Без права на любовь

Год 845 Солнце стояло высоко над Шиганшиной, заливая пыльные улицы белым, слепящим светом. В такое время взрослые прятались в тени домов, а дети, которым всё нипочём, носились по переулкам, кричали, дрались, играли в войну. Но Селесте было не до игр. Она бежала. Маленькие ноги в стоптанных кожаных башмаках отбивали по булыжникам быстрый, неровный ритм. Дыхание срывалось с губ, горячее и частое, как у загнанного зверька. Лёгкие жгло, в боку кололо, но она не останавливалась. Только сворачивала — резко, наугад, — в проулки, в щели между домами, в грязные дворы, где кудахтали куры и лаяли цепные псы. Лишь бы оторваться. Лишь бы не поймали. Ей было одиннадцать лет. Маленькая, худенькая, угловатая — как все дети в бедных кварталах, где еды всегда не хватало. Светлые длинные волосы, которые в тени казались просто пшеничными, на солнце вспыхивали рыжиной — мягкой, кошачьей, почти золотой. Сейчас они метались за спиной, путались, лезли в лицо, и она то и дело откидывала их ладонью, не сбавляя бега. Одета она была как все дети Шиганшины: простая льняная рубаха с закатанными по локоть рукавами, грубое коричневое платье, подол которого был подоткнут под ремень — так удобнее бегать и не спотыкаться. На ногах — старые башмаки, до того стоптанные, что подошва на левом почти оторвалась и хлопала при каждом шаге. Где-то на затылке болталась выбившаяся из косы лента, которую мама повязывала ей утром. — Эй, стой, дрянь! — раздалось позади. Голос был мальчишеский, звонкий от возбуждения погоней. Селеста не обернулась — она знала этот голос. Знала всех их, и всех их боялась. — Ловите её! — подхватили другие. Топот нескольких пар ног грохотал по переулку. — Маленькая гадина! Сейчас получит! Их было пятеро. Четверо мальчишек лет одиннадцати-двенадцати и одна девочка — такая же чумазая и злая, как все. Самому старшему, Мартину, было тринадцать. Высокий, жилистый, с вечно разбитыми костяшками и узкими глазами, в которых светилась жестокость. Он был заводилой. Он её ненавидел больше всех. Селеста вильнула вправо и метнулась в проход между домами. Здесь было темно и сыро, несмотря на полуденную жару, пахло гнилью и кошками. Она прижалась спиной к холодной стене, зажала рот ладонью и замерла. Сердце колотилось так громко, что ей казалось — его слышит весь квартал. — Где она? — голоса раздавались уже близко, у входа в проулок. — Сюда побежала! В щель! — Да куда она денется? Всё равно выловим. Они не любили её. За что? Селеста и сама до конца не понимала. Может быть, за то, что у неё волосы были светлее, чем у остальных, и старухи на рынке иногда говорили: «Какая хорошенькая, жаль только, что тощая». Может быть, за то, что её мама работала не покладая рук, а отец был честным кузнецом, которого уважали в округе, — у многих из этих детей отцы были пьяницами или вовсе сбежали. А может быть, за то, что она вечно искала работу там же, где и они, и иногда — всего лишь иногда — находила её раньше. А может быть — просто так. Дети в бедных кварталах часто жестоки без причины. Им нужен кто-то, кого можно травить, чтобы самим чувствовать себя сильнее. Селеста была идеальной жертвой: тихая, маленькая, без старших братьев, которые могли бы заступиться. — Она там, в проходе! — вдруг крикнул кто-то. — Я видел, как она забежала! Селеста похолодела. Бежать было некуда: проход упирался в глухую стену, заваленную старыми ящиками. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Она огляделась и увидела ящики — высокие, деревянные, гнилые. Не думая, она вскарабкалась на них, обдирая ладони, подтянулась и залезла в крошечное пространство между ящиками и стеной. Сжалась в комок, стараясь не дышать. Шаги загрохотали совсем рядом. — Ну и где она? — Я думал, она здесь... — Ищите! Мальчишки рыскали по проходу, пинали ящики, заглядывали за бочки. Один из них прошёл так близко, что Селеста могла бы дотянуться до него рукой, если бы захотела. Но она не хотела. Она вжалась в стену и молилась всем богам, в которых не особенно верила. — Пусто, — разочарованно протянул кто-то. — Сбежала. — Вот же крыса! — голос Мартина. — Ладно, найдём её ещё. Никуда не денется. Пошли. Шаги начали удаляться. Селеста не шевелилась ещё долго — может быть, минуту, может быть, пять, — пока тишина не стала полной. Только тогда она осторожно сползла с ящиков и на дрожащих ногах выбралась из прохода. Солнце ударило в глаза. Переулок был пуст. Она стояла, тяжело дыша, и смотрела на свои ладони — исцарапанные, с занозами от гнилого дерева. На предплечье, под рукавом, темнел синяк — вчерашний. Мартин толкнул её в рыночный прилавок за то, что она перехватила работу у его приятеля: разнесла булочнику заказы и получила за это медяк. Шаги затихли. Селеста выждала ещё немного — минуту, может, две, — пока тишина не стала полной. Осторожно, на дрожащих ногах, она выбралась из прохода на пустой переулок. Солнце ударило в глаза. Вокруг — ни души. Она выдохнула, поправила платье, одёрнула рукава и быстро пошла прочь, то и дело оглядываясь через плечо. Кажется, убежала. Она свернула за угол — и мир перевернулся. Чья-то нога мелькнула перед самым лицом, подножка подсекла её под колени, и Селеста рухнула на булыжники всем телом. Ладони ободрались о камни, колено пронзило острой болью, а подбородок приложило так, что в глазах вспыхнули белые искры. Она зажмурилась, сжалась в комок, пытаясь понять, что произошло. — Вот она! — раздался над ухом торжествующий вопль. — Маленькая гадина! Думала, сбежала? Она открыла глаза. Над ней стояли они. Все пятеро. Мартин скалился, уперев руки в бока. Рядом тяжело дышала та самая девчонка — рыжая, конопатая, с мерзкой ухмылкой на тонких губах. Остальные обступили её полукругом, отрезая пути к бегству. — Мы искали тебя, — протянул Мартин с наслаждением, растягивая слова. Селеста медленно приподнялась на локтях, морщась от боли в разбитом колене. Она подняла глаза на обидчиков, и в её взгляде не было страха. Только злость. Глухая, жгучая, презрительная — та злость, что копилась в ней неделями, месяцами, каждый раз, когда они отнимали у неё последнее. — Что вам нужно? — голос прозвучал тихо, но твёрдо. Она смотрела на них снизу вверх, не отводя глаз. — Нам? — Мартин переглянулся со своими и хохотнул. — Ты знаешь что. Давай, гони деньги, сучка! Быстро! Селеста побледнела. Рука сама дёрнулась к карману платья, где лежали три жалких медяка — всё, что она заработала сегодня, разнося заказы булочника. Три монетки, которые она хотела отдать маме. Три монетки, ради которых она бегала по всему городу с корзиной, пока ноги не начинали гудеть. — Нет... — прошептала она, и голос дрогнул против воли. — Они мои. Я старалась. Я работала. Мне они нужны. Правда, не надо... — Да нам всё равно! — рявкнул Мартин, делая шаг вперёд. — Давай деньги! — это уже крикнула рыжая девчонка, и её голос был выше и злее, чем у остальных. — Гони, пока цела! Селеста смотрела на них снизу вверх и чувствовала, как к горлу подступает предательский ком. Она знала этот взгляд. Скучающий, жестокий, голодный до чужой боли. Они делали это не ради денег — деньги были лишь предлогом. Им просто было скучно. Им нужен был кто-то, на ком можно выместить злость за холод в собственных домах, за голод, за пьяных отцов и равнодушных матерей. Селеста была для них не человеком — она была мишенью. — Не отдам, — выдохнула она, и её пальцы сильнее сжались вокруг монет в кармане. — Что? — Мартин прищурился, и его улыбка стала шире. — Ты, кажется, не поняла. Я не спрашивал. Он кивнул, и двое мальчишек шагнули к ней. Селеста рванулась, попыталась вскочить на ноги, но Мартин схватил её за плечо и с силой толкнул обратно. Она снова ударилась о булыжники, на этот раз спиной. Перед глазами всё поплыло. — Деньги, — повторил Мартин, наклоняясь над ней. — Живо. Она молчала, свернувшись на булыжниках. Тогда рыжая Лотта, не дожидаясь приказа, наклонилась и грубо обшарила карман её платья. Селеста попыталась отбиться, но двое мальчишек — Берт и Томас — схватили её за руки. — Вот они! — торжествующе воскликнула Лотта, вытаскивая три медяка. — Нет! — выкрикнула Селеста, рванувшись изо всех сил. — Отдайте! Это моё! Мартин взял монеты из рук рыжей, подбросил на ладони, усмехнулся. А потом кивнул Берту. — Живо! Давай сюда их! — рявкнул Берт и, схватив Селесту за плечо, с силой толкнул обратно на землю, выкручивая её ладонь, в которой она всё ещё сжимала последнюю монетку. — Ты работаешь на нас, забыла? Она снова ударилась о булыжники, на этот раз спиной. Перед глазами всё поплыло. Разбитое колено саднило, ладони горели от ссадин. Но она заставила себя сесть. Медленно, превозмогая боль, она подтянула ноги к груди, сжала кулаки и попыталась отползти назад — подальше от них, подальше от их лиц, от их голосов. Но далеко уползти ей не дали. Из-за спины Мартина вышел тот, кто до сих пор молча наблюдал за происходящим со стороны. Его звали Виктор. Ему было тринадцать, как и Мартину, но в отличие от остальных, он не был ни шумным, ни суетливым. Высокий, нескладный, с длинными руками и тяжёлым взглядом тёмных, глубоко посаженных глаз. Лицо у него было бледное, почти серое, а рот всегда кривился в одну сторону — не улыбка, а гримаса, от которой становилось не по себе. Говорил он мало, но когда открывал рот, даже Мартин прислушивался. В нём чувствовалась не просто жестокость — в нём чувствовалось что-то холодное, расчётливое, взрослое. Что-то, от чего у Селесты каждый раз леденело внутри. Он неторопливо подошёл к ней, наклонился и схватил её за шиворот — грубо, одним движением. Пальцы сомкнулись на воротнике её рубахи и платья так, что ткань впилась в горло. Селеста даже не успела отпрянуть — а он уже выпрямился, и её ноги оторвались от земли. Она повисла в воздухе, беспомощная, как тряпичная кукла. Их лица оказались совсем близко — его тёмные, пустые глаза напротив её, в которых плескалась смесь ненависти и страха. — Ты не имеешь никакого права и воли, Эста, — произнёс Виктор негромко, почти лениво, и от этого спокойного голоса ей стало страшнее, чем от криков. — Ты лишь работаешь на нас. Всё, что есть у тебя, — это наше уже по праву. Поэтому даже не смей больше убегать. Поняла? Селеста не ответила. Она смотрела на него, и в её глазах горела такая жгучая, лютая ненависть, что любой другой на месте Виктора, может, и отшатнулся бы. Но он лишь усмехнулся — уголком рта, криво и неприятно. А потом начал трясти. Он встряхнул её — раз, другой, третий, — так, что её зубы лязгнули, голова запрокинулась назад, а из кармана, из складок одежды, из-за ремня посыпались последние жалкие медяки. Они зазвенели по булыжникам, раскатываясь в разные стороны, и этот звон показался ей страшнее грома. — Нет! Хватит! — закричала она, дёргаясь всем телом, пытаясь вырваться. Её пальцы вцепились в его руку, она пиналась, брыкалась, пыталась ударить его ногой, но он держал её крепко. — Скажи: «Да, я поняла», — потребовал Виктор, продолжая трясти её, глядя прямо в глаза. — Отпусти! Хватит! — Скажи! Она не сказала. Тогда он размахнулся и с силой отшвырнул её назад — как мешок с мусором. Селеста пролетела пару метров, ударилась плечом о булыжники, перекатилась раз, другой по жёсткой земле, обдирая локти и колени, проехалась по пыли и с размаху врезалась спиной в груду старых ящиков и бочек, сваленных в углу переулка. Доски затрещали. Что-то тяжёлое — кажется, ржавый железный обруч — покатилось по земле, звякая. Селеста замерла среди обломков, тяжело дыша. Перед глазами всё плыло. Во рту был привкус крови — кажется, она прикусила губу. Она лежала, глядя в небо, и слышала, как они смеются. — Вот так-то лучше, — произнёс Виктор, отряхивая руки, словно испачкался о неё. Мартин подобрал с земли рассыпавшиеся монеты — одну, другую, третью — и ссыпал их в карман. — Запомни, — бросил он через плечо, уже уходя. — Ты здесь никто. Пустое место. И если завтра не принесёшь вдвое больше, мы тебя найдём. Сама знаешь, что будет. Он уже собирался уходить, как вдруг Рауль — худой, вертлявый, с вечно бегающими глазками — остановился и прищурился. — Слушай, Мартин, — протянул он, глядя на сжавшуюся среди ящиков Селесту. — Мне кажется, нужно проучить её. Мартин обернулся и вопросительно поднял бровь. Рауль пожал плечами: — Ну, чтобы знала своё место. Чтобы завтра даже мысли не возникло убегать. По-моему, она недостаточно хорошо усвоила урок. Лотта тут же осклабилась. Берт хрустнул костяшками. Виктор, стоявший чуть поодаль со своим вечным кривым полуоскалом, ничего не сказал — только кивнул. Медленно, почти лениво. Мартин посмотрел на них, потом на Селесту. Пересчитал монеты в руке ещё раз, словно раздумывая. А потом спокойно, буднично произнёс: — Ну, проучите. И отвернулся. Они подошли не спеша. Берт первым — коренастый, широколицый, с туповатой ухмыбкой. За ним Рауль и Лотта. Даже Томас, который всегда держался позади, на этот раз приблизился — не бить, но стоять рядом, быть частью стаи. Виктор остался у стены, засунув руки в карманы, и просто смотрел. А Мартин стоял к ним спиной и пересчитывал медяки, словно ничего не происходило. Селеста попыталась отползти, но Берт уже замахнулся ногой. Тяжёлый ботинок врезался ей в бок — не сильно, не до хруста рёбер, но достаточно, чтобы из лёгких вышибло воздух. Она сложилась пополам, хватая ртом пустоту. — А чего? — протянула Лотта, подходя с другой стороны и пиная её в бедро. — Бедная маленькая Эста. Плакать будешь? — Не надо... — выдохнула Селеста, пытаясь закрыться руками. — Хватит... — Что? — Рауль наклонился, приставив ладонь к уху. — Я не слышу. Ты что-то сказала? Его ботинок ткнул её в плечо — не сильно, но обидно. Она дёрнулась, пытаясь свернуться в комок. Колени к груди, руки вокруг головы, локти прижаты к рёбрам — она пыталась стать как можно меньше, но их было трое, и удары сыпались со всех сторон. Берт бил тяжело, с оттяжкой, целясь то в спину, то в бок. Лотта пинала метко и зло — по ногам, по локтям, стараясь сделать побольнее. Рауль не столько бил, сколько тыкал носком ботинка — в плечо, в бедро, в поясницу, словно проверял, насколько она ещё жива. Томас просто стоял и смотрел, нервно переминаясь с ноги на ногу. А Виктор — Виктор наблюдал молча, и в его тёмных глазах не было ни злости, ни радости, ни жалости. Только холод. — Хватит... — прошептала Селеста, утыкаясь лицом в колени. — Прекратите... пожалуйста... — Это тебе наказание, Эста, — ответила Лотта, и её голос сочился удовольствием. — Чтобы ты знала, как нужно себя вести. — Чтобы завтра принесла что велено, — добавил Берт, пиная её в последний раз и отступая. Мартин даже не обернулся. Он подкидывал медяки на ладони — дзынь, дзынь, — и, кажется, наслаждался звуком. А потом раздался голос. Негромкий, ровный, но в тяжёлой тишине переулка он прозвучал как щелчок взведённого курка: — Мне кажется, это не слишком-то честно. Вы так не думаете? Голос был негромкий, почти ленивый, но в нём звучало что-то такое, отчего Берт замер с занесённой ногой. Лотта обернулась первой. Рауль застыл. Даже Виктор отлепился от стены и медленно повернул голову. В проходе между домами стоял мальчишка. Он был маленьким. Очень маленьким — едва ли на пару сантиметров выше Селесты, которая и сама не отличалась ростом. Щуплый, узкоплечий, с тонкими руками, которые едва угадывались под рукавами драной рубахи. Одет он был в настоящее тряпьё: старая, заношенная до дыр рубаха неопределённого цвета — то ли серая, то ли коричневая от грязи, — висела на нём мешком. Штаны, короткие и обтрёпанные, болтались на острых коленях, а на поясе были стянуты куском пеньковой верёвки. На ногах — стоптанные сапоги, явно с чужого плеча, слишком большие, отчего он ступал почти бесшумно. Из дыры на левом выглядывал палец. Но страшнее всего было его лицо. Бледное — не просто светлое, а болезненно-белое, как у человека, который месяцами не видел солнечного света. Под серыми глазами залегли глубокие, почти чёрные круги — следы недосыпа, недоедания, жизни, о которой обычные дети Шиганшины могли только догадываться. Скулы выступали слишком остро, щёки впали, а кожа была натянута на костях так туго, что казалось — ещё чуть-чуть, и она порвётся. Волосы — чёрные как смоль, прямые и сальные — торчали в разные стороны, свисали вниз длинными космами, закрывая лоб и почти касаясь плеч. Они падали на глаза, но он не откидывал их. Он стоял и смотрел. И взгляд этих серых глаз был слишком тяжёлым для ребёнка. Слишком спокойным. Слишком мёртвым. От него пахло подземельем. В прямом смысле — сыростью, плесенью, затхлой водой из подземных коллекторов. Это был запах тех, кто жил не наверху, под солнцем, а внизу — в Подземном городе, где свет был роскошью, а воздух — отравой. Один из тех, о ком шептались: «Отбросок. Никто. Даже не человек». Мартин обернулся. Его глаза сузились, и на лице проступило узнавание — пополам с брезгливостью. — О, — протянул он, — а ты что здесь забыл? Тут не попрошайничество. Иди отсюда. Леви не двинулся. Он перевёл взгляд на Мартина и оглядел его — с ног до головы, — словно оценивал. И, кажется, остался не впечатлён. — Убирайтесь, — произнёс он ровно. — Оставьте её. Мартин хмыкнул и сделал шаг вперёд, заслоняя собой остальных. Он был выше на полголовы, шире в плечах, и чувствовал себя хозяином положения. — Ты серьёзно, Леви? — он усмехнулся, оглядываясь на своих. — Думаешь, у тебя есть шанс против нас? Я не позволю ей уйти просто так, без получения наказания. Она должна знать своё место. И ты, если будешь лезть не в своё дело, тоже узнаешь. Леви даже не моргнул. — Наказание, — повторил он, пробуя слово на вкус, и в его голосе прорезалась лёгкая, едва заметная насмешка. — Вы называете это наказанием? Забрать деньги у бедной, никчёмной девчонки, а потом впятером пинать её ногами? Серьёзно? Это, по-твоему, наказание? Мартин прищурился. Его улыбка стала уже, жёстче. Он не привык, чтобы кто-то — тем более какой-то подземный отбросок — говорил с ним в таком тоне. — А ты что, лучше, да? — выплюнул он, делая ещё шаг. — Ты? Вор, монеточник, бродяга несносный? Ты лучше неё, Леви? Скажи мне. Нет, ты ещё намного хуже. Ты нищий. Бедный, маленький мальчонка, у которого нет ни семьи, никого. Бездомный. Маленький отбросок общества! Он выкрикнул последние слова прямо в лицо Леви. Его голос эхом разнёсся по переулку. Берт загоготал. Лотта ухмыльнулась. Леви стоял неподвижно. Его лицо осталось таким же бледным и бесстрастным. Но что-то изменилось в серых глазах — что-то сжалось, стало холоднее, острее. Как лезвие, которое только что обнажили. — Ты закончил? — спросил он тихо. Мартин открыл рот, чтобы ответить, — и не успел. Леви ударил. Резко. Слишком быстро для человека его роста и вида. Его кулак — маленький, костлявый, с обломанными ногтями — врезался Мартину прямо в лицо, в переносицу. Звук вышел глухой и хлёсткий, как треснувшая ветка. Голова Мартина дёрнулась назад, из носа брызнуло красным, и он рухнул на землю, даже не успев выставить рук. Спина ударилась о булыжники, руки взметнулись к лицу, и он завыл — тонко, по-щенячьи, зажимая разбитый нос. Селеста вздрогнула всем телом. Она всё ещё сидела, свернувшись калачиком у ящиков, но теперь приподнялась на локте. Глаза расширились, губы приоткрылись. Она смотрела на этого странного, бледного мальчишку и не понимала. Кто он? Откуда взялся? Почему он — такой маленький, такой оборванный — защищает её? Остальные застыли. Берт опустил кулаки. Лотта отшатнулась на шаг. Рауль побледнел. Даже Виктор перестал смотреть с безразличием — в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. Леви выпрямился и посмотрел на лежащего Мартина. Тот корчился на земле, держась за лицо, а меж пальцев текла кровь — яркая, алая, почти чёрная в тенях переулка. — Ты не будешь со мной разговаривать в таком тоне и пытаться оскорблять меня, — произнёс Леви всё тем же ровным, спокойным голосом. — Понял, малолетний говнюк? Мартин не ответил. Только застонал. Тогда Леви перевёл взгляд на остальных. Берт шагнул вперёд — кулаки сжаты, плечи раздуты, лицо красное. Рауль занервничал, переглянулся с Лоттой. Томас вжал голову в плечи и попятился. Но никто не напал. Никто не решился. — Кто-то ещё хочет? — спросил Леви, оглядывая их по очереди. — Или вы тоже хотите попробовать? Я не против. Лотта стояла, прижавшись спиной к стене. Она не хотела драться. Не с ним. Она, конечно, была на их стороне, на плохой стороне, но сейчас, глядя на этого бледного мальчишку с пустыми глазами, она понимала: драться с ним — даже если их трое, даже если он ниже её ростом — это другое. Это не избиение беззащитной девчонки. Он не беззащитный. Он опасный. Она не знала, откуда взялось это чувство, но оно сковало ей ноги. Лотта просто вжалась в угол, нервно теребя рукав, и не сделала ни шагу. Берт, Рауль и Томас — те, кто ещё оставался, — лишь усмехнулись. Нервно, зло, но усмехнулись. И сделали шаг вперёд. Они хотели проучить его. Втроём-то — что он сделает? Пусть один удар у него и вышел хорошим, но их много. Они нападут разом — и этот подземный отбросок пожалеет, что вообще родился. Но они даже ничего не успели сделать. Леви резко сунул руку в карман. Селеста, сидевшая у ящиков, не поняла, что произошло. Она увидела только вспышку металла. Маленькую, быструю, как язык змеи. А потом раздался звук — щёлк, — и перед ней сверкнуло лезвие. Нож. У него был нож. Маленький, складной, с простой деревянной ручкой, засаленной и тёмной от времени. Но лезвие было острым — оно поймало солнечный свет и блеснуло так ярко, что у Селесты перехватило дыхание. У этого маленького ребёнка — а он был ребёнком, хоть и не выглядел таковым, — в кармане лежал нож. Не игрушечный. Не для хвастовства. Настоящий. — Я расчленю каждого из вас, — произнёс Леви всё тем же ровным, почти скучающим голосом, — и ваши же кишки зашвырну вам в глотку, если вы сделаете хоть ещё один шаг в мою сторону. Он говорил это так спокойно, так буднично, словно обещал им дождливую погоду. И от этого было ещё страшнее. Лезвие ходило в его пальцах туда-сюда, указывая по очереди на каждого — на Берта, на Рауля, на Томаса. Кончик ножа останавливался на долю секунды, словно прицеливаясь, а потом двигался дальше. Глаза детей забегали. Берт замер с приоткрытым ртом, его кулаки разжались сами собой. Рауль побледнел так, что даже веснушки стали почти не видны. Томас отступил на шаг, потом ещё на шаг, его нижняя губа задрожала. Лотта в углу вжалась в стену так, словно хотела стать её частью. — Ты что... — Лотта попыталась говорить ровно, но голос её сорвался на полуслове. — Слушай, мы просто прикалывались. Серьёзно, парень. Я не знаю, что ты там себе придумал, но... — Прикалывались? — перебил Леви, и его глаза медленно остановились на ней. — А я сейчас тоже очень сильно поприкалываюсь. Да. Вы хотите это попробовать? Лотта замолчала. Селеста смотрела на всё это, приподнявшись на локтях и привалившись спиной к стене. Она не верила своим глазам. Кто он такой? Она слышала это имя — Леви, — пару раз, кажется, от соседей, когда те шептались о подземных жителях. Но она не знала его. Не знала, откуда он такой — бледный, со впалыми щеками, с кругами под глазами и ножом в кармане. Он выглядел как оживший страх, и всё же он стоял здесь — и защищал её. — А теперь, — произнёс Леви, переводя нож с одного лица на другое, — живо гоните мне деньги. Все, всё, что у вас есть. Быстро. Повисла тишина. Дети переглянулись. А потом Берт, всё ещё сжимая кулаки, но уже не глядя в глаза, выдохнул: — Ты серьёзно думаешь, что мы тебе дадим хоть что-то? Леви посмотрел на него. Долго. Спокойно. А потом медленно, не сводя с Берта глаз, сделал шаг вперёд. Нож блеснул в его руке на уровне пояса мальчика — не угрожающе занесённый, а просто готовый. Готовый ко всему. — А ты будешь мне противоречить? — спросил Леви тихо, почти ласково. Лезвие чуть качнулось в сторону Берта. — Давай проверим. Берт дёрнулся. Его лицо покрылось красными пятнами, но он отступил. Рука сама метнулась к карману, и через секунду на свет появились смятые медяки. Рауль, заикаясь, тоже начал шарить по карманам. Лотта, всё ещё вжавшись в стену, молча высыпала мелочь на землю, даже не пересчитывая. Томас дрожащими пальцами вытащил последнее, что у него было, и бросил в кучу. ...Леви стоял и смотрел, как дети торопливо выворачивают карманы. Медяки сыпались на булыжники, звякали, раскатывались в пыли. Берт вытряс всё до последней монетки, даже не пересчитывая. Рауль, заикаясь, бросил горсть мелочи. Лотта швырнула свою и отступила. Томас дрожащими пальцами вытащил жалкие гроши и уронил в общую кучу. Леви пересчитал добычу взглядом. Потом резко развернулся к Мартину, который всё ещё сидел на земле, прижимая ладонь к разбитому носу. Кровь текла меж пальцев, капала на подбородок, пачкала рубаху. Вся его майка спереди уже пропиталась тёмно-красным. — Иди сюда, — произнёс Леви тихо, но в этом тихом голосе звенел металл. — Живо. Каждую монету высыпай сюда, которую ты у неё забрал. Быстро. Мартин поднял глаза. Даже сидя на земле, даже с разбитым носом, он смотрел на Леви с презрением. Уголок его рта дрогнул в кривой усмешке. — А ты что, супергерой, Леви? — процедил он, зажимая нос и гнусаво растягивая слова. — Заступаешься за маленьких девочек? Леви не моргнул. — Мне похеру на всех, — ответил он ровно, и от этой ровности веяло холодом. — На всё, что здесь происходит. Мне вообще насрать на то, что вы с ней делаете. Хоть прибили бы её. Но сейчас — я сказал — живо сюда мне деньги. Он сделал шаг к Мартину и чуть покачал ножом в пальцах. Лезвие блеснуло, поймав луч солнца. Мартин сглотнул. Его бравада дрогнула на секунду, но лишь на секунду. Он сунул руку в карман и высыпал монеты — те самые три Селестиных медяка и ещё какую-то мелочь, которая звонко звякнула о булыжники. — Всё, — бросил он. Леви опустил нож. Оглядел всю компанию и произнёс, не повышая голоса: — Убирайтесь. Иначе я каждому вскрою глотку. Остальные уже попятились, но Мартин не торопился. Он медленно, с достоинством поднялся на ноги, всё ещё придерживая нос. Кровь капала сквозь пальцы — кап, кап, кап, — оставляя тёмные метки на земле. Он не спеша отряхнул штаны, поднял голову и усмехнулся. Затем перевёл взгляд на Селесту. Она сидела, привалившись спиной к стене, всё ещё держась за ушибленный бок. Разбитая губа саднила, тело болело, руки были в ссадинах и мелких порезах. Она смотрела на происходящее широко раскрытыми глазами, и когда взгляд Мартина встретился с её взглядом, по спине пробежал холодок. Он смотрел на неё долго, внимательно, с какой-то странной, нехорошей улыбкой. Потом перевёл взгляд на Леви. — Поверь мне, Леви, — произнёс Мартин, и его голос прозвучал глухо, гнусаво, но твёрдо. — Мы ещё встретимся. И тогда ты очень-очень пожалеешь. Я обещаю тебе. Леви ничего не ответил. Только смотрел на него — спокойно, без страха, без гнева. Мартин развернулся и, не торопясь, пошёл прочь. Остальные потянулись за ним — Берт, Рауль, Лотта, Томас. Через несколько секунд переулок опустел. Остались только двое. Леви проводил их взглядом, пока последний силуэт не исчез за углом. Потом, не сказав ни слова, он повернулся к земле и начал собирать монеты. Те самые монеты, которые только что высыпали дружки Мартина. Они рассыпались по всему переулку — закатились под ящики, застряли в трещинах меж булыжниками, блестели в пыли медными искорками. Он наклонялся, подбирал одну за другой, ссыпал в карман. Его движения были спокойными и деловитыми — ни спешки, ни жадности, ни торжества. Просто методичная работа. Словно он делал так уже сотни раз. Селеста сидела, привалившись спиной к холодной стене, и смотрела на его спину. Боль пульсировала во всём теле. Бок, куда пришёлся удар Берта, горел огнём. Плечо саднило, разбитое колено не сгибалось, а губа, рассечённая в уголке, запульсировала с новой силой. Она закусила нижнюю губу — осторожно, стараясь не задеть ранку, — и тихо застонала сквозь зубы. Но не пожаловалась. Не попросила помощи. Леви наконец подобрал последнюю монету. Выпрямился и сунул её в карман. Только потом он повернулся к ней. Их взгляды встретились. Она была совсем ещё ребёнком. 11 лет всего лишь — худая, угловатая, с огромными глазами на бледном лице. Светлые волосы, перепачканные пылью, прилипли к вискам. На щеке — свежая царапина. Он выглядел старше. Лет тринадцать, четырнадцать,, а может, и все пятнадцать — но эта разница ощущалась не в цифрах, а в чём-то другом. В том, как он стоял, как смотрел, как держал нож в кармане. Он казался старше на целую жизнь. И всё же ростом они были почти одинаковы — она, может, на пару сантиметров ниже, не больше. Двое детей, замерших друг напротив друга в пыльном переулке Шиганшины. — Вставай, — бросил он холодно. — Чего разлеглась? Или ты хочешь, чтобы я их вернул обратно? Никакой руки. Никакого жеста. Он вообще не касался людей — никогда, ни при каких обстоятельствах. Держался на расстоянии. Это было его правило, его броня, его способ существовать в мире, который только и делал, что бил. Селеста закусила губу сильнее — так, что на языке снова появился привкус крови. Упёрлась ладонью в стену, обдирая и без того сбитые костяшки, и медленно, мучительно медленно начала подниматься. Внутри всё болело. Каждое движение отдавалось болью в рёбрах, в боку, в разбитом колене. Она зажмурилась на секунду, сжала зубы и всё-таки встала. Покачнулась, но устояла. Леви просто смотрел. Ни шага навстречу. Ни руки. Только серые глаза, холодные и непроницаемые. — Спасибо, — выдохнула она, прижимая ладонь к ноющему боку. Леви скривился. Едва заметно, уголком рта. — Можешь засунуть свою благодарность знаешь куда? — произнёс он ровно, без злобы, но и без тепла. — Мне не нужна твоя идиотская, глупое«спасибо». Селеста моргнула, не ожидав такого ответа. Но глаз не отвела. Что-то внутри неё, несмотря на боль, несмотря на страх, заставило её спросить: — Тогда почему ты помог мне? Леви посмотрел на неё — долго, неподвижно. Потом наклонился и поднял с земли последнюю монетку, закатившуюся под ящик, — подбросил на ладони и сунул в карман. — Я не помогал тебе. Я просто хотел заработать. Он развернулся и начал уходить. Селеста смотрела на его удаляющуюся спину — сутулую, острую, обтянутую грязной рубахой. На чёрные волосы, свисающие вниз длинными прядями. На сапоги не по размеру. Она не знала, что заставило её открыть рот, но крик вырвался сам: — Кто ты?! Леви остановился. Не обернулся. Только чуть повернул голову — так, что стал виден острый профиль и край бледной щеки. — Разве тебе есть до этого дело? Она замерла. В горле пересохло, но она заставила себя сказать: — Ты помог мне. Правда... спасибо. На этот раз он обернулся полностью. Их взгляды встретились. Серые глаза смотрели на неё — без тепла, без интереса, без всего. — мне не нужна твоя благодарность. И ушёл. Селеста стояла, привалившись плечом к стене, и смотрела ему вслед. Его фигура становилась всё меньше, всё темнее, пока не растворилась в солнечном свете в конце переулка. Она осталась одна. Совсем одна. Она опустила голову, глядя на свои разбитые руки, на грязное платье, на пыльные булыжники под ногами. И вдруг заметила что-то, сверкнувшее в луче солнца. Маленький медный кружок. Монета. Та самая, которую выронил Мартин, когда вытряхивал карман. Та самая, которую он забрал у неё. Она наклонилась, превозмогая боль, и подобрала её. Поднесла к глазам. Монета была старой, потёртой, но всё ещё блестела. Она перевела взгляд на землю и увидела ещё две — они лежали чуть поодаль, у ящиков, куда упали из рук Мартина. Три медяка. Её три медяка. И куча мелочи от остальных — всё ещё рассыпанная по булыжникам. Он не взял их. Он собрал монеты, которые высыпали дружки Мартина, ссыпал в карман, но её деньги — те, что отобрал Мартин, — остались лежать здесь. И он оставил их. Ей. Она замерла, сжимая монеты в дрожащих пальцах, и подняла глаза на пустой переулок. — Леви... — прошептала она, пробуя имя на вкус. Так его зовут, да? Леви. Она смотрела на то место, где только что стоял этот странный, грубый, холодный мальчик, и вообще ничего не понимала. Маленькая, избитая, напуганная девочка одиннадцати лет, которая только что встретила кого-то, кто не просил благодарности и не ждал похвалы. Кого-то, кто сказал «я просто хотел заработать» — и оставил всё ей. Кто он? Откуда? Почему? Она не знала. Но имя — Леви — уже горело где-то глубоко внутри, как искра, которую она унесёт с собой через все годы. Через падение стены. Через смерть и войну. Через тренировки, кровь и слёзы. Прямо до того дня, когда спустя много лет серые глаза снова посмотрят на неё — и уже не отведут взгляд. Но это всё будет потом. А сейчас она просто стояла в пыльном переулке Шиганшины, прижимая к груди три жалких медяка, и смотрела в пустоту. Маленькая девочка, которая только что впервые в жизни узнала: бывают люди готовые на все , ради денег.