Voices

      Ладони помнят прикосновения.              Если считать по рукопожатиям — Юнги знаком со многими: певцы, андеграундные музыканты, модели, продюсеры, спонсоры, менеджеры, управляющие директора. Владельцы каталогов. Владельцы. Его ладони собрали на коже столько грязи, что никогда не отмыться, но, накинув на голову капюшон, он добавляет ещё одну встречу. Отчасти позитивную, больше — нейтральную. Юнги проталкивается сквозь толпу Блэкаута, дважды похлопав по плечу парня на входе в качестве приветствия. Он лавирует между трясущимися телами, стараясь не прикасаться ни к кому — чувствует, что всё ещё бурлит внутри, что прерывистая прогулка пешком после метро не помогла ни на йоту. Если он сцепится с кем-нибудь — это кончится плохо. Щупальца музыки обвивают внутренние органы, жалят тело, проходя насквозь, глаза слепит от ярких всполохов софитов, горло саднит от выкуренных по пути сигарет — он напряжён, скован, пропитан никотином, въевшимся в ткань толстовки. Карманы оттягивает груз наскоро взятых вещей, но он движется дальше. Что ж, если могло быть более идиотское место, куда он придёт, то он не в курсе, что это должно было быть, потому что он в Блэкауте. Снова.              Ниже опустив капюшон, Юнги кружит по толпе, сливаясь с ней в единый организм. Он знает это место, бывал здесь так часто, что должна была уже начаться аллергия — особенно после прошлой недели — но он упорно разглядывает пол, залитый отблесками разных цветов, переводит взгляд на толпу, курсируя в ней, теряя счёт времени. Бит прошивает тело, успокаивает ярость мощными ударами до мурашек. От Квинса до Бруклина не так уж и далеко на такси, даже на метро, но он вышел из пустого вагона, чтобы дойти остаток пути пешком, хотя глупо было надеяться, что уставшие ноги хоть как-то снизят градус агрессии внутри. Юнги заходит на новый круг: от одной стены до той, что у бара; от бара в центр мимо тонких линий софитов; из центра к стене. Сквозь груду потного месива, сквозь тяжёлые мысли. Со сцены доносится смятый речитатив и это даже всерьёз воспринимать сложно — Юнги помнит, каково было выходить на эту сцену впервые, помнит, как было во второй раз и в десятый — тоже. Возможно, на сцене новая звезда; возможно, сейчас исполняется будущий хит; возможно это лишь неопытные шаги… Зажмурившись, он сливается с музыкой, раскладывает её в своей голове: на составляющие, на метафоры, на слух. Всё чушь. Под чугунными веками пусто — никаких ассоциаций. Он знает это чувство, и оно только разжигает затухающую злость. Резко свернув с порочного круга, он движется в угол. Его «обзорная точка». Хочется вслушаться, поймать хоть что-то, найти, пока в мысли возвращаются ядовитые обещания.       

«Ты исчезнешь со всех площадок».

«От тебя ничего не останется».

      Юнги трясёт головой, в последний момент ловит капюшон. Волосы уже мокрые у корней; душно, но он останавливается только когда добирается до стены за колонками. Упирается в неё спиной, прячет руки в полных карманах, жуёт губы.       

«Будь тише».

«Ты можешь мне доверять».

      Ха. Он улыбается. Даже от воспоминаний о притворном тоне тянет гнильцой, а самого себя хочется назвать идиотом, но поздно. Всё вокруг мерцает, следом гаснет, снова возгорается: огни, софиты, неон, всё сразу. Юнги прикрывает глаза, фокусируясь на том, что летит в него из огромных колонок. Он как раз там, где слышно идеально, вот только звук далёк от этого понятия. Он мотает головой непроизвольно, отрицает, потому что глупо. Ритм сбит, ноты проваливаются, голос фальшивит там, где парень пытается петь. В черноту век пробирается очередной световой луч, облизывающий лицо, — он ловит ложь в чужой лирике, но слышит похожую на свою аранжировку. Уморительно, если бы не было так паршиво: именно так он бы зазвучал, если бы его музыку отдали кому-то другому. Скрестив руки на груди, Юнги опускает подбородок, думает, слушает, впитывает. Нет. Чушь. Даже ненавидеть этот факт трудно — всё ломается, всё продаётся, всё стирается начисто. Парень на сцене задыхается в микрофон, не вывозя собственный текст. Блять, что за идиотизм. Либо хорошо, либо никак, и Юнги уже долгие месяцы придерживается второго.              Мелкий тычок в плечо растекается по телу призывом, но не хочется отвлекаться. Юнги настойчиво пытается уловить хоть что-то уже в следующем выступающем, который может получить хотя бы пятьдесят баксов, в отличие от него самого, вот только… Таланта там ни грамма. Ещё один толчок, ему приходится обратить внимание.              — Примешь бокальчик? — криком сквозь музыку. Знакомая ладонь, которую он пожимал не раз, из которой он забирал свои отработанные и заработанные, тянет ему пузатый бокал с мутным содержимым, доходящим больше чем до середины.              Кристофер.              — Планируешь откупаться выпивкой? — ухмыляется Юнги, принимая бокал. Он кивает, но не выпускает улыбку. Это мнимая благодарность, просто потому что они знакомы давно, но привкус бытового предательства всё ещё пропитывает губы.              — Ой, да брось, ты же знаешь, как это работает, — мельтешит Крис, складывая из своих ладоней «рупор» у рта, чтобы его было лучше слышно. — Меня прижали, Ди.              — Ага, конечно, — орёт Юнги, отпив вполне себе хороший скотч. Мать твою, даже из своих личных запасов принёс. — Конечно.              Кристофер Бэнкс говорит, что его прижали, но Юнги в курсе, как тот умеет общаться. Возможно, это утопия: думать, что Бруклин абсолютно оторван от реалий, от Манхэттена, от лоска и кучи денег, но Крис и правда имеет хорошие связи, в купе с вполне приличным заработком за счёт Блэкаута. Юнги действительно знает, как это работает, когда ты темнокожий и к тебе приходит белый юрист в чистеньком костюмчике; знает, что такая встреча пророчит потерю, как минимум, несколько тысяч баксов в довесок со временем. Он даже понимает, что не стоил никакого риска для клуба — таких, как он, тут много, а он даже не приходил с чем-то новым, но всё же…              Всё же, Юнги скорее понимает его, но до сих пор не может отделаться от злости на Харрингтона, добавив в смесь ещё и Бэнкса. Лишь щепотку.              — Ну бро-о-сь. — Крис хватает его за предплечье, тянет чуть дальше от колонок. Мне нравилось тебя не слышать, но тот явно не поддерживает эту мысль. — Я люблю то, что ты делаешь, чувак, но это мои деньги. Если бы ты сказал, что выйдешь с чем-то новым… — Белозубая улыбка контрастирует с темнотой клуба, с насыщенным оттенком кожи. Крис наклоняется, минуя разницу роста, и заговорщически долбит прямо в ухо: — Ты же знаешь, я, чёрт возьми, даже афишу тебе сделаю и развешу по всему Бруклину.              — Ты такой самоуверенный, Кристофер Робин, — смеётся Юнги, привычно искажая фамилию. Он делает ещё один глоток скотча, посмеиваясь себе под нос. Крис шутливо кривится, противоречиво далёкий от образа английского мальчика с мишкой наперевес, пока Юнги пьёт снова, снова и снова, почти до дна, и, наконец заметно расслабившись, отвешивает: — Будто я бы пришёл в твою дыру с чем-то новым.              — Ну, я пытаюсь, чел, — пожимает плечами Крис. Его смех взрывается возле уха, рука ложится на плечо, мягко потряхивая Юнги. — Я был бы рад.              — Ещё бы нет, — хмыкает он, опустошив бокал, — сорвал бы джекпот.              — И кто тут самоуверенный, а? Нет, ну правда, ты не думал записать новый микстейп? — Мягко подталкивая Юнги ещё дальше от колонок, Крис надевает маску доброжелательности. Будто это не он разорвал все деловые отношения с ним. Вместо голой правды сыплет обещаниями в лицо: — Парни бы напряглись со студией, подвинулись бы. Я не против вкинуться.              Блэкаут всегда был рабочим вариантом. Здесь плохо смотрят на авторские права до первого случая; неподалёку находится крошечная студия, где друзья Бэнкса-«Робина» записывают свои низкопробные хиты; всем плевать на то, что ты из себя представляешь. Крис часто притворяется другом для всех, но он любит деньги — деньги относятся к нему с холодностью, иначе бы его дела шли куда лучше, но всё же… Это был хороший вариант для Агуста-Ди, и Юнги ценил возможность. Его музыку принимали здесь невзирая на цвет его кожи, происхождение и когда-то подписанный сладкий контракт. Анонимная медийность имела мало значения, но Крис знал, что получит с такого сотрудничества, и, вероятно, как и Юнги, рассчитывал, что всё выгорит, а теперь хочет получить эксклюзив. Смешно даже.              — Не хочу, — отрезает Юнги, мысленно просчитав все пути.              Может, и хотел бы. Вцепился бы в эту возможность, орал в микрофон, стирал бы пальцы о клавиши, но никак. Пусто. Проскользнув языком по внутренней стороне щеки, не вслушиваясь в уговоры Кристофера Бэнкса, Юнги пытается вспомнить, когда писал что-то в последний раз. Для себя, своё, честное.              Семь месяцев, как он разорвал контракт с IDM, сверху ещё три, когда он пытался с остервенением вытащить из себя хоть что-то, а до того… До того: трясучка, ложь, ощущение грязи на теле. Год назад скандалы, серость, одиночество. Вкус предательства. Послевкусие от продажи собственной души за бесценок. На десерт отчуждение и падение в бездну. Придя в себя, очнувшись от температурных снов и бросив ожидания, Юнги ещё пытался. Вспоминал, как всё работало когда-то, брал блокнот в постель. Даже чуть позже, уже с Тэхёном, узнавшим всё, бросал ручку под подушку, трахался, ждал, но пусто.              Юнги не написал ни строчки и, в общем-то, не уверен, что скоро сможет исправить это. «Индустрия любит удобных. Агуст-Ди — не из таких», — проносится почти забытым голосом в голове, но алкоголь в крови и сам Блэкаут удачно подбрасывают воспоминания. Юнги вздрагивает. Уговаривает себя, что это из-за резко сменившегося бита, ударившего по телу, но это ложь, а с ней он знаком слишком хорошо. И всё же, какого хрена он тогда хотел? На этот вопрос никто ему не ответит, и как бы странно ни было происходящее — Юнги не планирует разбираться во всём этом. Встреча произошла слишком «вовремя», чтобы теперь просто выбросить это из головы, но он старается.              — Ну, в любом случае, я ради тебя даже закачу вечеринку. А как насчёт твоего трека из стоп-листа? — Крис снова орёт в ухо, и его невозможно игнорировать. Он поднимает тему, которая особенно неприятна. Наклоняется вплотную, дышит сквозь волосы и капюшон, кричит. — Мне сказали, что это единственное, что ты можешь исполнять, так что, если хочешь — мы сейчас прогоним этого гомика со сцены и ты соберёшь кассу.              О-о-о, заткнись. Это та самая точка; тот самый трек — единственный, действительно принадлежащий Агусту-Ди. Юнги. Подачка, брошенная когда-то за покладистость; за отсутствие сопротивления; за молчание; за натянутые улыбки в тёмных помещениях, где всем было плевать — улыбался ли он искренне; за глотки из чужих бокалов и не только; за ночи, которые не вытравить из памяти, осевшие мерзостью на внутренних органах, — наравне со следами дорогих наркотиков, скрашивающих всё это лишь в воспалённом сознании таких же больных людей. Одного упоминания хватает, чтобы вспомнить липкий запах нишевого одеколона, шорох, оскалы. Они называли это заслуженным подарком… Бросили в лицо бумаги на авторские права, и тогда это казалось триумфом — получить клочок собственного голоса, пока всё остальное утекало сквозь пальцы как вода. Пятиминутное удовольствие, сменившееся омерзением. Всего лишь ненужная кость, брошенная псу, чтобы он не лаял; чтобы Агуст-Ди делал вид, что всё честно.              — Потише, Winnie-the-Pooh, — с нарочитым акцентом произносит Юнги, переводя тему, — я не зову тебя ниггером, ты не называешь геев гомиками.              — Но ты можешь.              — А ты нет.              — Пошёл ты, — смеётся Крис, по-дружески толкая Юнги. Всё это веселит его. Бред. Тяжёлая рука ложится на плечи, Крис затевает свою «песню» снова, пока на сцене смена игрока с одного «не очень» на другое «не важно». — Эй, Ди. Да брось, мне нравится зарабатывать вместе с тобой.              На мне, козёл. Сжав челюсть, чтобы не сказать ничего лишнего, Юнги игнорирует призыв шагнуть в трясину, выйти на сцену с чем-то подобным из недр своей головы. Он заглядывает в пустой бокал, следя за переливающимися в неоне гранями, и усмехается.              — Подумаю об этом на досуге.              — Не подумаешь же, — беззаботно отвечает Крис, но открывает свою следующую карту. О, как же тебе нравится пытаться заработать на имени Агуста-Ди, думает Юнги, а в мыслях уже звучит соседствующий грозный голос, напоминающий о том, кто якобы создал это самое имя. — Про тебя спрашивают, знаешь. — Сложив руки под подбородком, Крис будто пытается стать меньше, чем почти двухметровая глыба мышц, и громко тянет на девичий манер: — «Когда будет тот парень в маске?» Уи-и-и, — улыбается, обхватив ладонями собственные щёки и усиленно моргая, — «Где же Ди-и?», — меняет тон на медвеже-мужской, почти на тот, что и так принадлежит ему, а затем разражается каркающим смехом. — Ребята тебя любят. Не только костюмчики спрашивают, кстати.              — Ха-Ха, — членораздельно произносит Юнги, даже не пытаясь улыбнуться.              Что-то скребёт внутри: интерес, опасение, подозрение. Он снова возвращается в прошлую неделю, во встречу с идеально совпавшим таймингом; думает о мятой визитке где-то в квартире; вспоминает обнадёживающие слова… Опять ты, — думает Юнги, но не может отогнать эти мысли. Слишком многое сейчас складывается в общий фон: место, время, музыка, разговоры. Вопросы стучат между висков. Бум. Крис сейчас о нём? Бум. Он правда не имеет ни малейшего понятия, что говорил с Агустом-Ди? Бум. «Думаешь привлечёшь стороннюю помощь и тебе вернут то, что тебе хочется?»              Его снова подташнивает, а Крис распаляется в своих пустых фантазиях, приобняв Юнги за плечи одной рукой, второй указывая куда-то наверх. Видимо, за горизонт мечтаний.              — Представь, если Бруклин станет точкой талантов, — лепечет Крис, явно уже всё придумав. Уморительно и несбыточно. — Шоу Талантов у Бэнкса. Кристофер Бэнкс на Манхэттене. Звучит же. — Он потряхивает Юнги, прижимая его плотнее.              — Ты отстойник, в курсе? — шипит в ответ Юнги, стараясь выпутаться.              — Когда с моей сцены начнут забирать парней на жирные контракты и выводить в топы споти, посмотрю, как ты будешь стебатся. Между прочим, неделю назад тут шлялись такие шишки… Помимо тех, что забраковали наш договор. А я был занят тобой. — Чужой тон похож на претензию, будто это Юнги виноват в том, что… Ладно, возможно, он виноват в том, что нарушал свой контракт, но, вероятно, если бы всё не было так критично, он бы и не подписал его изначально. Бред. Крис наклоняется к его уху, чтобы прокричать более радостно: — Суббота! Может, придёт снова. Надо бы успеть поболтать. Планирую не выходить из клуба!              Чёрт. Почему-то кажется, что чей-то взгляд скользит от головы до ног; кажется, что чей-то прицел выводит точки на жизненно важных органах… С силой сунув пустой бокал Крису, Юнги отшатывается, натягивая капюшон на лоб поглубже. Он больше не собирается бродить между людей, слушать и ловить отголоски чего-то стоящего, чтобы убедить себя в чём-то — нет. Вместо этого он игнорирует громкое: «Эй, Ди-и, пошли выпьем ещё?», резко разворачивается, подняв два средних пальца вверх, и с улыбкой, которая стоит ему очень дорого, ныряет в толпу.              «Никто не сказал мне, что на вершине одиноко, что я могу упасть с неё и погибнуть в этом мире». Он отчаянно хочет посмотреть, что же будет послезавтра, одновременно с этим не желая сталкиваться воочию с силой Везувия, которая сожжёт его заживо. Может быть, он отделается малой кровью. Только вот её уже и так почти нет в венах.              Расталкивая людей, Юнги стремится к выходу. Тёмные углы подкидывают иллюзии, он избегает их, но сопротивляться им полностью не выходит. Проскальзывая мимо тех, кто целуется, кто зажимается у стен, он знает наверняка — каждый здесь влюблён в свою выдумку. Чернота клуба охотно кормит людей подобными чувствами, но он не купится на это. Никаких стараний не хватит. Ещё пару шагов, Юнги видит спины парней у дверей, чувствует тёплый ветер. Горло почему-то спирает, тошнота подбирается ближе к нёбу, но он не останавливается, не замедляет ход, почти вываливается прочь из толпы в Летнюю ночь. На затылке будто прикован чей-то взгляд, и Юнги знает, что выдумал его сам — пора убираться отсюда.              Всего двадцать минут пути — заместо пеших двух часов или даже часа, если пересесть на метро — он быстро поймал такси, не задумываясь выбрал точку, ни разу даже не достал телефон. Возможно, там всё же есть пара пропущенных, но говорить не хочется. Он намеренно не думает о том, кого оставил в своей квартире. Последние капли алкоголя на языке раздражают вкусовые рецепторы, жгут, и Юнги знает, что стоило бы поехать домой, но … там стены, которые нашепчут неверные шаги. Он не верит себе, не доверяет разрозненным мыслям. «Агуст-Ди — особенный». Пригнувшись к коленям, Юнги комкает собственные волосы, забившись на заднем сиденье такси, и отказывается слышать чужой навязчивый голос. Было бы славно просто лечь спать, в принципе — хотеть спать, но это блажь и роскошь.              Расплатившись за поездку, как только машина остановилась рядом с цветной вывеской, Юнги достаёт сигарету из кармана, тут же прикусывая фильтр губами. Пламя зажигалки вспыхивает на секунду, никотин поступает в лёгкие. В свете вечерних фонарей угол двадцать третьей и сорок четвёртой выглядит даже привлекательнее, чем обычно, а атмосфера… запах жареного мяса, неоновое Burgers & Fries над окнами, раскалённый асфальт после очередного тёплого денька. С каждой затяжкой Юнги шагает ближе: первая — горчит, все последующие — успокаивают. Замерев почти у входа в кафешку, он немигающе смотрит на витрину, вчитываясь в белые буквы уже на стекле. Губы перемалывают фильтр, он выдыхает дым вместе с пустой взволнованностью. Это место — лучше, чем дом. Оно просто его. Потушив сигарету о край урны перед дверьми, он шагает внутрь, надеясь перебить привкус алкоголя, клуба и бессмысленных разговоров как минимум двумя порциями картошки.              Здесь всегда всё одинаково. Стабильность защищает: тёплый свет, шкворчание с кухни, тихий гул из телека над стойкой. Юнги не задерживается на парочке ночных посетителей, двигаясь по залу, скользит взглядом к «своему» столику у окна… и замирает. Блять. Тэхён уже сидит там, развалившись на диване так, будто ждал его здесь с того самого момента, как Юнги выскочил из квартиры. Он слишком старательно не думал о нём. Дыхание сбивается на секунду — раздражение, усталость, странное облегчение смешиваются в единое целое. Вот жеж…              Нет смысла тянуть. Юнги просто хочет съесть свою картошку в тишине, избавиться от навязчивых мыслей, от смеси надоевших голосов в голове.              — Пришёл? — задумчиво спрашивает Тэхён, даже не повернувшись, когда Юнги плюхается на диван напротив.              — А ты ждал?              Глупый вопрос. Он поднимает руку, чтобы обратить на себя внимание Мэдди и сделать заказ. Намеренно долго разглядывает, как та уложила волосы сегодня, фокусируется на выжженных блондом кудряшках, на том, как накрашены алым её губы. Она даже не подходит — кричит через весь зал: «Фри с беконом, дорогуша?», и Юнги может лишь кивнуть. Хотелось бы, чтобы ты подошла, ворчит он мысленно, но принимает это поражение, снова возвращаясь к Тэхёну. Непривычно молчаливому Тэхёну.              — И давно ты тут сидишь? — спрашивает Юнги, доставая из подставки влажную салфетку.              — Ну, с тех пор, как понял, что в квартиру ты не вернёшься в ближайшее время.              На их языке это значит — до ахренения давно. Он протирает руки, уделяя особенное внимание пальцам. Юнги знает этот тон, знает, что он хранит под собой. Хочется закатить глаза, выругаться, потому что всё не так. Он помнит, как может быть; знает, что даже рядом с этой мыслью не был.              Пока его мучает только бессонница. Не выпотрошенность после двенадцати часов сна; не мокрые от пота простыни; не ожесточённое желание заглушить нарастающую тревогу таблеточкой кодеина, который с определённого момента приходилось доставать самостоятельно; не шум от людей (невыносимый, давящий); не бесконечный тёмный коридор, где двери с обеих сторон запаяны наглухо. Кто-то из «смазанных лиц» однажды пошутил, только смешно не было, сказал что-то типа: «Ты можешь бодро начать слезать со всей этой дури, Чемпион, но самое невыносимое начинается чуть позже». Тогда Юнги думал, что это касается только того, чем его пичкали; думал, что всё глупость, потому что никогда не выбирал этого самостоятельно (он больше не врёт себе) — сейчас видит, что всё обернулось ещё хуже. Судьба его музыки невыносима. Это зависимость похлеще. Это собственный рассудок, нанизанный на ноты. Это ставка, которую выигрывает казино, а он всё пытается отыграться и обмануть систему.              — Я должен извиниться? — Выгибая бровь, Юнги отбрасывает смятую салфетку. Претензия формируется на языке, он сглатывает.              Почему-то весь вид Тэхёна приводит в бешенство: он напряжён, будто ему в задницу вставили кол — сидит ровно, смотрит, даже пялится. Недоверие так и сочится. Юнги знает, что обещал ему делиться, но что поделать, этим — не хочется. Не сейчас, может, позже. Не хочется снова пускаться в привкус беспомощности; не хочется провоцировать желание помочь себе — ни хрена мне не надо, думает он, сжимая челюсти.              Он не в кризисе. Сейчас не та ситуация.              — Мог бы пойти домой, — просто добавляет он, пожимая плечами и отворачиваясь к окну.              Юнги не смотрит, но слышит: Мэдди ставит на стол картошку, Тэхён раздражённо выдыхает. Что-то трескается, но он не хочет чинить. Не сейчас, может, позже. В конце концов, это его жизнь летит в бездну. Уже не впервые. Собственное раздражение поднимается к горлу — какого вообще хрена?! Он резко поворачивает голову, сталкиваясь взглядами, но не успевает.              — Классно, правда? — первым язвит Тэхён. — Я могу пойти домой, а ты нет. Я могу сказать тебе, что что-то не так, а ты нет. Я прошу тебя рассказывать мне важное, а ты можешь просто насрать мне на голову. Классно выходит, Юнги.              — Я просто хотел пройтись. Пожалуйста-а. — Он ядовито тянет последнее «а», не произносит «пожалуйста, просто замолчи», хоть и хочется до ужаса, вместо этого занимает рот обжигающей картошкой и жуёт, жуёт, жуёт.              — Юнги, давай так. — Пристально глядя на него, Тэхён облокачивается на стол. — Мне плевать, куда ты пошёл. Плевать, с кем был, но я тебя знаю… — Начинается. За секунду Юнги опускается в собственных глазах ещё ниже. Это похоже на разговор с матерью, только ей он вряд ли когда-то вообще доверял. Тэхён пригибается ближе, смотрит прямо в глаза, мешая проглотить пережёванный ком, и давит: — А ещё я НЕ знаю, что тебе наговорил этот козёл. Так что, пожалуйста. Пожалуйста. Объясни мне, в чём дело, и мы придумаем, что делать дальше.              Смешок срывается с губ. Это всё просто до идиотизма смешно. Юнги всего лишь ушёл. Отчасти готов признаться, что сбежал из давящей площади, где повсюду следы; готов признать, что был груб, но, блять, ему нужно было время, чтобы немного прийти в себя. Всё в норме, не нужно ничего придумывать. Всё кончено.              — И что ты сделаешь? — усмехается Юнги, складывая руки на груди, только набирая обороты. — Или, сто-ой, — тянет с издёвкой, — можем пойти потрахаться. Тебя это, кажется, успокаивает.              — Блять. — Тэхён откидывается на спинку дивана. Закатывает глаза, раздражает, бесит, шипит. — Мы можем не трахаться больше никогда в этой жизни, но если я могу что-то сделать — давай как-то…              — Что?! — перебивает он, ударяя обеими ладонями по столу. — Что, Тэхён?!              Со стороны бара слышится взволнованный голос Мэдди: «Тише, мальчики», но Юнги не готов быть тише. Прямо сейчас эта борьба необходима как воздух. Он барахтается, всплывает сам, выстраивает дамбу. Кажется, всё, что скажет Тэхён — знакомо наперёд, и в голове уже десятки ответов на каждую фразу, осталось только выбрать. Температура тела будто ползёт выше — может, это выпитый алкоголь, может — ярость, может — агония от отсутствия выхода. Всё кончено.              Тэхён так не считает. Нахмурившись, влезает в его корзинку с картошкой, подхватывая несколько, и взбешённо суёт себе в рот сразу всё, что смог взять.              — Не узнаю, блять, пока ты не скажешь, что там на той стороне. — Тэхён давит, давит и давит. Смотрит прицельно на то, как Юнги ломается внутри себя, и, конечно, он отлично знаком с этим видом. — Давай позвоним моему юристу, заплатим кому-нибудь — всё зависит от ситуации.              — Тот юрист, с которым ты накуриваешься? Тот парень? — жалит Юнги, отбрасывая его подальше от себя на всех уровнях.              — Я… Н-нет!              — О-о-о, ну смотри-ка, теперь ты ходишь вокруг меня на цыпочках из-за травки, бро-о-сь, — сарказм прошивает голосовые связки.              — Почему ты вообще взъелся на меня?! — возмущение летит в ответ. — Я тут при чём?!              Не при чём. Просто сама мысль о том, что его сотрут без остатка — разъедает до основания. Вытащив зажигалку из кармана, Юнги крутит её между пальцами, стучит об стол, дышит. Он пришёл в Блэкаут, хотел просто лишний раз напомнить себе, ради чего всё это, но не увидел ничего стоящего. Разномастные люди и вкусы; разное звучание; притворный интерес. Если его появление в клубе Бруклина, где он не единожды нарушил договорённости с лейблом — это то, что он, по мнению Харрингтона, делает во вред компании — то Юнги не видит причин. Бред. Выдыхая раздражение, он возвращается взглядом к насупившемуся Тэхёну.              — Я говорил тебе — не ждать меня в таких случаях, — говорит он и, помедлив, добавляет спокойно: — Всегда.              — Да, а потом ты исчезаешь, Юнги.              — Не преувеличивай! — вскрик слишком громкий. Мэдди так же громко прочищает горло, но плевать.              — Я говорю как есть! — шипит Тэхён, пригибаясь над столом. Ближе к нему, вплотную к реальной причине его волнения. Ожидаемо. Этот ядовитый сарказм не имеет оснований, уже нет, но Тэхён активно жестикулирует, пытаясь прорваться сквозь дамбу: — Потом у тебя появляется классный бойфренд из ниоткуда, вы живёте вдвоём, и он та-ак тебя поддерживает, — голос переходит в слащавость. Тэхён складывает ладони под подбородком, кривляясь в своей манере, а затем… Ломается сам, ударив по столу ладонью. — Поддерживает, пока это всё не оказывается ёбаной фикцией! Зато, ты не попросил о помощи меня. И я не знаю, где ты был всё это время, Юнги, но Харрингтон никогда не влияет на тебя «хорошо».              — Я сам связался с ним. — Это важное уточнение. Юнги уверен в этом. Он сам вышел на связь, сам влез в эту нору, потому что мог сделать это.              — У тебя «Стокгольм», — фыркает Тэхён, скрещивая руки на груди и небрежно отворачиваясь к окну. — Ты ненадёжный.              — Так теперь я ненадёжный.              — Я волнуюсь.              — Что ты себе уже придумал? — Юнги закатывает глаза, не в силах больше это выдерживать. — Что он угрожал мне, а я решил сходить к нему домой? Потрахаться с ним? Что?! Я был в клубе. Всего лишь. Представь себе, — он не может остановиться, набирает обороты в цепляющем тоне, почти рычит, — разговаривал с Крисом, он рассказывал о делах, о том, как ждёт меня на сцене и как обо мне спрашивают все кому не лень. Не веди себя как мамочка, потому что тебе не подходит эта роль.              — Да, тебе больше нравится… Ай да брось. Я даже произносить это не стану.              Усмехнувшись, Юнги откидывается на спинку дивана. Между ними искрит недосказанность, волнение, прошлое и настоящее. Тэхён хотел бы дожать его, но не может, и это странно — чувствовать преимущество, но Юнги чувствует. Постепенно ярость отступает. Он дышит, смотрит на проезжающие мимо машины, ощущает, как на него оседает холод кондиционера в зале.              — Почему ты злишься? — спрашивает Юнги спустя, кажется, целую вечность.              — Потому что ты придурок, — летит в ответ, но куда менее враждебно, чем сколько-то минут назад. Тэхён выдыхает, сдуваясь, щипает себя за переносицу. Кажется, это затишье. — Ты прекрасно знаешь, как всё бывает. Он объявляется, ты срываешься, пробуешь всё вывернуть в свою пользу, нихера не получается, а потом звонишь и просишь принести тебе что-нибудь от травки до таблеток.              Затишье не срабатывает.              — Я не пошёл бы к нему! — вскрикивает Юнги с новой силой.              — Я, блять, знаю, но не могу не думать об этом!              И снова невозможно вздохнуть — тяжесть в груди, распоротые голосовые связки. Конкретно сейчас даже жаль, что Тэхён знает всё — Юнги знает, что отбросит это сожаление позже. Спустя какое-то время. Как и всегда. Запрокинув голову, он погружается в мысли. Где-то в череде взрывающихся капилляров и рушащихся планов, он прекрасно помнит, как наложился период «Дэниэль Харрингтон» на всю остальную хронологию; как гасли скандалы, на самом деле набирая мощность для решающего; как обман плёлся вокруг него самого, но сделать ничего нельзя. Ни тогда, ни сейчас.              — Он сказал, что уберёт всю мою музыку, — меланхолично говорит Юнги, всё ещё глядя в потолок. — И что знает, что я что-то делаю, когда я, блять, вообще ничего не делаю… Уёбок.              — Уёбок, — произносит Тэхён в унисон, но с куда бо́льшим запалом.              У Юнги просто не хватает сил поддерживать и дальше уровень своей ярости. Вылилась досуха.              — Ну, может, он успокоится, когда поймёт, что сам себе всё придумал, — хмыкает он.              Знает, как всё будет, но всё же надеется на очередной фарс. Тэхён молчит, и это хорошо. В глубине души Юнги рад… Тэхён узнал, что хотел, он сам выплеснул отравляющие мысли, Блэкаут всё ещё готов предоставить ему свою площадку… Ковыряясь в картошке, он просто надеется набить желудок, лечь, не думать больше. Не сейчас, может, позже. Соль на языке провоцирует желание выпить ещё, но это тоже обманка — контролировать себя ещё сложнее, когда ты нетрезв. Уже проходили. Это не помогает. Он намеренно долго пережёвывает каждый кусок, не хочет говорить дальше, не хочет слушать. Тэхён больше не давит. Сидит напротив, устало проводит ладонью по лицу, пялится в пустой стакан из-под Колы.              — Ну, раз ты в порядке, я поеду домой, — ровно произносит Тэхён, не отрывая взгляда от дна стакана.              Юнги кивает, хоть и не уверен, что этот жест вообще был замечен. Тишина между ними не давящая, но всё же тяжеловато ложится сверху. Он знает, что Тэхёну куда сложнее переживать их препирательства, что тот нуждается в «подзарядке» после. Общая измотанность, усталость, волнение, злость — всё смешалось так явно, что отделить одну эмоцию от другой почти невозможно. Так и не доев картошку до конца, он поднимается из-за стола вместе с Тэхёном, в тупую следует за ним до бара, чтобы не ждать, пытается расплатиться сам, но его опережают. Как угодно. Они задерживаются у выхода: Тэхён вызывает такси, молчит, почти не смотрит на него. Минута, две, пять — наверное, успокаивается и, наконец, смотрит прямо в глаза, бросая своё упрямое: «Напиши, как доберёшься до дома, окей?». Юнги закатывает глаза, отмахивается невнятно, но обещает, похлопывая Тэхёна по плечу и заканчивая день хотя бы одним приятным прикосновением, оставшимся на ладони.              Он так и стоит перед стеклянной дверью, провожая взглядом жёлтое такси. Ноги начинают гудеть от пеших прогулок, но он планирует совершить ещё одну и, может быть, тогда сможет упасть и уснуть. Выйдя на улицу, чувствует, как комфортно вязнет в ткани толстовки, греющей его в и без того тёплой ночи. Вытянув сигарету из кармана, прикуривает, тянет, проглатывает, давится. Вокруг него горят огни вывесок: прачечная, бар, очередная закусочная, нотариус с одиннадцати до пяти — ему нет дела. В отчаянной борьбе за привычную площадь и за самого себя в системе координат, Юнги почти впервые просто хочет домой, в свою постель, в свои метры.              Смутно различая силуэты и очертания, он идёт столько, сколько может себе позволить до полной отключки; стекает в метро, погружаясь в пустоту и вонь ночных вагонов, которые ещё надо подождать, но в итоге добирается. Протирает подошвами кед асфальт, лестницу, лифт, прихожую. Разувшись, сворачивает из прихожей в маленькую кладовку, стягивая с себя пропитанную запахами толстовку. Она летит в стиральную машину, джинсы аккуратно ложатся на полку вдоль стены, носки — в корзину. Даже если у него нет сил на душ, остатки еды в холодильнике, ещё одну сигарету — эти действия отработаны привычкой, как и короткое смс «+».              Он падает в постель без единой мысли. Тело тяжёлое, тянет вниз, пока внутри искрят остатки прожитых эмоций. Под смежёнными веками нет ни снов, ни образов, ни лиц, и всё же, возможно, из этой темноты создастся что-то, пусть даже странный температурный сон. Натягивая одеяло под подбородок, Юнги проваливается и выплывает, падает в пустоту, позволяет ей обволакивать себя, сдерживает импульсы в конечностях, который так и манят его встать, подняться на второй этаж, поковыряться в одной из моделей. Сегодня он заставит себя уснуть. Поворот на бок, на спину, снова на бок — простыни путаются в ногах, подушка кажется лишней. Он не спит, но и не бодрствует, застревает где-то посередине, а в голову пробирается размеренный бит… инструментал… собственный голос…              Провал.       

«Я живу только потому, что не могу умереть.

Но у меня нет ничего, ради чего хотелось бы жить.

Мне до боли одиноко, невыносимо тяжело,

а люди вокруг твердят, чтобы я пришёл в себя.

Единственный, на ком я могу сорваться, это я, так какой смысл срываться?

Мне страшно каждый день открывать глаза и начинать дышать».

      Первый вздох нового дня отдаёт хрипотцой, осадком скуренных сигарет и привкусом вчерашнего дня. Солнце так жарит через большое окно лофта, что даже ему жарко. Надо было закрыть жалюзи ночью, надо было подумать. Надо бы включить кондиционер прямо сейчас… Громко простонав, Юнги шипит измятое: «Бля-я-ть!», шарясь в поисках маленького пульта.              Он остывает. От температуры в квартире, от самого себя, от всего. Ему ничего не снилось, но он всё равно вымотанный. Сонливо потянувшись за телефоном, Юнги смотрит на время. Ну конечно, солнце шпарит… Уже обед. Какого чёрта… Удивительно, что он вообще проспал так долго, хотя и не может с точностью сказать, во сколько добрался домой. Он тянет время: дурацкими играми, прочтением статей на Bandcamp Daily, где каждая вторая про очередного «гения из подвала», но всё равно приходит на BeatStars и листает, листает, листает.               Раньше он писал много музыки: биты на голом драм-паттерне, лупы с заедающим пиано, обрезанные вокальные сэмплы, которые так и не сложились во что-то полноценное, но есть и другое — заготовки с выстроенной структурой, с провалами под куплет и подъёмами под припев. То, что казалось мусором, лишней занятой памятью в папке «КОГДА-НИБУДЬ», выросло в денежное дерево, если знать, как упаковать и кому толкнуть. Он знает, что музыку здесь покупают по настроению, по тэгам из пары слов в описании, и хотя бы в этом Юнги преуспел, на фоне простых «грустно и быстро под барабаны». И всё же, он просматривает рынок, чтобы знать, что пользуется спросом. Это не правда, что его можно стереть полностью — он живёт во многих песнях других людей, которые даже никогда не узнают, что это именно он. В этом и проблема.              Отбросив одеяло в сторону, Юнги какое-то время просто сидит на краю кровати, уставившись в никуда. Потирает лицо, зачёсывает длинные волосы назад, провисает всем телом вперёд, сгорбившись. Да. Да, нельзя просто вычеркнуть… У него нет непреодолимого желания славы и известности, иначе он бы не согласился с анонимным концептом. Его музыка и так безлика, но его слышали, и вот это — самое главное: разобрать чужое сознание, перенастроить, вдохнуть туда новые мысли и породить сомнения. Что-то щёлкает в голове. Переключатель, пробуждение, желание — Юнги резко поднимается. Заправляет кровать, движется к небольшой кухне, заткнутой в угол лофта. Горячий кофе, остатки китайской еды в холодильнике. Он жуёт и проглатывает, не чувствуя ни вкуса, ни запаха, ждёт только первой за день сигареты после этого, а в голове снова возвращается к одному и тому же: к звуку, к биту, к собственному голосу, застрявшему между висками. В тишине мысли множатся с удвоенной силой — он не пускает их. Квартира и без того чистая, но он проходится по кругу, осматривая всё. Только одна вещь не на месте — он в курсе. Закатывает глаза, устало вздыхая, и всё же… это последний намёк, чтобы последовать своим желаниям. Подхватив двумя пальцами смятую визитку с нижнего яруса журнального столика, Юнги пару секунд пялится на неё и, выдохнув ещё раз, идёт к лестнице. Картон не может жечь руку, но так и происходит. Словно в кожу въедаются языки пламени — он, конечно, демонизирует саму суть индустрии, ну и что?              На втором этаже воздух приятнее. Прохладнее. Прошлёпав босыми ступнями по тонкому ковру, Юнги игнорирует стол с незаконченной декой и садится за другой, почти заброшенный. Визитка летит в мусорку рядом, а он уже тянется к компьютеру, включая его. Пока загружаются программы он старается не думать; тянется за сигаретой и пододвигает пепельницу ближе. Он подкармливает импульс, стучащий уже несколько дней, подтягивает одну ногу к груди, опираясь на колено рукой, в которой тлеет сигарета, ждёт пару секунд. Решает.              Перед ним все папки, программы, места… Он открывает все разом — процессор шумит чуть сильнее. Даты, версии, сэмплы, вырезки — он открывает их вне какого-то порядка; слушает один трек за другим, затягиваясь снова и снова. Юнги мало что видит перед собой, полностью погружённый в музыку, лишь на память с первых секунд выхватывает названия, но не может разобрать их в расфокусированном зрении. Доходит до символичного трека без полного наименования — всего-то номер «01» в заглавке — отрубает его тут же, не в силах слушать. Окей… Не стряхивая сигарету, Юнги тянется к мышке, роняет пепел на клавиатуру, но плевать — перед глазами открываются онлайн площадки: YouTube, Spotify, SoundCloud… Там его голос живёт и без него самого; там это всё звучит иначе. Длительность одного трека перерастает в следующую, Юнги подкуривает новую сигарету, влезая уже двумя ногами на широкое компьютерное кресло. Первые секунды каждый раз бьют одинаково: чисто, правильно, словно никогда не было удушья от собственного голоса. Бла-бла-бла, скандирует Юнги в такт собственному искусственно злому тембру. Перед ним будто клон, ненастоящая версия человека, и отчасти — так и есть; он даже не может вспомнить всё прошлое в точности, вместо хронометража в памяти всплывают образы: тёмная студия, липкий воздух, голоса за стеклом, и он, ещё уверенный, что может говорить сам. «За образом успешного рэпера скрывается моя слабая личность», и это то, что хоть немного честно звучит на фоне всего остального. Юнги кусает фильтр, пропуская никотин. Он движется дальше, щёлкая рандомно: «Я был рождён тигром, так что не могу жить, как собака». Смешок срывается с губ, он выдыхает дым прямо на экран, будто серая завеса может спрятать ложь. Упрямо слушая дальше, он чувствует подкатывающий ком.              — Так какого же хрена ты говоришь, что это что-то особенное? — не выдержав, произносит он вслух.              Это странно — снова возвращаться к образу малознакомого человека, но чужая речь тогда… ещё неделю назад… будто что-то всколыхнула внутри, и это тоже ложь. Какого чёрта?              Что-то меняется. Музыка исчезает — Юнги пялится в экран, тыча сигаретой в дно пепельницы. Какого чёрта? Он лезет в другую вкладку, но та тоже неактивна, переключает на третью — тоже вылетела, обновляет страницу ещё раз. Ещё, ещё, ещё. Хмыкнув, Юнги откидывается на спинку кресла, отталкиваясь, чтобы прокрутиться на нём. Мыслей в голове так много, и каждая с привкусом окси и травки, чего по хуже… Он проводит ладонью по лицу, стирая навязчивые воспоминания, и хочет только… проверить.              Его имя горит красной тряпкой перед глазами во всех поисковых строках одновременно. Пока каждая из страниц грузится, он бросает взгляд на время — больно рано. Технически ещё воскресенье.              Новая сигарета тлеет между пальцами, свободной рукой Юнги тянет курсор между вкладками, находит свой последний выпущенный в лейбле трек, смотрит на него с пару секунд, переводит взгляд ниже, запоминает их расстановку на странице, жмёт кнопку «обновить».              — Ха.              Минус три. Он находит самый первый, держит его под прицелом взгляда, обновляет страницу — бум. Минус ещё один.              — Блять…              Даже не удивительно… Маленькая надежда на фарс растворяется как дым от его сигареты. Сжав челюсть, Юнги хмурится. Конечно… Харрингтон. Славно. Всё как он любит: стереть, обнулить, показать место. Резко поднявшись с кресла, Юнги мечется по комнате, снова садится, встаёт, ходит. Если он тигр, то точно в клетке.              — Да пошёл ты…              Склонившись над столом, Юнги продолжает обновлять все страницы по порядку. Минута за минутой — и перед ним остаётся лишь его сингл, бельмо на глазу. Сердце колошматит в груди, пальцы подёргиваются от напряжения и оглушающей тишины. Курсор мигает в пустоте; из колонок не доносится ни звука, ни строчки. Вместо всего этого в голове звучит уже надоевшее:              Он заставляет даже тишину работать на себя.              — Серьёзно?              Юнги морщится, будто от физической боли, и снова хватается за пачку и зажигалку. Не вытаскивая сигарету изо рта, он ищет. Его не оставляет мысль о том, что всё это ужасная подстава, но услышанное не могло быть сфабриковано настолько. Этот мужик — полный идиот, если рассчитывал, что Юнги поверит ему от и до, но что-то… что-то всё ещё по-тупому не сходится. В пару быстрых нажатий он видит картину целиком. Ну или почти.              Имя.       Компания.       Страницы с интервью, сухие формулировки, цифры, сделки.              Юнги пробегает глазами по всему найденному и хмыкает. Ну да, ну да.              Покупка каталогов; продажа и аренда каталогов для кино и рекламы; работа с правообладателями.              Агуст-ди — гений, да?              Блять. Нет смысла связываться с Харрингтоном. Его бы воля — он бы стёр себе память, чтобы не иметь выходов на этого человека вовсе, но новая волна злости замещает устоявшуюся тошноту в глотке. Тэхён не обижен, но в ближайшие дни его лучше не трогать… Блять. Говоришь «гений», а потом мои треки исчезают со всех площадок? Комично. Затягиваясь дважды, коротко выпуская дым, Юнги хватает телефон. Это бессмыслица, даже виноватых искать не имеет смысла — они и так понятны. Он бросает телефон обратно на стол, продолжает курить. Пялится в экран, где очевидно пусто, кипит снова. Какая же чушь.              — Какой вообще смысл, блять, — шипит он себе под нос, подыскивая место для окурка в пепельнице.              «Он заставляет тишину работать на себя». Ну, сейчас она не работает, мысленно отвечает на воспоминание Юнги, заводясь ещё больше. Тишина жрёт, челюсть сводит от невысказанной злости. Он не уснёт сегодня. Совершенно точно «нет». Может быть, отрубится завтра от усталости, а, может, нет — неважно. Важнее то, как конечности сводит от недовольства. Он молчал всё это время; молчит сейчас. Не выпускает ничего нового, потому что не может, не лезет в старое — ему дали понять, что не стоит и пытаться. Он ничего, блять, не делает, но всё пошло к чёрту с появления этого мужика, и если…              — Чего же ты хотел? — почти смеётся Юнги, сотрясаясь от новых импульсов недовольства, зарождающихся под языком.              Глотая вопросы один за другим, больше не пачкая ими воздух в своей квартире, он лезет в пустое мусорное ведро, выуживая оттуда смятую визитку, и всё-таки берёт телефон со стола. Свой путь в упряжке рабочих лошадок, где кобура похожа на БДСМ-набор для мазохиста, он уже прошёл, но это совсем другое: он имеет право хотя бы знать, какого чёрта.              Под размеренные гудки он спускается на первый этаж, достаёт чистые вещи, прижимая телефон к уху плечом, и нет никаких сомнений — он узнает, как обстоят дела и больше не поведётся ни на какую комплементарную чушь.              — Намджун, я вас слушаю, — доносится из динамиков, прервав гудки.              Юнги чувствует на губах кривую усмешку, а в груди расцветает что-то похожее на надежду.

***

      Может, глупо, но Намджун намеренно не останавливается, чтобы покурить. Только одна сигарета у дома, пока он ждал такси, а затем… Ну, у него теплится надежда, что они могли бы покурить с этим парнем вместе. Какая-то ностальгия по событиям, случившимся лишь раз, но ведь почему-то они засели в голове настолько прочно. Он даже не знает имени, но действительно хочет успеть.              Нечто в этом голосе в динамике его телефона кажется знакомым. Искажённый линиями связи, хриплый, немного вызывающий — что-то крутится в голове, но Намджун слишком рад звонку; он не даёт себе времени. Его и так мало. Полчаса — впритык, но его интуиция завопила почти сразу, так что он просто следует предложению. Ему стоило бы выспаться перед началом новой недели, но всё на этой было настолько рутинным, настолько незначительным, что ему действительно хочется быть здесь, в Квинсе, в одном шаге от того, чтобы увидеть человека, заинтриговавшего его. Человека, который почему-то не отпускает его — слишком непривычно для Намджуна.              Он стоит напротив прозрачных дверей, вчитывается в надпись Burgers & Fries и, допустим… В этом районе есть много хороших заведений манхэттенского формата: вензельные люстры, сотни баксов за блюдо, приветливая хостес на входе — но он здесь, на углу двадцать третьей и сорок четвёртой, прямо перед небольшой почти круглосуточной кафешкой и, судя по графику работы — они закрываются лишь на пару часов под утро. Должно быть, тут вкусно. Толкнув дверь, Намджун осматривается, не замечая нужного ему человека. Пульс ускоряется, он мельком смотрит на экран телефона, отмечая, что приехал вовремя, но вдруг… он всё же не успел.              — Привет, красавчик, выбирай любой столик, я подойду, — кричит женщина у бара, вынуждая обратить на неё внимание.              Что ж… Видимо, ему стоит привыкнуть слышать такое обращение к себе. Может, это привычка в Квинсе, но раньше он такого не замечал. Быстро осмотревшись, Намджун кивает и широко улыбается.              — Да, спасибо, думаю, меня ждут. — Он продолжает оглядываться. Зал не настолько маленький, как он думал у входа.              Стены цвета сердцевины ромашки, красные столы, красно-белое клетчатое платье женщины у бара — всё выглядит по-домашнему американски. Даже немного нарочито, но атмосфера слишком приятная, чтобы считать это перебором. Намджун проходит вглубь, присматриваясь через невысокие перегородки, создающие лабиринт в зале. Он бродит. Кафе на углу, так что он направляется к той стороне, которую ещё не видел, потому что зашёл с другой, и вот оно. Лукавая улыбка сразу греет губы, он чувствует.              Тот самый парень из переулка в Бруклине сидит прямо тут, за последним столиком возле стены, но у окна. Хочется зависнуть на секунду. Замерев, Намджун пытается думать, но не может. Пульсирующие мысли сбивают с толку, он перебрасывается с одной на другую, пропадая в хаотичности. Может, если бы он был не таким уставшим к концу недели, он поймал бы что-то более-менее связное в голове, но — нет. Те же немного всклоченные волосы, другая свободная толстовка на молнии, пара пятен от кетчупа в уголках изогнутых кошачьих губ. Намджун непроизвольно облизывается и, конечно, именно в этот момент парень смотрит точно на него.              Упс, усмехается он про себя и начинается движение вперёд. С каждым своим шагом замечает, как напрягается парень, как меняется его выражение лица — с сытого и расслабленного на подозрительное, почти недовольное. Будто не ты позвонил мне, хмыкает Намджун и устраивается на диванчике напротив.              — Ты пунктуальный, — произносит парень, вытирая губы салфеткой.              Чёрт, как жаль.              — Ну, думаю, ты заинтриговал меня достаточно, чтобы я приехал сразу, — мягко говорит Намджун, подхватывая дощечку с меню со стола.              — Даже не старался.              — Не разбивай моё сердце! — смеётся он, шутливо хватаясь за грудь по инерции, но быстро понимает, что реакции нет. Намджун старается не пялиться на парня, но ничего не может поделать с тем, что то и дело скользит взглядом с дощечки на него. Он старается рассуждать вслух, чтобы отвлечь самого себя: — Ты послал меня, а потом позвонил сам. Звучит интригующе, не находишь? Ещё и это свидание за картошкой фри… м-м-м, посоветуешь что-нибудь?              Бессмысленно пытаться смотреть в пропечатанный шрифт — Намджун себя не обманывает, потому облокачивается на стол, сокращая расстояние между ними. Ловит изменение в мимике: нахмуренные брови, искривлённые губы.              — Советую не есть здесь. Вдруг тебе понравится, — наклонив голову, говорит парень, даже не стараясь быть добродушным.              — Вообще-то рассчитываю на это. — Грудной смех пробивается наружу. Этого азарта ему не хватало всю неделю. Намджун уже чувствует себя настолько лучше, насколько даже представить не мог. Их диалог и в первый раз зарядил его, а сейчас… Его мысли прерывает подошедшая официантка. — Итак, — Намджун бросает взгляд на её бейджик, — Мэдди. Может быть, вы что-то посоветуете мне?              — Большой американский бургер? — говорит она, слегка изогнув бровь. Она смотрит на него по-доброму, но звучит удивлённой. Кто вообще спрашивает советов в бургерной? Но, кажется, ей нравится этот вопрос, отсылающий в богатые рестораны. В любом случае, Намджун не пытался уколоть её, просто ему действительно сложно выбрать. — Если хотите что-нибудь эдакое, могу посоветовать тот, что с котлетой из камамбера посередине. Сэ-эр, — весело тянет она, подняв блокнот и ручку ближе к лицу.              — Звучит отлично, Мэдди. Вы явно профи. — Намджун слегка клонит голову, выражая уважение, подхихикивает себе под нос. Слышит, как Мэдди смеётся, и настроение ползёт ещё на пару отметок вверх, и Намджун бы не решился, но сколько можно? Это вторая встреча. Он хочет знать, как зовут этого парня, а тот не спешит. Он планирует подтолкнуть его. — А кто у вас готовит? — спрашивает Намджун, передавая дощечку с меню.              — Ирвин. Чудесный парень, — говорит Мэдди и, совсем развеселившись, кричит в сторону бара: — И-и-рвин! Помаши нам ручкой, дорогой, надеюсь они у тебя в перчатках.              — Ах, чёрт, — вовсю смеётся Намджун, приглаживая лонгслив в районе груди, чтобы выглядеть лучше для такой встречи, и машет в ответ приветливому мужчине средних лет, выглянувшему из окошка за баром. Действительно в перчатках. — Очень приятно Ирвин, рассчитываю на тебя, дружище! Спасибо, Мэдди, я буду именно этот бургер.              — Какого хрена ты творишь? — шипит парень напротив, втянув шею. Мило.              — Пожалуйста, дорогуша. — Мэдди прячет блокнот в кармашек сбоку платья и, почти отвернувшись, спрашивает: — Пиво или содовая?              — Второе. — Он показывает два пальца для верности и смотрит вслед Мэдди, которая будто бы скинула пару лет за их разговор. Всё-таки приятные беседы хорошо влияют на людей, и Намджун в этом спец. Хотя ему стоит ещё раз проверить эту гипотезу. — Итак. Как твои дела?              — О, спасибо, что наконец-то решили обратить своё внимание на меня, — ёрничает парень. И, о господи, как же хочется знать, как его зовут.              — Ревнуешь?              — И не надейся. — Он агрессивно кусает свой бургер, не сводя взгляда с Намджуна. — Ты всегда ведёшь себя так, словно тебе все рады?              — Ну, я стараюсь приходить туда, где меня хотя бы ждут, так что — да. Предполагаю, это очевидное условие, при котором мне будут рады.              Приятно снова слышать этот голос. Всполохи искр, выветрившихся за прошедшую неделю, разлетаются по сознанию; запал, который разгорелся внутри Намджуна ещё в самую первую встречу, горит с новой силой. Интересно. Видеть этого парня, считывать его эмоции, среди которых сейчас вряд ли хоть одна полноценно положительная, но он надеется, что сможет это исправить. Может быть, у него был плохой день? Несколько плохих дней? Обычно в таком случае звонят тем, кто мог бы поправить настроение.              — Думаешь, тебя прямо так ждали в Бруклине? — звучит придирчиво. Парень смеряет его взглядом снизу вверх и хмыкает: — Тебя-то.              Намджун непроизвольно ощупывает себя, двигаясь ладонями от шеи к грудной клетке.              — А что со мной не так? Если бы я потратился там — им только в радость. — Он пожимает плечами, ведь это правда.              — Ну конечно. Как хорошо, что у тебя есть деньги, — кривится парень.              — Это плюс, а не минус.              — Безусловно. — Ещё один укус, чужой бургер почти закончен, Намджун получает свой на пару с очередной острой фразой: — И как удобно, что ты заходишь куда угодно и всем вдруг так выгодно, что ты есть.              — Ты конкретно про меня или про принцип владения финансами? — спрашивает Намджун, приподняв в удивлении бровь.              — А есть разница?              — Колоссальная, — парирует он и отодвигает в сторону небольшое прямоугольное блюдо с едой. — Но что-то подсказывает мне, что мы не про еду и мою способность оплатить счёт. Что мне стоит ответить тебе?              — Тебе стоит быть со мной честным. Предельно, — порыкивает парень, облокотившись на стол и сцепив ладони под подбородком. Он смотрит испытующе, нагло, но есть что-то… в том, как падают на лицо пряди его пушистых волос, как он жуёт губы. — Хотя, боюсь, у таких, как ты, эта функция отсутствует.              — У таких, как я? Да, ты точно позвал меня не ради ужина, — посмеивается Намджун, потянувшись за трубочкой, но парень перебивает его движение, выхватывая салфетку из той же подставки прямо из-под его рук.              Пару секунд он играет в гляделки. Если кому-то здесь и нужна победа — Намджун ощущает эту потребность далеко не от себя, но парень заговаривает первым, сначала раздражённо скользнув языком по внутренней стороне щеки.              — Уж прости, свечей и торта в виде сердца не подготовил, — выплёвывает тот, и это заводит Намджуна на новый круг разговора, в котором он пытается угнаться за сутью.              Ох, он действительно ждал звонка от этого человека.              — У тебя будет время, — отвечает Намджун, отпивая содовую из высокого стеклянного стакана.              — Да, конечно, теперь у меня предостаточно времени, не так ли?              — Ты говоришь загадками. — По правде, Намджун считывает очевидную агрессию, но… Он крутится в такой среде. Глупо было бы принимать любую злость на свой счёт. Как бы то ни было, ему всё ещё приятно здесь находиться. Он давно не испытывал этого чувства, когда в кончиках пальцев копится волнительная дрожь, а ладони — о боже — кажется, потеют. Намджун улыбается, склоняясь над столом. — Не могу решить подозрительно это или очаровательно. Ещё и имя держишь в секрете. Тц-тц-тц. — Он видит, как кипит парень перед ним. Забавно. Намджун переходит на полушёпот: — Ты… Скажи честно, есть какое-то суеверие? Я не умею гадать или что-то в этом роде. Но я не буду смеяться, если ты, скажем… Волан-де-Морт? — Он напускно распахивает глаза, зависает на секунду, будто между ними строится заговор. Они очень близко, если бы не запах горячей еды, он уверен, что почувствовал бы аромат чужого парфюма или… может быть естественный запах? Намджун запрещает себе разгонять эту мысль и, скрестив руки на груди, откидывается на спинку дивана, продолжая рассуждение так, будто не был только что в сантиметре от собственного безумия: — Это единственное, почему твоё имя нельзя произносить вслух. Не вижу других вариантов.              — Ты… — Пауза. Парень тупит взгляд, моргая слишком часто. — Ты придурок?!              — Я просто пытаюсь понять, о чём ты, — пожимает плечами Намджун, — Есть ощущение, что ты меня линчуешь. В целом, я не против, ведь ты позвонил мне и даже решил встретиться, а не говорить по телефону. Даже визитку мою сохранил, но что-то…              — Юнги, — перебивает его парень и смотрит. Даже, кажется, пригибается ближе, впиваясь взглядом под кожу.              — Что?              — Имя, — отрезает он, не отрывая взгляда. Словно ждёт, что что-то должно произойти. — Ты хотел знать.              Намджун не понимает, что происходит. Что-то в этом разговоре идёт мимо него, и это начинает раздражать сильнее, чем направленная на него агрессия. Игра в гляделки уже не выглядит игрой — даже покалывание по телу ощущается опасно. Парень… Юнги продолжает испытующе смотреть, ухмыляется, словно что-то доказал самому себе, и, чёрт возьми, Намджун ничего не понимает, но теперь у него хотя бы есть имя.              — Даже не Волан-де-Морт, — медленно произносит он, потирая шею. — Что ж, принято, Юнги. — Как же приятно знать, как обращаться к нему. — Ты продолжишь так на меня пялиться? Чувствую себя голым.              — И всё?              Забавно, как Юнги моргает, сбитый с толку. Намджун пододвигает к себе блюдо с бургером и небольшим количеством картошки, потирая руки. Он не смотрит напротив, даёт время атмосфере созреть ещё немного — может, ему скажут ещё что-нибудь. Юнги настукивает какую-то мелодию пальцами по столу, когда Намджун кусает бургер.              — М-м, чёрт, это вкусно! — мычит он, едва прожевав. — А чего ты ждал?              — Ты был в Блэкауте вчера? — Мелодия пальцами набирает оборот. Намджун почти узнает её, но не может поймать точную мысль.              — Нет, — отвечает он, откладывая бургер. Снова это чувство, будто он на секунду опаздывает от сути разговора.              — Но планировал?              — Подумывал. — Намджун кивает, не видя причин отрицать. — Но ты сказал, что больше не ходок.              — Ты говорил, что искал там Агуста-Ди, а не меня, — ухмыляется Юнги, откидываясь на спинку дивана и смотрит победоносно, выплёвывая: — Путаешься в показаниях, папаша.              О, вот оно! Что-то проворачивается в животе, мурашки пробегают по рукам — эти фетишистские клички не должны пробуждать в нём интерес, но так и происходит, сбивая его с основного фокуса. Собирая себе заново после небольшого крушения внутри головы, Намджун структурирует разговор. От него ждут чего-то определённого. Юнги напряжён, уже не так зол, как очевидно был вначале их встречи, но и не сменил гнев на милость в полной мере. Этот парень держит его в тонусе, но что-то… Есть что-то, что крутится в голове назойливой пластинкой, и Намджун никак не успевает расшифровать «послание» собственного сознания, занятый игрой в пинг-понг словами. Нужно бы расставить все точки над И — ему бы не хотелось и дальше быть объектом нападок. Он тормозит, на секунду теряясь, что ответить.              — Допрос во время ужина… какое увлекательное свидание, Юнги. Ты мастер сюрпризов. — Весь вид Юнги говорит о том, что это не «свидание», тот даже подтверждает это своим шипением, и что ж, Намджун вынужден согласиться, но попробовать стоило. Он сдаётся, выставляя ладони вперёд: — Да-да, хорошо, не свидание. Отвечая на твой вопрос: то, что я искал Агуста-Ди относится к… к работе. Скажем так, есть причины, по которым он мне нужен, но они совершенно отличаются от причин, по которым я рад видеть тебя больше, чем его.              Намджун не уверен, что это правильный ответ, но это всё, что у него есть. Играть дальше бессмысленно или он просто устал от этого, или… чёрт его знает. Проще сказать как есть. Подозрительный взгляд Юнги всё ещё направлен точно в цель — на Намджуна. Он молчит, словно пережёвывает каждое произнесённое вслух слово, обдумывает его, ставит под сомнение, и, чёрт, даже если Намджун искал кого-то другого в тот день — какое это имеет значение? Он сказал ещё тогда, что не нашёл того, что ему было нужно, но нашёл то, на что вообще не рассчитывал. Ему интересен Юнги, он его интригует и разжигает внутри что-то совершенно непривычное. Разве не это главное? Это ревность по праву первичного интереса? Может быть Юнги связан с музыкой в какой-то степени и это ревность артиста? Но что-то меняется. Намджун видит, как расслабляются плечи Юнги, как он устало выдыхает, сдуваясь всем телом, и атмосфера меняется тоже, словно кислород попал обратно в разрежённый воздух.              — Ешь свой бургер, — произносит Юнги, подмахивая рукой, будто разрешая.              Теперь очередь Намджуна пристально наблюдать. Он знает, как подмечать мелочи — может быть очень терпелив, сейчас даже больше чем когда-либо, потому что внутри него зреет интерес, вот-вот грозящийся перелиться через край, но всё же. Он в бизнесе уже много лет; хорошее положение семьи обязывало разбираться в людях и то, что он видит перед собой, выглядит как неудовлетворение. Его ответов недостаточно или недостаточно его самого — Намджуну нужно время, чтобы обдумать всё, поэтому он пододвигает обратно блюдо с едой и медленно принимается за бургер. Укус — Юнги не смотрит на него, подперев голову ладонью и заткнув ей свой рот; укус — его взгляд направлен на улицу, где ничего не происходит; укус — Намджун видит напряжение в линии плеч Юнги, в постукивании пальцев по столу снова. Это какая-то мелодия. Пока он жуёт, пока сыр растекается по ротовой полости, Намджун наблюдает за изменениями под знакомое сочетание звуков — Юнги мычит что-то себе под нос и, может быть, если бы Намджун не был так сосредоточен на всём и сразу, он бы разгадал это быстрее, но… Сейчас ему интереснее другое.              Он скрупулёзно вытирает руки влажной салфеткой и сцепляет ладони в замок на столе.              — Теперь мы можем перейти к моей части? — деловито спрашивает он, не удерживаясь от улыбки, когда видит смятение на лице Юнги.              — О чём ты?              — Ты задал свои вопросы, — уточняет Намджун, приподняв бровь, — странные, конечно, но твоя воля. Я ехал сюда встретиться с человеком, который мне понравился и, кажется, так люди и делают — узнают друг о друге чуть больше, нет? — Он ждёт немного, но Юнги молчит, скрещивая руки на груди. Намджун качает головой, прикусывая губы, чтобы не засмеяться. О, у него совершенно точно появился типаж, больше нет смысла это отрицать. — Ты всегда такой, Юнги, или это мне так везёт?              — Не бери на себя так много.              — О, брось. Я не пытаюсь взять больше, чем мне предоставляют. Просто интересно — ты всегда в плохом настроении, типа, Грэмпи-кэт, или это я настолько бешу тебя? — спрашивает Намджун, подхватывая высокий стакан с содовой и, поймав трубочку, добавляет сквозь сжатые зубы: — Ты вообще спишь?              Ответ очевиден, если бы Намджун пытался его предугадать, но он всего лишь читает знаки: потрескавшуюся кожу губ; тусклый взгляд; излишнюю дёрганность, явно не от неприятного разговора. Юнги ломает очерёдность.              — Тебе какое дело?              — Никакого, — легко соглашается Намджун, оставив стакан. — Просто ты выглядишь как человек, который не спал нормально уже… — он щурится, оценивая, — пару дней минимум.              Юнги сжимает губы, проводит языком по внутренней стороне щеки. Выжидает немного, словно прикидывает, как ответить на этот раз.              — Серьёзно? — усмехается он, вздёргивая подбородок. — Что с тобой не так? Я устроил тебе допрос, а ты спрашиваешь, сплю ли я? — В неверии покачивая головой, Юнги не может сдержать улыбки.              Очаровательно.              — У всех разная сфера интересующих вопросов.              — Ты реально думаешь, что можешь вот так… — Юнги делает неопределённый жест руками, обводя пространство перед собой, — разложить меня по полочкам?              — Нет, — честно отвечает Намджун. — Например, ещё в нашу прошлую встречу я заметил, что ты умный. Серьёзно. Ты почти ничего не сказал, но этого достаточно — поверь, я видел кучу идиотов, чтобы знать разницу. — Он проводит пальцами по краю стола, на секунду задумываясь о границах, и всё-таки продолжает: — Ты быстро заводишься, нападаешь первым и… многое себе не позволяешь, по крайней мере так кажется. — Замолкает на пару мгновений. — Я, видимо, где-то не там надавил, и ты решил записать меня во враги, — Намджун коротко усмехается, поднимая взгляд, — но тогда объясни мне одну вещь. Почему ты не послал меня сразу и не ушёл? — риторически спрашивает он и добивает уверенно: — Ты остался. А теперь позвонил. Сейчас сидишь здесь, отвечаешь, слушаешь… — Лёгкая усмешка касается губ. — Так что нет, я не раскладываю тебя по полочкам. У меня слишком мало данных. Я просто пытаюсь понять, почему ты всё ещё здесь. И насколько сходятся наши причины.              — Поверить не могу, — выдыхает Юнги, снова покачивая головой. Молчит, переводит дыхание. Намджун следит за ним слишком пристально, замечает, как тот теряется на мгновение. Взгляд Юнги скользит к окну, будто он ищет выход, но быстро собирается. Хватает пары секунд, чтобы вернуться в строй и прорезать разговор: — Ты серьёзно думаешь, что понял меня за два разговора?              — Можешь поправить меня, если я ошибся.              — Может, мне ещё анкету подружки заполнить?              — Да ладно тебе, Юнги. Я просто хотел бы… не знаю… Пообедать с тобой, может, ещё раз поужинать. Узнать, сколько тебе лет, где ты учился, о чём мечтал. Рядовые вопросы, которые вообще-то не должны тебя смущать, — спокойно расписывает Намджун, но, видя скучающего Юнги, добавляет коротко и со всей серьёзностью: — Ты предложил мне потрахаться. Напрямую. Так и сказал.              Юнги взрывается моментально. Подскакивает, уперевшись ладонями в стол и нависает над ним.              — Я сказал, что я не в настроении потрахаться! — кричит он. — Это разные вещи!              — Тише… тише… — улыбается Намджун, больше забавляясь от того, что видит, как у Юнги покраснела шея.              — Ты… Блять, у меня слов нет!              Порывшись в кармане, Юнги бросает на стол несколько купюр и, вскинув руки, выругивается на корейском. Потрясающе, думает Намджун, но ему стоит поторопиться — его оставляют одного, и это совершенно точно не то, как он хотел бы закончить спонтанный вечер. Он встаёт следом, подоткнув под прямоугольную тарелку сумму на глаз — примерно процентов на тридцать выше той стоимости, что запомнилась по меню. Было вкусно, надо будет прийти ещё.              — Эй, ну Юнги, — негромко зовёт он, догоняя парня, у которого теперь появилось имя. Намджун повторяет ещё раз, идя на пару шагов позади. — Ю-ю-нги! Чёрт, как мне нравится твоё имя. Надеюсь, ты не обманул меня. — Дублируя чужие движения, он достаёт пачку сигарет из кармана джинсов, и вертит зажигалку в руках, гадая нужна ли она будет кому-то кроме него самого, но слышит характерный звук, а затем видит, как Юнги выдыхает серый дым, ускоряя шаг. — Ю-ю-юнги-и. Подожди меня! Если честно, я думаю, что со мной интересно. Может не прямо сейчас для тебя, но, в целом, — да, — говорит он, прикусив сигарету зубами, чтобы закатать рукава лонгслива. Жарко. Ему приходится обдумывать то, что он говорит, но глупости вылетают быстрее. Он безоружен перед этим парнем. — Тебе стоит попробовать.              — Не хочу я пробовать.              Это даже не догонялки. Юнги противоречиво не ускоряется настолько, насколько мог бы; не говорит «отвали»; не прерывает разговор — Намджун долго учился чувствовать чужие границы и, как бы это ни было удивительно, здесь и сейчас не кажется, что он нарушает их хоть немного. Он даже не уверен, что, если бы это были «Кошки-мышки», он был бы кошкой. Затягиваясь на ходу, Намджун замечает, что Юнги оборачивается на него якобы невзначай. Хорошо. Он следует за ним, почти нагоняя шаг в шаг, чтобы идти вровень, и вскользь смотрит, где они.              — Ты ведёшь себя так, будто я надоедливый тип, но это ты позвонил, — уточняет Намджун. Он вдруг осознаёт, что когда они идут в одном темпе, разница в росте довольно очевидна… Нужно отвернуться. Срезая квартал на пару с Юнги, Намджун ждёт, что на них свалятся тысячи звуков, как это было бы на Манхэттене, но их встречает тишина и… Намджун продолжает рассуждать: — Ты пригласил меня на ужин, и определённо ты упомянул нас в постельной плоскости. О, а это что?              Затормозив и сбившись с шага, Намджун оглядывает большую парковку, перетянутую со всех сторон сигнальными лентами; в свете парочки фонарей можно разглядеть столы, накрытые брезентом, и куча шаров возле одной стороны — видимо «входа». Юнги замедляется, оборачиваясь на него с недовольным лицом.              — Я не… — начинает он, нахмурившись и щёлкнув окурок в мусорку. — Чего? У тебя СДВГ или типа того? Почему ты говоришь на сто тем одновременно.              Он продолжает идти, больше не оборачиваясь. Намджуну приходиться поспешить, хотя взгляд то и дело скользит по жёлтой ленте, вдоль которой они идут.              — Я заполняю тишину, чтобы ты не ушёл. — Затягиваясь в последний раз, Намджун даёт Юнги фору в несколько шагов; тушит свою сигарету перед тем, как бросить её в следующую мусорку. — Держу фокус разговора.              — Тебе пять?              — Тридцать семь, я уже говорил. Так что это?              — Завтра начнется ярмарка винтажной аудиотехники, — объясняет Юнги, засунув руки в карманы толстовки. Его голос становится мягче, когда он смотрит на парковку: — Готовятся.              Это звучит интересно — Намджун даже произносит это вслух, вторя мыслям. Юнги подтверждает, их игра в пинг-понг продолжается, пока они движутся дальше полноценно рядом. Интересно — вполне — сходим вместе — нет, с чего бы? Намджун громко смеётся, предсказав за секунду этот диалог почти точь-в-точь. Словно… В один момент исчезла работа, обязательства, контракты, сделки, которые кажутся всё сомнительнее. Поддев Юнги плечом, он улыбается осторожно. Без вызова.              — В следующий раз моя очередь приглашать тебя, а тут тебе явно комфортнее. Вот я и спросил, — пробует Намджун. В ответ молчание, затронувшее ещё несколько метров. Что ж… Он пытается. — Куда мы идём?              — Я иду домой, куда идёшь ты — не представляю, — говорит Юнги.              Он устал — это очевидно; возможно, был уставшим ещё до их встречи, но сейчас он… мягче. Нет зазубренной остроты, нет сквозящей злости. Просто устал.              — Отлично, значит, я провожу тебя, — кивает Намджун, — уже поздно.              — Я не просил, чтобы ты меня провожал, — звучит сквозь зубы. Линия плеч Юнги снова напрягается, он шипит, приободряется, будто это последний рывок.              Обогнав его на полшага, Намджун поворачивается спиной к направлению их движения и смотрит прямо на Юнги. Если он переходит границы, что ж, Намджуну жаль, но он всё ещё ждёт более чёткого отказа. Пара секунд гляделок, и Юнги фыркает, огибая его, будто собирается просто уйти.              — Да ла-а-дно, — мягче произносит Намджун, возвращаясь в строй, идя чуть позади. — Неужели даже чуть-чуть не приятно?              Воу. Юнги резко останавливается — это почти крушение; Намджун едва не врезается в его спину, но тот разворачивается быстрее. Они близко… даже слишком. Чувствуя на себе пристальный взгляд, Намджун слышит тихое: бум-бум-бум. Его пульс. Вау. Юнги отворачивается, смотрит вдоль пустой и тихой улицы — куда угодно, только не на него.              — Я же не прошу тебя позвать меня в гости, — коротко усмехнувшись, Намджун нервно проводит ладонью по затылку. Юнги продолжает идти и, вдруг, в нём просыпается желание оправдаться: — Я, конечно, был бы не против, но довольно рано, не так ли?              Ответа снова нет. Шаг, ещё один и ещё… Вниз по улице, снова пересекая квартал. Цокнув языком, Юнги, не глядя, переходит дорогу наискосок.              — Нет, слушай… я говорю какую-то чушь. — Соберись, Намджун Ким! Он не планировал заходить так далеко. Это всё будто дешёвый подкат совсем не в его стиле. Даже хуже, чем если бы он подарил Юнги что-то типа Картье в бургерной. — Ты очень интересный и… красивый, правда, но я где-то в своём собственном кризисе сейчас.              Подпустив его ближе к себе, Юнги снова предупредительно смотрит прямо в глаза. Под жёсткой линией ресниц томится что-то вязкое, но разобрать Намджун не может. Он так нелеп сейчас, боже… но отступать не станет.              — Я не так часто сближаюсь с людьми, — говорит тише, — мало кто пробуждает интерес, да и времени у меня не так много, но… — Намджун выдыхает, выдерживая этот взгляд и на удивление расслабляясь. Настолько, что говорит откровенно: — Если честно, готов благодарить Агуста-Ди, что он не появил…              Рывок. Слова обрываются вместе с воздухом — Юнги дёргает его за грудки и вжимает в стену дома. Длинные пальцы натягивают ткань лонгслива, короткие ногти будто вот-вот прорвут её, и Намджун на мгновение теряет связь с реальностью. Бум-бум-бум.              Они слишком близко.              Тепло чужого тела пробивается сквозь одежду, облепляет на пару с летней ночью, дыхание сбивается ровно на середине пути между ними. Расстояние выдумка и иллюзия — Намджун чувствует запах морского бриза и цитруса. Дышит. Вдыхает глубже под недовольные вздохи Юнги. Он слышит и их тоже. Прикрыв глаза, Намджун растворяется в этом сумасшествии на секунду дольше, чем стоило позволять самому себе.              — Ты вообще затыкаешься? — шипит Юнги, встряхивая его, и кажется, теперь они ещё на пару сантиметров ближе.              — Вот чёрт, — выдыхает Намджун почти в чужую кожу.              В голове сбой и сирена. Это та самая болевая точка? Пока он видит только своё падение, крах, обломки здравости. Юнги слегка прижимается к нему; молчит; смотрит. И в его глазах, кажется, тоже что-то меняется, зрачок идёт на медленное увеличение. Запах выкуренных сигарет соседствует в пространстве с ароматом парфюма, а Намджун ест его, перемалывая губами, будто молится про себя. О, он мог бы.              — Видел бы ты своё лицо, — насмешливо говорит Юнги. Отпускает его, рвёт близость, выстраивая расстояние заново. Отшагивает, бросая через плечо: — Дальше я пойду один, Намджун.              Он не оборачивается. Отдаляется сначала на метр, потом на два, три, пять. Намджун пялится на него, глотая воздух с остатками искр. Что это было? Пространство натягивается — с каждым шагом Юнги Намджун чувствует, как что-то внутри него срывается следом, как трепыхается напряжение. Он моргает, непроизвольно проводя ладонями по смятой ткани и, да, это достаточное «нет», чтобы он не догонял, но и попрощаться вот так… он не может.              — Юнги! — кричит он. Ждёт, когда тот остановится, хотя бы замедлится, но Юнги полностью оборачивается к нему, засунув руки в карманы. Намджун расплывается в улыбке и кричит ещё громче: — Ты же выяснил, что я тебе не враг? — Где-то недалеко от них заходится в лае собака, дальше цепной реакцией ей отвечает следующая, и почему-то это так веселит. Намджун складывает руки возле губ и: — Я мог бы позвонить тебе?              Гав. Он грузно дышит. Грудная клетка расширяется, снова падает; ямочки жгут щёки от вида того, как Юнги пригибается, будто его не должны принять за источник шума. Будто кто-то вообще может не заметить его. Гав.              — Придурок, — шипит Юнги издалека, — ты разбудишь всех.              Намджун слышит, как кое-где открываются окна: «А ну, заткнулись!», и смеётся. Юнги натягивает капюшон, на секунду порывается шагнуть ему навстречу, вернуться, но быстро одёргивает себя, двигаясь назад. Гав. Вместе с лаем собак, криками из окон ближайших домов, Намджун чувствует… чувствует, чувствует — добрый азарт в смеси с трепетом от полученного прыжка в пропасть.              — Так я больше не твой враг номер один? — спрашивает он уже тише.              Юнги выпрямляется: спина идеально ровная, взгляд такой же прямой. С такого расстояния нельзя быть уверенным, но, кажется, даже его дыхание выравнивается, линия плеч теряет скованность… Гав. Будто выстроенное препятствие безнадёжно падает, рушась от трещин, которые пустил Намджун. Он молчит; смотрит сначала снизу вверх, потом стремится к лицу — глаза в глаза. Покачивая головой, Юнги улыбается, выпуская лёгкий смешок.              — Иди домой, Намджун, — спокойно просит он. Достаёт ещё одну сигарету, и есть что-то невероятное: следить за тем, как губы обхватывают оранжевый фильтр, а затем лицо озаряет молниеносная вспышка огня. Он разворачивается, чтобы уйти, но всего секунда… всего лишь одна на то, чтобы задрать голову и крикнуть куда-то наверх: — Ты можешь позвонить мне.