Он не проснулся. И тогда я побежала. Рванула прочь из переулка, не разбирая дороги, не оглядываясь. Мои шаги гулко стучали по булыжникам. Сердце колотилось так, что заглушало все остальные звуки. Я бежала, сжимая в кулаке пустой карман, и молилась лишь об одном: чтобы он ничего не заметил. Чтобы не видел меня. Чтобы не знал, что это была я. Потому что если бы он узнал... я даже боялась представить, что бы он сделал. Но ещё больше я боялась того, что он может почувствовать. Стыд. Унижение. Злость. Или — что-то ещё, чему я не знала названия. А может, ничего. Может, он просто съел бы хлеб и выбросил тряпицу, даже не задумавшись, кто её оставил. Но почему-то от этой мысли становилось не легче, а наоборот — ещё тяжелее. Дома я закрыла дверь, прислонилась к стене и долго стояла так, пытаясь отдышаться. За окном было темно. Мама ещё не вернулась. На столе — пусто. Я осталась без ужина. Но странное дело: мне было всё равно. Гораздо важнее было совсем другое.