Без права на любовь

Год 845. Начало апреля. Прошло несколько дней с того случая в переулке. Весна в Шиганшине выдалась ранняя и солнечная — снег сошёл ещё в середине марта, и к началу апреля улицы уже просохли, а на редких деревьях проклюнулась первая зелень. Воздух пах влажной землёй и дымом из печных труб. Дни становились длиннее, и у бедняков прибавлялось работы: начинался сезон починки, торговли, подготовки к лету. Селеста почти не вспоминала о том случае. Не потому, что забыла, — нет, лицо того странного мальчика с серыми глазами иногда всплывало перед ней, особенно когда она засыпала, — а потому, что времени не было. Жизнь в Шиганшине не давала передышек. Особенно таким, как она. Дети в этом районе взрослели рано. Им не оставляли выбора. Пока в богатых кварталах, ближе к центру, мальчики и девочки играли в мяч, бегали в школы и ныли, что не хотят есть овощи, здесь, на окраинах, дети работали наравне со взрослыми. Иногда — даже больше. И Селеста не была исключением. С раннего утра она уже помогала матери на кухне: чистила овощи, таскала вёдра с водой, подметала пол. Тереза работала поварихой в небольшой забегаловке у восточных ворот, и дочь часто крутилась рядом, хватаясь за любую работу. Иногда, если выпадала возможность, Селеста бежала к отцу в кузню. Там, среди раскалённого металла и гула молотов, она раздувала меха, подносила инструменты, сметала железную стружку. Карл никогда не просил её об этом, но молча принимал помощь и иногда, очень редко, клал свою тяжёлую ладонь ей на макушку — короткий жест, который заменял тысячу слов. Но этим её день не заканчивался. Она искала любую подработку: разносила заказы, мыла посуду в трактире, таскала корзины на рынке. В десять лет она уже знала цену монете и умела считать сдачу быстрее, чем иной взрослый. Люди неохотно брали ребёнка на работу — слишком мала, слишком худа, — но те, кто знали Терезу или Карла, соглашались. Знали: эта девочка не подведёт. Серьёзная. Ответственная. Не по годам. У неё не было времени на игры. Ни на куклы, ни на прятки, ни на глупые шалости с соседскими детьми. Иногда, проходя мимо чужого двора, она задерживалась взглядом на смеющихся ребятах — и в груди что-то щемило. Ей безумно хотелось быть обычным ребёнком. Хотя бы день. Но вместо игрушек — тряпка и ведро, вместо сказок — список заказов, которые нужно разнести до заката. Школа была недостижимой мечтой. Ни денег, ни времени. Родители пытались — Тереза иногда находила знакомых, которые за скромную плату или из жалости соглашались позаниматься с девочкой. Раз в неделю, а то и в две, Селеста сидела с каким-нибудь старым писарем или бывшим учителем и пыталась постигать грамоту. Успехи были скромными, но она старалась изо всех сил. Сегодня мать торопливо сунула ей в руки свёрток. — Вот, держи, — Тереза оглянулась через плечо на кухонную дверь и быстро вложила дочери что-то, завёрнутое в чистую тряпицу. — Беги уже. У меня сейчас столько работы, что продохнуть некогда. Селеста отогнула край ткани. Внутри лежала половина буханки хлеба — ещё тёплого, с румяной корочкой, — и несколько ломтиков вяленого мяса, присыпанных крупной солью. Рядом, в отдельном уголке тряпицы, мать пристроила маленький глиняный горшочек с мёдом. Настоящим лесным мёдом — густым, золотистым, почти прозрачным на свету. Это не было роскошью королевского стола, но для семьи Бранн такая еда считалась почти праздничной. Мясо отец иногда получал от заказчиков в обмен на работу, а мёд Тереза выменивала у знакомого пасечника за свою выпечку. — Мам... — Селеста подняла глаза. — Это всё нам? — Тебе, — тихо сказала Тереза, заправляя дочери прядь волос за ухо. — Ты и так мало ешь. Спрячь и никому не показывай. Вечером расскажешь, как всё прошло. А сейчас — беги. Селеста кивнула, быстро завернула хлеб и мясо обратно, убрала свёрток в глубокий карман платья и выскользнула за дверь. Солнце уже заливало Шиганшину светом. Она быстро шагала по пыльным улочкам, когда из-за поворота выскочили двое. — Эста! Из тени старого дуба, что рос у перекрёстка, вышли её друзья. Единственные. Настоящие. Мина — на год старше, пухленькая, с круглым лицом и ямочками на щеках. У неё были тёмные, почти чёрные волосы, заплетённые в две тугие косы, и карие глаза, вечно блестящие озорством. Она жила с матерью-швеёй и пахла тканью и нитками. Мина была самой болтливой и весёлой из их троицы. Рядом стоял Теодор. Ему было двенадцать — на два года старше Селесты. Высокий, стройный, с тёмно-русыми волосами, аккуратно зачёсанными назад. У него были спокойные зелёные глаза и лицо, которое казалось бы аристократичным, если бы не обветренная кожа и вечно улыбающиеся губы. Одевался он в добротную одежду — тёмные штаны, светлую рубаху из хорошей ткани и кожаные ботинки, не чета тем опоркам, что носила Селеста. Семья Теодора была зажиточнее большинства в их округе. Его отец держал лавку — торговал инструментами, металлической утварью, чинил замки. Денег у них водилось больше, чем у родителей Селесты или Мины, но Теодор никогда этим не кичился. Он с детства тянулся к тем, кто жил трудно, и, сам того не понимая, пытался хоть как-то облегчить их ношу. Он не подрабатывал из нужды, но иногда, когда Селеста бралась за очередное дело, он просто приходил и начинал помогать. Молча, без лишних расспросов. А когда его спрашивали, зачем ему это, он отвечал просто: «Мы же друзья». — Опять к Марте? — спросила Мина, хватая Селесту за руку. — Да, она просила помочь с магазином. — Ух ты, — Теодор присвистнул. — Серьёзное дело. И правда, это было серьёзно. Старая Марта, торговка с рыночной площади, попросила Селесту не просто помочь разложить товар, а присмотреть за всей лавкой, пока она будет отсутствовать. Ей нужно было отлучиться по делам до позднего вечера, и она доверила магазин девочке. Не соседке, не взрослому знакомому — а именно ей. Десятилетней Селесте. Такое доверие не рождалось на пустом месте. Селеста работала на Марту уже больше года. Сначала просто раскладывала ткани и горшки, потом начала пересчитывать товар, запоминать цены и общаться с покупателями. Марта видела, что девочка серьёзна, ответственна и честна. Она ни разу не взяла лишней монеты, ни разу не ошиблась со сдачей и ни разу не опоздала. В десять лет Селеста уже имела репутацию, которой могли бы позавидовать иные взрослые торговцы. — Мы с тобой, — заявила Мина. — Проводим и поможем. — Да я уже сто раз одна ходила... — Вот и погуляем вместе, — мягко сказал Теодор. — Тем более день хороший. Настоящая весна. Селеста слабо улыбнулась и не стала спорить. Они пошли втроём по солнечным улицам. Воздух был прозрачен и свеж, где-то вдалеке стучали молоты в кузницах, пахло печным дымом и первой зеленью. Над крышами сияло голубое апрельское небо — такое чистое, словно и не было никаких стен, никаких титанов, никакой тьмы за горизонтом. Лавка Марты стояла на углу рыночной площади. Внутри пахло тканями, деревом и сушёными травами. На полках громоздились горшки, корзины, мотки верёвок, отрезы ткани. Марта уже ждала её на пороге, кутаясь в шаль. — О, Эста! Проходи скорее. Всё оставила: вот список — что сколько стоит, кому что отдать. Остальное сама знаешь. Я вернусь к ночи. — Она заметила Мину и Теодора, одобрительно кивнула. — И друзья твои пусть будут. Вместе веселее. Через минуту старуха ушла, и Селеста заняла место за прилавком. Мина принялась смахивать пыль с полок, а Теодор встал у входа, прислонившись к дверному косяку. День обещал быть долгим, но спокойным. — Слушай, ты на самом деле крутая, — сказал Теодор через какое-то время, глядя куда-то вдаль, на площадь. — Тебе десять, а тебе уже лавку доверяют. Меня бы отец на порог не пустил. — Просто она знает, что я не подведу, — тихо ответила Селеста, поправляя товар на прилавке. — Ты и не подводила. Никогда. Она подняла глаза на Теодора. Он улыбался — тепло, открыто, без тени зависти. И рядом с ним, с Миной, с этим маленьким магазинчиком, полным запахов ткани и трав, ей вдруг стало спокойно. За стенами лавки шумела Шиганшина. Где-то там, в переулках, возможно, всё ещё бродил тот мальчик с серыми глазами. Где-то там копились беды, которые однажды обрушатся на их мир. Но сейчас, в этот солнечный апрельский день 835 года, всё было хорошо. У неё была работа, друзья, хлеб с мёдом в кармане и чувство, что она на своём месте. И этого пока было достаточно. ************************************** Работа в лавке кипела уже несколько часов. День клонился к вечеру, и косые лучи заходящего солнца пробивались сквозь пыльное окно, рисуя на деревянном полу длинные золотые полосы. Воздух был пропитан запахами сушёных трав, старого дерева и нагретой за день ткани. Селеста стояла за прилавком и пересчитывала медяки, раскладывая их аккуратными стопками: одна, две, три... Она уже порядком устала, но работа ещё не была закончена. Мина напевала себе под нос какую-то незатейливую песенку, перебирая старые вещи на дальней полке. Там скопился целый склад ненужного хлама: треснувшие горшки, выцветшие ленты, мотки бечёвки, покрытые пылью коробки с непонятной мелочью, которую старая Марта хранила «на всякий случай». Мина чихала от пыли, но продолжала сортировать — что можно оставить, что выкинуть, что уценить. — Ну и пылища тут, — проворчала она, вытаскивая на свет какую-то странную глиняную фигурку. — Глянь, Эс, это вообще что? На птицу похоже? Или на рыбу? Селеста подняла глаза, улыбнулась краем губ и пожала плечами. — Наверное, свистулька. Или просто украшение. Поставь туда, где подешевле. Мина кивнула и продолжила работу. Теодор тем временем взял на себя самое тяжёлое: таскал коробки, переставлял ящики, поднимал тюки с тканью. Его светлая рубаха промокла на спине от пота, волосы растрепались, но он не жаловался — только изредка вытирал лоб рукавом. Был он высоким для своих двенадцати, жилистым и сильным, и работа в его руках спорилась быстро. — Тео, передохни, — бросила Селеста, заметив, как он взвалил на себя очередной тяжёлый ящик. — Ты и так уже половину лавки перетаскал. — Ничего, — коротко отозвался он, ставя ящик в угол. — Лучше я, чем ты. В этот момент дверь лавки приоткрылась, и внутрь заглянула женщина — немолодая, в тёмном платке, с усталым, изрезанным морщинами лицом. Селеста сразу узнала её: это была тётя Грета, соседка Мины, работавшая вместе с её матерью в швейной мастерской. — Мина, детка, — позвала она негромко, и в её голосе слышалась какая-то спешка, — можно тебя на пару слов? По делу, важному. Мина обернулась, всё ещё держа в руках ту самую свистульку. На её лице отразилась лёгкая досада — она явно не хотела бросать подруг посреди работы. — Ой, тётя Грета… — она обернулась к Селесте. — Я сейчас, быстро. На десять минут, не больше. Селеста оторвалась от монет и покачала головой. — Ты же знаешь, что можешь не приходить, — сказала она мягко. — Ты не должна мне помогать. Это моя работа, не твоя. Мина фыркнула и махнула рукой — той самой, что сжимала глиняную свистульку. — Брось, Эс. Ты знаешь, я быстро. Даже не думай тут без меня всё переделать! — она подмигнула, бросила свистульку обратно на полку и выскользнула за дверь. Колокольчик над входом звякнул и затих. В лавке вдруг стало очень тихо. Селеста проводила подругу взглядом и снова опустила глаза к монетам. Она осталась вдвоём с Теодором. Тот как раз закончил с очередным ящиком и теперь стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и молча смотрел на неё. Она чувствовала его взгляд. Тяжёлый, внимательный, слишком долгий. — Что? — спросила она, не поднимая головы. — Ты чего замер? Он не ответил сразу. Прошёлся по лавке — медленно, неторопливо, — остановился у прилавка и встал прямо перед ней. Селеста подняла глаза. Теодор был выше её — намного выше. Ей всегда приходилось задирать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Сейчас, в сумеречном свете лавки, его лицо казалось старше своих двенадцати лет. Зелёные глаза, обычно тёплые и спокойные, смотрели на неё не так, как всегда. — Эста, — произнёс он тихо, но в этом тихом голосе прозвенело что-то, отчего она насторожилась. — Ты уверена, что всё в порядке? Она моргнула, на мгновение сбитая с толку. — В смысле? Он не ответил. Вместо этого медленно, почти осторожно поднёс руку и указал на её лицо. Потом перевёл взгляд на её руки, выглядывавшие из рукавов. — Я же вижу, — сказал он, и его голос стал твёрже. — Твоё лицо. Твои руки. Разбитая губа. Ссадины. Что произошло, Эста? Она замерла на секунду — всего на секунду, — а потом отвела глаза. Руки сами собой снова потянулись к баночкам с травами. Она взяла одну — мята, кажется, или шалфей, — и начала переставлять её с места на место, лишь бы чем-то занять пальцы. — Всё нормально, правда, Тео. Я сама. Я упала. Нечаянно. Он не купился. Сделал ещё шаг, так что теперь между ними не было и полуметра. Протянул руку и остановил её ладонь — просто накрыл сверху, не давая перебирать баночки. — Серьёзно, — сказал он, и в его голосе прорезалась та настойчивость, которую она редко слышала. — Я с тобой. Если какие-то проблемы... если кто-то тебя обижает... ты знаешь, что можешь сказать мне. Она дёрнула руку, высвобождаясь. Пальцы выскользнули из-под его ладони. — Тео, правда, всё нормально. Я сама. Я упала. Всё хорошо. Мне нужно работать. Она развернулась к прилавку и снова начала раскладывать баночки — уже быстрее, суетливее. Травы, масла, какие-то мази... шалфей... мята... розмарин... она не глядела на них. Теодор молчал. Она слышала его дыхание за спиной. Потом он заговорил — тихо, медленно, и каждое его слово отдавалось у неё внутри тяжело и глухо. — Ты слишком добра сердцем, Эста. Серьёзно. Когда-нибудь это тебя погубит. Она вскинула голову, резко обернулась. Он стоял всё там же — привалившись плечом к косяку, скрестив руки на груди. — То, что ты сейчас строишь из себя героя, — продолжал он, и голос его стал твёрже, — говоришь, что ты сама, что всё нормально... это выглядит жалко. Глупо. И не похоже на оправдание. — Слушай, Тео... — Я не слепой, Эста. Это не похоже на падение. Вообще. Я бы поверил, если бы один синяк. Но не такие. Она стояла, сжимая в руке баночку с мятой так, что костяшки побелели. Ей хотелось рассказать. По-настоящему хотелось — выложить всё, что лежало на сердце тяжёлым камнем. Про Мартина, про Лотту, про Берта, про того бледного мальчика с ножом. Но она не могла. Если Теодор узнает, он обязательно полезет разбираться. А он не боец — он добрый, умный, заботливый мальчик, который привык решать всё словами, а не кулаками. С Мартином это не сработает. Его просто изобьют. Из-за неё. — Правда всё нормально, — повторила она, но голос прозвучал глухо и неубедительно. — Перестань переживать. Меня никто не обижал. Я сама. Он долго смотрел на неё — так долго, что Селеста уже не знала, куда деть глаза. А потом вдруг выдохнул, покачал головой и отвернулся. — Как знаешь, — сказал он тихо. — Но если что — ты знаешь, где меня найти. Он снова взялся за ящик, и работа продолжилась. В лавке повисло молчание — уже не уютное, как раньше, а напряжённое, наполненное недосказанностью. Работа кипела уже несколько часов. День клонился к вечеру, и косые лучи заходящего солнца пробивались сквозь щели в старом деревянном навесе, рисуя на земле длинные золотые полосы. Лавка старой Марты была устроена прямо на улице, на углу рыночной площади — не отдельное здание, а просто небольшой закуток, укрытый со всех сторон шаткими деревянными стенами и покосившейся крышей, которая защищала от солнца и дождя, но не от ветра и не от чужих глаз. Сквозь широкие проёмы между досками было видно всё, что творится снаружи. И снаружи тоже было видно всё, что внутри. Селеста стояла за прилавком — грубо сколоченным столом, на котором были разложены баночки с травами, мотки верёвок и дешёвая утварь. Она пересчитывала медяки и раскладывала их аккуратными стопками. Мина ещё не вернулась — та женщина, тётя Грета, позвала её по какому-то срочному делу, и подруга убежала, пообещав вернуться через десять-двадцать минут. Теодор переставлял коробки в углу, под самой крышей, где навес проседал ниже всего. А потом с улицы донёсся шум. Сначала — крики. Грубые, отрывистые. Потом — глухой удар. Звук падающего тела. Ещё удар. Ещё. Селеста подняла голову от монет. Теодор, заметив её взгляд, тоже обернулся. Она выглянула в проём между досками — и замерла. В переулке, буквально в нескольких десятках метров от лавки, происходила драка. На маленького, щуплого мальчишку наступали несколько ребят — старше, выше, крупнее. Их было трое или четверо, она не успела сосчитать. Они шли на него уверенно, с усмешками, предвкушая лёгкую победу. Но что-то пошло не так. Мальчишка не отступал. Он двигался быстро, резко, как дикий зверёк, загнанный в угол, но не собирающийся сдаваться. Первого он встретил ударом в живот — тот сложился пополам и рухнул на колени. Второй замахнулся кулаком, но мальчишка нырнул под руку и чем-то блеснул — Селеста не разглядела чем, но парень вскрикнул и отшатнулся, схватившись за бок. Третий попытался схватить его сзади, но мальчишка развернулся и ударил локтем в лицо — хруст, кровь, крик. Теодор подошёл ближе и заглянул через плечо Селесты. Она чувствовала его дыхание за спиной, но не оборачивалась. Её глаза были прикованы к драке. Мальчишка тем временем уже разобрался со всеми, кроме одного. Последний лежал на земле, скорчившись и зажимая голову руками, а он стоял над ним и бил. Ногой, сапогом — по рёбрам, по спине, по лицу. Раз за разом. Без жалости. Без остановки. Селеста видела, как голова парня мотается от каждого удара, как лицо превращается в кровавое месиво. Вокруг были люди — немного, рынок уже затихал, — но никто не вмешивался. Кто-то проходил мимо, делая вид, что не замечает. Кто-то стоял в стороне и смотрел, но не двигался с места. Никто не кричал, не звал стражу, не пытался разнять. Для Шиганшины это было обычным делом. Здесь каждый выживал сам. — Кто это? — выдохнула Селеста, не узнавая собственного голоса. — Что там происходит? Теодор прищурился, вглядываясь в темноту. — Лучше тебе не знать это, — произнёс он тихо и твёрдо. — Серьёзно. Не влазей в это, Эста. Но она уже не слушала. Потому что в этот момент мальчишка наконец остановился. Тяжело дыша, он выпрямился во весь рост — невысокий, сутулый, с тёмными волосами, падающими на лицо. Он стоял над избитым телом, и его грудь вздымалась. А потом он медленно, почти лениво обернулся, оглядывая переулок, — и их взгляды встретились. Селеста замерла. Сердце ухнуло в пятки. Это был он. Тот самый мальчик. Леви. Она узнала его мгновенно — по серым глазам, по бледному лицу, по чёрным космам волос. Но сейчас он выглядел иначе, чем несколько дней назад. Тогда он был просто оборванным и грязным. Сейчас он был страшен. Лицо разбито в кровь: губа рассечена, на скуле — кровоподтёк, из разбитого носа текла алая струйка, пачкая подбородок и рубаху. Одежда ещё грязнее прежнего, в пыли, в земле, в чужой крови. Он был весь в ссадинах, в синяках, в грязи — но стоял. Стоял над поверженными противниками и дышал, как загнанный, но не побеждённый зверь. Их глаза встретились через разделявшее их расстояние — через проём в досках, через вечерний сумрак, через шум затихающего рынка. Он увидел её. Она поняла это по тому, как на долю секунды его взгляд задержался на её лице. Он узнал её. Селеста не могла пошевелиться. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Что тут скажешь? Она просто смотрела на него — на этого дикого, израненного мальчика, который только что в одиночку избил четверых, — и ничего не понимала. — Леви... — прошептала она едва слышно, одними губами. Теодор резко обернулся к ней. Его лицо изменилось — стало напряжённым, почти испуганным. — Что? — переспросил он. — Ты знаешь его? Эста, скажи мне, что, чёрт возьми, ты не знаешь его! Что? Ты сказала «Леви»? — Я... — она запнулась, не в силах отвести взгляд от переулка. — Я... Леви смотрел на неё ещё секунду. Потом отвёл глаза — резко, словно ничего не было. Словно она была пустым местом. Он наклонился, схватил избитого парня за ворот, что-то тихо сказал ему — она не расслышала, — и снова ударил. Ещё раз. И ещё. — Эста! — голос Теодора стал жёстче. — Ты знаешь его? Она наконец обернулась к другу. В его глазах был страх — настоящий, неподдельный. — Я... нет, — выдавила она. — То есть... не знаю. Я просто... я видела его. Раньше. **************************************** Рабочий день подходил к концу. Солнце уже почти село, и рынок затих — лишь редкие прохожие спешили по домам, да где-то вдалеке лаяли собаки. Под старым деревянным навесом, служившим лавке и крышей, и стенами, горела одинокая масляная лампа. Её свет падал на прилавок жёлтым кругом, и в этом круге Селеста пересчитывала медяки. Она раскладывала монеты аккуратными стопками, беззвучно шевеля губами. Выручка вышла скромная. Не слишком много, но достаточно. Марта будет довольна. Да и сама Селеста знала: сегодня она заработала честно. Мина домывала последние горшки в тазу с водой. Рукава её голубого платья были закатаны по локоть, тёмные косы растрепались. Теодор задвигал последние коробки в угол, чтобы не мешали утром. Все трое устали, но работа была сделана на совесть. — Спасибо вам, — сказала Селеста негромко, отрываясь от монет. — Правда. Что помогли. Мина подняла голову, откинула со лба влажную прядь и улыбнулась — широко, с ямочками на щеках. — Ты же знаешь, что нам не сложно. Для чего ещё нужны друзья? Теодор, не оборачиваясь, хмыкнул. — Именно. Селеста на секунду замерла. Потом опустила руку в глубокий карман платья. Пальцы нащупали то, что она хранила там с того самого дня: три медяка. Те самые, которые Мартин тогда высыпал на землю, и которые бледный мальчик с ножом оставил ей. Она вытащила две монетки, подержала на ладони, глядя, как они блестят в свете лампы. А потом протянула одну Теодору, другую — Мине. — Возьмите. Мина замерла с горшком в руках. Теодор наконец обернулся. Оба смотрели на неё с непониманием. — Ты с чего? — Мина нахмурилась. — Эс, мы же делали не за деньги. — Правда, возьмите, — Селеста продолжала держать монеты на вытянутой ладони. Голос был тихим, но твёрдым. — Я не хочу оставаться в долгу. Вы потратили на меня своё время. Помогли мне. Это неправильно. Вы не должны были. Теодор скрестил руки на груди и посмотрел на неё сверху вниз — высокий, стройный, с зелёными глазами, в которых сейчас читалось что-то среднее между упрямством и нежностью. — Ты вообще-то прогулял занятия, — добавила Селеста, глядя на него. — У тебя были уроки с учителем, я знаю. А ты вместо этого таскал тут коробки. — Нет. Правда, Эс, — он покачал головой, и его голос звучал серьёзно. — Ты знаешь, что мне ничего не нужно. Поэтому я не возьму твою монету. Никогда. — Бери её, серьёзно, — повторила она, но он лишь снова покачал головой, отступил на шаг и отвернулся к коробкам, давая понять, что разговор окончен. Селеста кивнула. Медленно, понимающе. Потом повернулась к Мине и протянула монетку ей. — Тогда хотя бы ты возьми. Я правда... я знаю, что тебе тоже нужны деньги. Твоя семья... ты потратила на меня своё время. Помогла. Поэтому, пожалуйста. Возьми её. Мина смотрела на неё долго. В карих глазах мелькнуло сомнение, потом тепло, потом лёгкая искра того озорства, что всегда жила в ней. Она вздохнула — наигранно тяжело, по-взрослому, — и протянула мокрую ладонь. — Ладно, так и быть, — сказала она, забирая монетку. — Но только потому, что ты слишком упрямая. И только одну. Она убрала медяк в карман платья и подмигнула. Селеста слабо улыбнулась в ответ. Третья монета — её талисман — осталась в кармане. Они уже заканчивали — Мина вытирала руки, Теодор поправлял засов на старом ящике, Селеста заворачивала выручку в тряпицу, — когда она вдруг заговорила. Вопрос, который вертелся на языке с того самого момента, как она увидела драку в переулке, наконец сорвался с губ: — Тот парень... который дрался. Вы знаете его? Мина, не оборачиваясь, спросила: — Ты про кого? Теодор замер. Всего на секунду, но Селеста заметила. По тому, как напряглись его плечи, как пальцы сжались на краю ящика, она поняла: он знает. — Леви, — сказал Теодор ровно. — Леви Акерман. И тут же наступила тишина. Губы Мины дрогнули. Брови дёрнулись — то ли в страхе, то ли в шоке. Она резко обернулась к Теодору, и в её глазах мелькнуло что-то, чего Селеста никогда раньше не видела. Тревога. Настоящая, глубокая тревога. — Леви? — переспросила Мина, и её голос стал на тон выше. — Он был здесь? Леви Акерман снова был здесь? — Снова? — Селеста переводила взгляд с одного на другую. — В смысле? Ты знаешь его? Кто он? Что вообще происходит? Теодор оторвался от ящика, выпрямился и посмотрел на неё. Его зелёные глаза стали серьёзными, почти мрачными. — Ты просто не представляешь, что это за парень, Эста, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Серьёзно. Держись от него подальше. Это не просто обычный хулиган. — В смысле? — повторила она, чувствуя, как внутри поднимается волна непонятного беспокойства. Мина и Теодор быстро переглянулись. Тот, молчаливый, быстрый взгляд, которым обмениваются люди, знающие что-то, о чём не принято говорить вслух. — Леви Акерман, — медленно произнесла Мина, и её голос звучал почти шёпотом, — это не просто уличный мальчишка. Он... — она запнулась, подбирая слова, — он из Подземного города. Из самого низа. Говорят, он там вырос. И говорят, он... — она снова запнулась и бросила взгляд на Теодора, словно ища поддержки. Теодор перевёл дыхание и закончил за неё: — Говорят, он убивает. Не просто дерётся — убивает. Я слышал, что он уже несколько раз сидел в карцере. Что его ловили на кражах, на драках, на всём, что только можно. И каждый раз он выходил сухим из воды. Потому что он... — Теодор осёкся, глядя куда-то в темноту за навесом. — Потому что он как зверь. Не чувствует боли. Не чувствует жалости. И ему всё равно, кто перед ним: один человек или пятеро, взрослый или ребёнок. Он просто... бьёт. До конца. Селеста слушала, и внутри у неё всё холодело. Она вспомнила его лицо там, в переулке: бледное, разбитое в кровь. Вспомнила, как он бил того парня ногой — раз за разом, без остановки. Вспомнила его серые глаза, которые на секунду задержались на ней — холодные, пустые, ничего не выражающие. И всё же... всё же он помог ей тогда. Не просил благодарности. Сказал: «Можешь засунуть свою благодарность». Сказал: «Я просто хотел заработать». Но оставил все монеты ей. — Что ты знаешь о нём? — спросила она тихо, глядя на Теодора. — Откуда? Ты говорил с ним? Теодор горько усмехнулся. Теодор горько усмехнулся и машинально поправил прядь тёмно-русых волос, упавшую на лоб. Жест вышел нервным, почти суетливым — непохожим на него. — Было пару раз, так скажем, — произнёс он уклончиво, и его зелёные глаза потемнели. — Не то чтобы мы общались. Но я видел достаточно. И слышал ещё больше. Он замолчал на секунду, подбирая слова, а потом продолжил — тише, жёстче, без обычного спокойствия: — Серьёзно, Эста. Даже не думай с ним заговаривать. Не имей с ним ничего общего. Ты просто не представляешь, что это за мальчишка. Он дикий. Он злой. Он... — Теодор запнулся, и его голос упал почти до шёпота, — он убивал. Убивал сотни людей, если верить тому, что о нём говорят. И никто ему ничего не сделает. Потому что он... — он осёкся, махнул рукой, — в общем, это неважно. Просто держись подальше. — Я вообще не понимаю, — Селеста переводила взгляд с него на Мину и обратно, — почему он такой страшный? Почему вы оба так говорите о нём? Мина шагнула ближе. Её лицо, обычно весёлое и беззаботное, сейчас было бледным и напряжённым. — Ты сама разве не видела? — спросила она негромко, почти с укором. — Эс, он же из Подземного города. Из самого низа. Он нищий. Не как мы — не просто бедный. У него вообще ничего нет. Ни дома, ни семьи, ни... ничего. И он этим живёт. Ворует. Дерётся. Убивает. Чем только не занимается. Она перевела дыхание и добавила — уже мягче, но от этого не менее твёрдо: — Серьёзно, Эста. Я не знаю, откуда и почему ты вдруг решила про него спросить. Но брось это. Брось это дело. Селеста стояла молча. Она не отвечала. Просто смотрела куда-то в черноту за навесом, где недавно скрылся этот мальчик, и внутри неё всё холодело. Она с первого взгляда поняла, что он не самый простой. Это было ясно сразу: по тому, как он двигался, как смотрел, как достал нож тогда, в переулке. Но теперь, слушая Теодора и Мину, она пыталась сложить в голове картину — и не могла. То, что они говорили, было страшно. Слишком страшно. И то, что она видела своими глазами, было не лучше. Она снова увидела это. Как он бил того парня. Ногой, сапогом — по рёбрам, по спине, по лицу. Раз за разом. Без остановки. Без колебаний. Голова парня моталась из стороны в сторону, лицо превращалось в кровавое месиво, а Леви всё бил и бил — снова, и снова, и снова. Он не кричал, не угрожал, не требовал денег. Он просто уничтожал его. Методично. Безжалостно. Словно перед ним был не человек, а пустое место. И лицо Леви в тот момент... оно было пустым. Ни злости, ни удовольствия, ни отвращения. Ни жалости. Ни сочувствия. Совершенно ничего. Только холодная, страшная пустота в серых глазах, которые смотрели на извивающееся тело так, словно это был просто мусор под ногами. И когда эти глаза на секунду встретились с её глазами, в них не было узнавания, не было вопроса, не было даже тени смущения. Просто пустота. Бездна. Селеста вздрогнула и зажмурилась, прогоняя видение. Но оно не уходило. Оно врезалось в память, как осколок стекла. Она видела смерть в этих глазах — или что-то очень близкое к ней. — Я просто... — она открыла глаза и посмотрела на друзей. Голос прозвучал глухо, почти чужой. — Я не знала. Я не думала, что всё так... Она не договорила. Слова застряли где-то глубоко, сдавленные страхом и непонятным, тревожным чувством, которое не имело названия. — Вот именно, — тихо сказал Теодор, глядя на неё с жалостью и беспокойством. — Ты не знала. А теперь знаешь. Так что — держись от него подальше. Ради себя самой. Мина молча кивнула. А Селеста стояла и думала о том, что этот страшный, дикий мальчик, которого все боятся и от которого все велят держаться подальше, однажды заступился за неё. Не просил благодарности. Не взял денег. Просто развернулся и ушёл.