Без права на любовь

❗от лица Автора ❗ Конец рабочего дня наступил, когда солнце уже окончательно скрылось за крышами, а небо из голубого превратилось в густо-синее, почти чёрное. Рынок опустел, лишь ветер гонял по булыжникам сухие листья и обрывки старых афиш. Под навесом горела одинокая лампа, бросая на прилавок дрожащий жёлтый круг. Хозяйка вернулась поздно, кутаясь в шаль и тяжело дыша — видно, путь был неблизким. Она оглядела лавку, проверяя, всё ли на своих местах, и осталась довольна. Потом отсчитала две медных монеты и вложила в ладонь Селесты. — Молодец, девочка, — сказала она хрипловато, но тепло. — Всё чисто, всё пересчитано, ничего не пропало. Я не ошиблась в тебе. Правда... я рада, что ты мне помогаешь. Спасибо. Селеста сжала монеты в кулаке и коротко кивнула. Она не привыкла к похвале и не знала, что на неё отвечать. Просто сказала: — Я завтра приду, если нужно будет. Марта улыбнулась уголком рта и махнула рукой — иди, мол, отдыхай. Они втроём вышли из-под навеса на тёмную улицу. Теодор придержал старую деревянную дверцу, пропуская девушек вперёд. Его взгляд на секунду задержался на Селесте — она заметила это, но не подала виду. Он молча закрыл дверь за ними, и они остались втроём посреди пустой рыночной площади. Их было трое. Дети. Но дети ли? Им было по десять, одиннадцать, двенадцать — но в те времена это уже считалось подростковым возрастом. Серьёзным, жёстким, тяжёлым. Никто не нянчился с теми, кому стукнуло десять. Никто не спрашивал, устали ли они. Они работали, помогали семьям и знали цену монете так же хорошо, как взрослые. И сейчас, стоя на тёмной площади, они выглядели именно такими — уставшими, но стоящими на своих ногах. — Ладно, — первой заговорила Мина, поправляя сползшую косу. — Мне пора. Мама ждёт, ещё заказ не закончен. Она будет ругаться, если я задержусь. Селеста открыла рот, чтобы попрощаться, но Мина уже чмокнула её в щёку, махнула Теодору и, не дожидаясь ответа, побежала в темноту переулка. Только её голос ещё донёсся на прощание: — Завтра увидимся! Встреча та же, у дуба! Селеста проводила её взглядом и осталась вдвоём с Теодором. Она поправила ремень платья, проверила, на месте ли монеты в кармане, и собиралась уже идти, когда он заговорил: — Может, тебя проводить? Он сказал это буднично, но она слышала в его голосе нотку беспокойства. Теодор стоял, засунув руки в карманы, и глядел на неё сверху вниз — высокий, надёжный, с мягким светом зелёных глаз. — Мало ли, — добавил он тише. Селеста покачала головой. — Нет, спасибо. Правда. Ты сегодня слишком много для меня сделал. Я думаю, хватит. Отдыхай. — Эста... — Я серьёзно, Тео. Всё хорошо. Тут недалеко. Десять минут — и я дома. Он хотел что-то возразить, но она вдруг сделала то, чего не делала никогда раньше. Шагнула к нему и обняла. Просто обхватила руками — неуклюже, порывисто, уткнувшись носом в его плечо. Теодор замер на долю секунды, а потом его лицо расплылось в улыбке — тёплой, открытой, почти растроганной. Его руки сомкнулись за её спиной, и он притянул её ближе, положив голову ей на макушку. От него пахло тканью, пылью и чем-то ещё — может, летом, а может, просто спокойствием. — Будь осторожна, Эста, — сказал он негромко. Она кивнула в его плечо и отстранилась. А потом развернулась и пошла. Дорога домой была не слишком длинной — минут десять ходьбы, не больше. Но вечерние улицы Шиганшины всегда казались длиннее дневных. Фонарей здесь почти не было — только в нескольких местах висели старые масляные лампы на столбах, и их свет дрожал, колебался на ветру, едва разгоняя тени. Селеста знала дорогу наизусть: мимо лавки булочника, через узкий проулок, потом вдоль старого колодца, где днём вечно толпились женщины с вёдрами, а сейчас было пусто. Здесь жили бедные — не нищие из Подземного города, нет, но и не зажиточные. Обычные люди с низким достатком, которые тянули из последних сил. Дома вокруг были низкими, кособокими, с просевшими крышами и облезшей краской на ставнях. Иногда из окон пробивался тусклый свет — там жгли свечи или масляные лампы. Иногда из-за стен доносились голоса, плач ребёнка, чей-то кашель. Селесте иногда было страшно ходить здесь одной. В темноте каждый шорох казался шагами. Каждый угол таил угрозу. Но она сжимала монеты в кармане и шла вперёд — потому что выбора не было. Она уже почти дошла. Завернула за угол, к тому переулку, что вёл к дому старьёвщика, над которым ютилась их квартирка. И вдруг замерла. В конце переулка, возле покосившейся стены, темнела фигура. Кто-то сидел, привалившись спиной к холодному камню. Ноги вытянуты, голова опущена. Сначала она подумала — пьяный. Или бродяга. Или кто-то из тех несчастных, что ночуют прямо на улице. Она заколебалась, замедлила шаг. Но что-то заставило её подойти ближе. Сердце забилось чаще. Она сделала несколько осторожных, почти бесшумных шагов. Фигура не двигалась. Потом из темноты раздался голос — хриплый, низкий, грубый: — Кто бы ты ни был... лучше тебе свалить отсюда. Иначе я дам тебе прямо по морде. Она замерла. Голос был молодой, почти детский, но в нём звучала такая усталость и такая угроза, что любой другой на её месте отступил бы. Но она не отступила. Она узнала этот голос. Подошла ближе. Тёмная фигура медленно подняла голову. Свет от далёкой лампы упал на бледное лицо, разбитое в кровь. Серые глаза, тусклые и пустые, но уже узнавшие её. Чёрные волосы, слипшиеся от грязи и пота. Всё та же драная рубаха, теперь ещё и в крови — и чужой, и своей. Леви. Эста стояла и смотрела на него сверху вниз, а он — на неё снизу вверх. Она не сильно отличалась от него. Разве что у неё был дом, были родители, был ужин на столе — пусть скудный, но был. А он... он сидел на холодной земле, привалившись к стене, и от него пахло подземельем, плесенью, кровью и одиночеством. Таким одиночеством, какое она даже представить себе не могла. Их взгляды встретились. Глаза Леви немного расширились — всего на мгновение, — но он тут же сжал губы в тонкую линию и ничего не ответил. Только молчал. И смотрел на неё — настороженно, хмуро, словно не понимал, какого чёрта она ещё здесь. ********************************** ❗от лица Селесты ❗ Я не могла отвести взгляд. Стояла и смотрела в его глаза — серые, пустые, будто выцветшие. В них совсем ничего не было. Ни боли, ни злости, ни страха — только глухая, бездонная пустота. Будто внутри этого мальчика всё умерло, а осталась лишь оболочка, которая зачем-то продолжала дышать и двигаться. Его лицо было ужасно. Губа распухла, нос разбит, на скуле наливался синяк, под глазом уже темнело. Волосы слиплись от крови и пота, рубаха пропиталась грязью. Он сидел у стены, вытянув ноги, и выглядел так, будто его сюда выбросили за ненадобностью. И тут меня пронзило: он сидит здесь. На холодной земле. Неужели он… живёт здесь? У него что, нет дома? Совсем ничего нет? От этой мысли стало безумно грустно. Так грустно, что защипало в носу, а в горле встал ком. Я знала, что такое бедность, но у меня хотя бы была крыша над головой. Мама, папа, тюфяк с соломой. А этот мальчик, кажется, не имел даже этого. Он поднял голову, и я вздрогнула от его взгляда — холодного, колючего, полного раздражения. — Чё, опять уставилась? — голос резкий, хриплый, злой. — Пришла рассматривать меня, что ли? Если я каким-то ушлёпкам навалял, это не значит, что мы теперь с тобой друзья. Проваливай отсюда. Вали к своим родителям домой, или куда там. Просто отвали и оставь меня в покое. Он говорил так грубо, что любая на моём месте уже бежала бы прочь. Но я не могла. Что-то держало меня, приковывало к месту. Может, жалость. А может, что-то другое — непонятное и тревожное, чему я ещё не знала названия. Леви, кажется, решил, что я ушла. Он прикрыл глаза и откинул голову к стене. Его лицо, даже избитое, не выглядело злым — просто смертельно уставшим. Как у человека, который не спал целую вечность. Я медленно опустила руку в карман. Пальцы нащупали старенький платок — чистый, хоть и потрёпанный. Мама всегда заставляла носить его с собой. «Мало ли что», — говорила она. И сейчас он был нужен. Я сделала шаг. Потом ещё один. Осторожно, почти бесшумно опустилась на корточки прямо рядом с ним. Так близко, что видела каждую царапину на его лице, каждую каплю засохшей крови у разбитой губы. Он был старше меня, выше, жёстче — но сейчас, сидя у стены, казался просто маленьким мальчиком. Загнанным, одиноким, никому не нужным. Он резко открыл глаза. Его зрачки расширились — он явно не ожидал, что я ещё здесь. Я протянула руку с платком, медленно, осторожно, целясь к его разбитой скуле. Всего лишь хотела вытереть кровь. Помочь. И тут он дёрнулся. Резко, будто я замахнулась, чтобы ударить. Отшатнулся назад, чуть не ударившись затылком о стену. Его глаза стали огромными — в них плескался шок, самый настоящий. Он смотрел на меня так, словно я была не маленькой девочкой с платком, а кем-то, кто собирался его прижечь. — Чёрта ты… — выдохнул он, и голос сорвался. — Ты что, вообще? Никогда не трогай меня! Не прикасайся! Чёртова идиотка! Он отдёрнулся всем телом, вжался в стену, выставил руку перед собой, будто защищаясь. И я вдруг поняла — по-настоящему поняла, всем сердцем, — что он боится. Не меня. Прикосновений. Он боялся, что до него дотронутся, так сильно, будто любое касание несло боль. Будто раньше его только били и никогда — никогда — не касались с добротой. Я замерла с платком в руке, не зная, что делать. Моё сердце колотилось где-то в горле, а в груди разливалась странная, щемящая грусть. Он сидел передо мной — дикий, израненный, напуганный — и смотрел на меня так, словно я была врагом. А я всего лишь хотела помочь. — Я не сделаю тебе больно, — прошептала я, сама не зная, зачем. Он даже не посмотрел на меня. Только отдёрнул плечом — резко, зло, — и процедил сквозь зубы: — Ага, конечно. Просто не трогай, чёрт возьми, меня. Не касайся. Вообще не приближайся ко мне. Я замерла с платком в руке и не знала, что делать. Что я сделала не так? Почему он такой грубый? Такой резкий? Я всего лишь хотела помочь. Хотела вытереть кровь с его лица. Почему он отреагировал так, будто я замахнулась, чтобы ударить? Но ответ был прямо передо мной. В том, как он говорил. В том, как он отшатнулся. В том, что о нём рассказывали. В том, что я видела сегодня своими глазами. Он был именно таким, как о нём говорили: диким, злым, опасным. И всё же это не пугало меня так, как должно было. Я медленно, осторожно опустилась на землю рядом с ним. Не вплотную — между нами оставалось расстояние, наверное, в метр, может, чуть меньше. Я села у той же холодной стены, бок о бок, плечом к плечу, но не касаясь. Он не двигался. Я не смотрела на него. — Просто ты плохо выглядишь, правда, — сказала я тихо, глядя куда-то в темноту. — После того, что было... после того, как ты... Я запнулась и не знала, как закончить. Слова рассыпались, не складывались в предложение. Как сказать человеку, что ты видела, как он избивал кого-то до полусмерти? Как сказать, что это было страшно, но ты всё равно здесь сидишь? Леви усмехнулся. Я услышала эту усмешку — короткую, горькую, без тени настоящего смеха. — После того, как я чуть не убил того ублюдка? — закончил он за меня. — Да, ты права. Я выгляжу, наверное, как дерьмо. Он усмехнулся снова, и я наконец повернула голову. Посмотрела на него. Он был старше меня — на несколько лет, — но говорил так, как не говорят мальчики. Как не говорят дети. В его голосе слышалась такая усталость и такая горечь, будто он прожил уже целую жизнь. Будто он пережил столько всего, что сделал вывод: его жизнь — это полный отстой, и он ведёт себя соответствующе. Я вообще не понимала его. Кто он? Что он из себя представляет? Он пугал меня — это правда. Пугал своей жестокостью, своей холодностью, своими пустыми глазами. Но я не уходила. Я сидела здесь, рядом с ним, и не могла уйти, даже если бы захотела. Мы помолчали. Тишина длилась, наверное, пару минут — густая, тяжёлая, но не неловкая. А потом я снова заговорила: — Я не это имела в виду. Я просто... просто хотела помочь. — Мне не нужна твоя чёртова помощь, — огрызнулся он. — Разве ты не видишь? Какого хрена ты сюда вообще пришла? Он резко повернулся ко мне, и я снова увидела его глаза. Серые, холодные, пустые. В них не было ничего — ни счастья, ни любви, ни нежности. Только гнев, злость и эта страшная, бездонная пустота. Она пульсировала в его зрачках так явно, что мне стало не по себе. Он не улыбался, не хмурился — его лицо оставалось нейтральным, застывшим, как маска. Будто у него ничего хорошего в этом мире не осталось. Будто у него вообще ничего не осталось. Теперь, сидя так близко, я смогла лучше его рассмотреть. Он был ещё более потрёпанный, чем показалось сначала. Ещё больше грязи, пыли, крови. Вся его одежда была изодрана, лицо — сплошное месиво из синяков и ссадин. Чумазый, дикий, взъерошенный. И в то же время — странно, непонятно — в нём было что-то, что не позволяло мне просто встать и уйти. — Я не знаю, — честно сказала я, глядя в его пустые глаза. — Я правда не знаю, зачем я сюда пришла. Просто... увидела тебя. И ты был... ты выглядел так, будто тебе больно. Он ничего не ответил. Только отвернулся, прислонился затылком к стене и закрыл глаза. Его лицо осталось таким же пустым. Но на секунду — всего на одну короткую секунду — мне показалось, что что-то в нём дрогнуло. Или, может быть, я просто хотела в это верить. ************************************** Мы сидели молча. Я не знала, что сказать. Тишина была тяжёлой, вязкой, но почему-то не хотелось её нарушать. Он смотрел куда-то вверх, на тёмное небо, едва видное между крышами, и его лицо было таким же пустым, как раньше. Я украдкой разглядывала его. Синяки, ссадины, кровь, грязь. Он не был похож на обычного мальчика. Совсем. Он был как дикий зверь, которого загнали в угол, но который всё ещё готов драться. И тут я, наверное, по глупости — или по своей детской неопытности, — спросила то, что вертелось на языке с самого начала: — А где твой дом? Почему ты сидишь здесь один? Он усмехнулся. Коротко, горько, даже не повернув головы. Его ноги всё так же были вытянуты, спина привалилась к стене. Он смотрел куда-то в небо, будто там были ответы на все вопросы. — Ха, — выдохнул он, и в этом звуке было больше боли, чем в ином крике. — А тебе какое дело до этого, а? Какое дело, где я сижу? Есть ли у меня дом? Какого чёрта ты вообще лезешь в мою жизнь? Он уже не говорил — он почти кричал. Его голос сорвался на хрип, и он резко приподнялся, разворачиваясь ко мне. Я даже не успела ничего понять, как он вскочил на ноги. Движения были быстрыми, рваными, злыми. — Какая разница, есть у меня дом или нет? — продолжал он, возвышаясь надо мной. — Что это меняет? Почему, чёрт возьми, ты ходишь за мной? Следишь? Что тебе от меня нужно, мелкая соплячка? Я открыла рот, чтобы ответить, но не успела. Он схватил меня — за ворот платья, за грубую ткань, и резко дёрнул вверх. Мои ноги оторвались от земли, спина впечаталась в холодную стену. Я ахнула — не от боли, а от неожиданности. Теперь мы были одного роста. Совсем близко. Его лицо — разбитое, злое, страшное — оказалось прямо перед моим. Я смотрела в его глаза. Бешеные. Злые. Полные той же пустоты, но теперь она горела. И вдруг, за этой яростью, за этой грубостью, я увидела что-то ещё. Что-то, чего он, наверное, никому не показывал. Он был как маленький испуганный ребёнок — даже если сам не знал этого. Даже если никогда бы не признал. — Я не хотела, Леви, — прошептала я, чувствуя, как дрожит мой голос. — Я не хотела тебя обидеть. — Не смей, — прорычал он, и его пальцы сжались крепче на моём вороте. — Не смей, чёрт возьми, называть моё имя! Не смей вообще приходить! Не смей касаться меня! Что тебе от меня нужно?! Его лицо было так близко, что я чувствовала его дыхание — горячее, рваное. В его глазах пылала ярость, но за ней мне почудилось что-то ещё. Страх. Да, самый настоящий страх. Он не боялся меня — он боялся того, что я делала. Боялся, что кто-то просто так сидит рядом. Просто так спрашивает. Просто так хочет помочь. — Мне ничего не нужно, — выдохнула я, не отводя взгляда. — Правда. Я просто хотела помочь. Он замер. Его пальцы дрогнули на моём вороте. Я видела, как на его виске бьётся жилка, как ходят желваки на скулах. А потом он резко отпустил меня — так же внезапно, как схватил. Мои ноги снова коснулись земли, и я покачнулась, но устояла. Леви отступил на шаг, тяжело дыша. Его глаза всё ещё горели, но уже не так ярко. Он отвернулся, запустил пальцы в свои грязные волосы и замер, глядя куда-то в темноту. — Не лезь ко мне, — сказал он глухо, не оборачиваясь. Я не ответила. Просто стояла, прижимаясь спиной к холодной стене, и смотрела на него. На его сгорбленные плечи, на сжатые кулаки, на кровь, которая ещё не высохла на его скуле. И почему-то мне совсем не хотелось уходить.