Voices

      Намджун не часто надевает свободные джинсы и футболки, но каждый раз, когда это происходит — он искренне рад. Тело ощущает свободу от обязывающего лоска, ролексы не перетягивают запястье, но пара браслетов Картье всё же остаётся с ним даже сейчас. Он не чувствует себя не в своей тарелке, хотя потные тела, через которые приходится пробираться, чтобы оказаться в уборной или снаружи, определённо не доставляют ему удовольствия. Возможно, кто-то мог успеть выдернуть его бумажник из заднего кармана, но он не настолько беспечен, чтобы таскать с собой много налички. Осторожно проводя ладонью по чьей-то спине в попытке наконец выскользнуть из толпы, он дежурно извиняется, но тут же ощущает толчок в плечо.              — Ты что, облапал её?! Какого чёрта, мужик? — в чужом голосе слышится пьяная ярость, и Намджун даже не уверен, что стоит обращать на это внимание.              Он осуждающе качает головой и уже разворачивается, шагая прочь, но его настойчиво ловят за руку. Как вора. Будто он пытался украсть чью-то честь. Воздух с улицы уже подбирается к нему, он чувствует свежесть ночной прохлады, но не может достичь её. Печально. Печален сам факт того, что он абсолютно зря оказался здесь.              — Нет, какого чёрта, я тебя спрашиваю?              Намджун обращает внимание. Смотрит в упор на темнокожего парня, за чьей спиной, пошатываясь, стоит яркая брюнетка; подмечает растянутый вид чужой белой майки; возвращается к стеклянным глазам. Мда. Намджун не рассчитывал, что наводка на нечто стоящее будет связана с таким местом. Не рассчитывал, что придётся иметь дело с наркотиками и буйствами на вечеринке, где ему абсолютно точно не место.              — Послушайте, — спокойно начинает он, давя рассудительностью, — это всё какая-то глупость. Я просто собирался выйти на улицу. Тут толпа. Если вам хочется устроить скандал, то, может быть, я просто заплачу и вы займётесь своими… — он скользит взглядом снизу вверх снова, оценивая чужое состояние и внешний вид, — своими делами.              За пять минут и всего пару метров до улицы Намджун становится беднее на сотню баксов. Впрочем, избавление от духоты клуба стоит этого, он бы отдал всю тысячу. Кожа под тканями футболки и распахнутой рубашки пропитана потом, но по крайней мере он не тёрся телом ни о кого странного; кожа зудит и чешется, потому что ему жарко, но он предпочитает оставаться наименее заметной фигурой в таких местах; кожа помнит ощущение мурашек от прослушанного материала, но Намджун впустую пришёл сюда сегодня — искомое так и не показалось перед ним.              Он знает своё дело достаточно хорошо, чтобы чуять успех. Не мнимый, не быстротечный, не пустой. Он знает, что слышал месяц назад, интуиция это или профессиональный взгляд — не имеет значения. Намджун уверен, что это должен услышать каждый не только в Нью-Йорке или всей Америке, включая Южную. Человека, которого он пытается найти, узнают все. И раз уж у лейбла было недостаточно опыта, чтобы сделать всё правильно, он сможет. Ночной воздух треплет слегка отросшие волосы, Намджун топчется на пороге клуба, ловя отголоски продолжающейся вечеринки. Происходящее там, в душных стенах, — вторично и неинтересно, но он готов проглотить и это, если бы только всё сыграло в пользу искусства в общем итоге.              Поиск чего-то достаточно громкого, чтобы побороть вечность, — трудное занятие, но он, кажется, преуспевает. Старается не думать о моментах неудач, но сейчас они снова настигают его, тенью ложась на плечи. Воспоминания о далёких событиях пробираются в голову, хозяйничают там, переворачивая всё вверх дном, пока Намджун цепляется за те, что поближе: о рычащем тоне; о резких, но правдивых выпадах; о музыке, пускающей дрожь по телу. Он роется в своей памяти, перекрывая ненужное, вытаскивая на поверхность всю найденную информацию. Гений, музыкант, обуза. Талант, поэт, скандалист. Обличитель, голос поколения, наркоман. Ему нужно прекратить, но он искал всё, что мог, и нашёл даже больше, чем стоило. Сожаление горечью прокатывается по нёбу — если бы Намджун был более удачлив, он бы забрал этот голос под своё крыло ещё три года назад, но… всегда были «но». Жар снова фантомно облизывает затылок. Индустрия умеет обманывать даже его: делает слепым, когда ей это выгодно, и ему казалось, что он уже давно научился смотреть сквозь миражи, но он умел только слышать, а тогда голос молчал, приглушённый вонючей тряпкой из мятых купюр.              Вдыхая полной грудью, Намджун шарит по карманам, глубже запихивая бумажник, который к его удивлению остался при нём. Пачка сигарет уже в ладони, пальцы скользят по граням, сердце стучит в ушах, ускорившись от подскочившего давления духоты клуба. Подкурив одну, он отступает в сторону — несколько шагов по ночной прохладе, пара метров до поворота в крошечный проулок, и он, наконец, может «заземлиться»‎, позволив себе выдохнуть. Не прислоняясь к стенам, не оборачиваясь, Намджун затягивается крепче и прикрывает веки. В голове до сих пор звучит бит, приведший его сюда; в мыслях разливается чужая лирика, попавшая в нужные точки. Он выпускает дым, открывая глаза, и пялится в тёмное небо. Ломаные возгласы тянутся из недр Бруклинского клуба, но не могут завоевать его внимание — он совершенно чётко слышит острый речитатив, обличающий очередной лейбл. Но только в своей голове.              Что ж… Он хотя бы попытался, но это не в последний раз.              Недели поисков привели его сюда — в Блэкаут, но бесполезно. Намджун не рассчитывал получить желаемое сразу, но хотя бы услышать вживую ему бы хотелось… Увидеть — за гранью реальности, и он понимает это.              Потратив десятки часов по ночам, он добавил к ним километры пути, пока слушал записи в машине, но ничего из этого не было настоящим человеком, исполняющим то, что, как ему кажется, могло бы стать проводником в будущее. Он затягивается снова, впитывает в себя никотин на пару с лёгким разочарованием, но никто не говорил, что будет просто. Как бы он ни рассчитывал, что его источники будут правы и Агуст-Ди действительно будет здесь сегодня вечером, он также знал, что его следы горели слишком ярко не только для него. Задумавшись и прикрыв веки, Намджун опирается лопатками на стену, а между ушей, в голове, прямым путём простреливают яркие вскрики и рычание в микрофон. «Поток информации пресекает свободу воображения, требуя единообразия. Мучительный шум ослепляет, посягая даже на свободу мысли; Пустая полемика путает суждения». Капитализм колет морфин под названием «надежда», — Намджун не оправдывает жестокость, но хочет стать её частью со стороны потерпевшего.              — Да чтоб тебя… — слышится откуда-то сбоку, но это не нуждается во внимании, если бы только голос настойчиво не продолжил: — Ещё, блять, этого не хватало.              Чужой телефон продолжает звонить, очевидно провоцируя тираду ругательств на двух языках, один из которых лишь отдалённо знаком Намджуну. Он поворачивается на разъярённые звуки и, прижимая фильтр к губам, наблюдает… Наблюдает за спиной парня, который, яростно прорычав что-то себе под нос, принимает вызов; зажимает телефон между плечом и ухом в попытке прикурить сигарету, но его зажигалка, кажется, кончилась. Колёсико натужно скрипит, однако дыма не видно — значит, ничего не вышло, и почему-то Намджун усмехается. Он не жесток по определению, но что-то в чужом языке тела кричит о раздражении из-за мелочей, о несдержанности, и в этом всём — отражение собственных прожитых лет со штампом «пройдено»‎ поверх них. Ностальгия мгновенным уколом попадает в вены, пролетает по быстрому маршруту, и Намджун чувствует горький привкус во рту, пока парень трясёт зажигалку и внезапно замахивается. Секунда, рывок. Предмет летит в стену — Намджун вздрагивает от громкого хлопка газа и зажмуривается. Он слышит ругательства, но не открывает глаза. В теле собирается напряжение, в мыслях отголоски воспоминаний, которые он пытается выгнать, и у него получается. Когда он открывает глаза, он вновь находит громкую фигуру, покусывает оранжевый фильтр, смотрит… Парень блуждает вдоль проулка, размахивая руками, продолжает бесконечный поток возмущения, сквозящего откровенной злостью, и пусть Намджун не понимает весь разговор, иногда утекающий в корейскую речь, он больше рассматривает, чем вслушивается. Свободное худи обрезано ровно на половину, заканчивается как раз над поясом джинсов, а длинноватые рукава прикрывают пальцы, между которых зажата так и не подкуренная сигарета. Незнакомец небольшого роста и мог бы показаться подростком, но низкие ноты голоса, резкость высказываний и крики о том, что его грозятся выселить из квартиры, говорят о том, что это не так. Намджун затягивается в последний раз. Ему не повезло сегодня, как и вчера, и за неделю до, но он находит нечто привлекательное в том, чтобы оставаться на месте прямо сейчас. Среди отбросов клуба и низкосортных исполнителей на сцене — этот парень вызывает интерес; голос проникает в поры, оставаясь там, и Намджуну хочется задержаться. Хочется узнать, как выглядит его обладатель.              Он мог бы считать секунды, но знает, что всё рано или поздно сбывается, потому ждёт терпеливо, стараясь больше не сосредотачиваться на чужих словах и смыслах диалога — не его дело. Он наблюдает, как парень натягивает капюшон, сразу же нервно сдёргивает его с головы; переминается на месте, затем ускоряет шаги из стороны в сторону. Очередной поток шипения обрывается на мгновение, и незнакомец, наконец, оборачивается. Однобокая, язвительная улыбка застывает на его губах, Намджун считывает её, поднимаясь взглядом выше, но парень совершенно не фокусирует зрение на нём, тут же отворачиваясь обратно. Слишком мало времени, чтобы рассмотреть в действительности точно.              — Да не знаю я, какого хрена прямо сейчас! — вскрикивает парень, ломая сигарету в руках. — Ублюдки. Выплаты тоже в минус, я не могу даже ничего предъявить. Какого чёрта ты вообще был там?              Намджун наблюдает, как незнакомец запускает свободную руку в длинные волосы и его толстовка уезжает наверх — он чертовски борется со своим интересом, который начинает отыгрывать неуместные ноты. Сжав руки на предплечьях, всё ещё удерживая их скрещёнными на груди, Намджун шипит сквозь зубы, и тяга выкурить новую сигарету — может быть несколько — вдруг отчётливо пульсирует в мыслях.              Что это?              — Сука! — вскрик заставляет дёрнуться. Движение, внимание, зрительный контакт… Парень оборачивается, но этот раз действительно смотрит на Намджуна. Боже… — Чёрта с два они меня достанут. Придётся напрячься посильнее. Что смотришь, красавчик?              Что ж… Сердечный ритм нарушен, мозговая активность снижена и, кажется, Намджун чем-то занимался сегодня вечером. Чем-то определённо важным. Но он не может вспомнить ничего из этого. Он смотрит в ответ, и единственная мысль, сквозящая в голове, кричит о том, что этот парень очень хорош собой. Его вопрос явно адресован Намджуну — не нужно даже оглядываться, они в проулке всё ещё один на один. Он собирается, неконтролируемо выпрямляя спину, и расплывается в улыбке, чувствуя, как формируются ямочки на щеках.              — Я? — Он шутливо тычет себе пальцем в грудь. Хотя бы его природная очаровательность на месте. — Спасибо за комплимент.              — Это, блять, не комплимент, — скалится незнакомец, убирая телефон в карман и подходя ближе. Сокращает расстояние, разворачивается спиной к стене, так, чтобы стоять вровень с Намджуном. — Зажигалку не одолжишь?              Парень не ждёт ответа, больше не смотрит на него — подпирая стену спиной, устало опускается на корточки и вытягивает руку наверх, требуя то, что попросил. Намджун успевает лишь усмехнуться, когда тот уже призывно сжимает и разжимает пальцы.              — Что за песня у тебя на звонке? — спрашивает он, вкладывая зажигалку в распахнутую ладонь. — Звучит хорошо.              Это факт. Голая мелодия без слов в чужом телефоне ему знакома — одна из тех, ради которых Намджун приехал в Бруклин. Именно она послужила причиной тому, что Намджун остался стоять и слушать. Или он пытается убедить себя в этом. Парень подкуривает сигарету и протяжно затягивается, пока он смотрит на него сверху вниз, запоминая детали: слегка растрёпанные чёрные волосы, доходящие почти до плеч; тяжёлый взгляд лисьих глаз; острые колени, которые не скрывают даже излишне свободные джинсы. Намджун увлечён… Он разглядывает — скорее даже пялится, но не может прекратить. В голове зудит идея протянуть ему ещё и свою визитку, но парень опережает его, перечёркивая вероятное знакомство.              — И давно такие, как ты, разбираются в музыке? Дешёвенький подкат, папаша.              Зажигалка возвращается к Намджуну вместе с вопросом, который почти вызывает хохот, но он стоически выдерживает «удар»‎, присаживаясь на корточки рядом.              — Папаша? — ухмылка пробирается в тон его голоса. Вытягивая руки поверх согнутых коленей, Намджун борется снова. Борется с желанием рассматривать незнакомца, но проигрывает, улыбаясь. — Мне всего тридцать семь, да и детей у меня нет. Но, если тебе такое по вку-у-су…              — О-о-о, отьебись. — Новая затяжка перекрывает саркастичный смешок. — Вот мы и выяснили, что музыка тебя совсем не интересует.              — Ну почему же? — Намджун сгибает руку в локте, подпирая щёку ладонью. Пульс нашёптывает ему секреты собственного самочувствия, но он не отвечает на этот вызов, утопая в яростном сердцебиении. Улыбка становится глубже, голос тише: — На самом деле я приехал сюда как раз ради музыки, кто же знал, что мне здесь настолько не рады, что предложат отьебаться. Или у тебя проблемы с английским и ты имел в виду что-то другое?              Его забавляет растерянность на чужом лице. Ему несвойственно поддевать кого-то настолько откровенно, но Намджун слышал, как пересекались корейский и английский в грубом разговоре, и это всего лишь предположение, чтобы вывести диалог в более нейтральный тон, но он бы соврал самому себе, если бы попытался отрицать, что просто хочет продолжить перебрасываться фразами. Что-то в сочетании сегодняшнего вечера, музыки и этого голоса намекает Намджуну на правильный ход событий, хотя ему сложно анализировать… Он скользит взглядом по бледным щекам, переходит к сухим губам, поддающимся укусам прямо сейчас, задерживается на неряшливо заправленных за ухо прядях волос — этот парень чертовски красив.              Проходит пара секунд — его слова достигают цели. Парень вскакивает на ноги, затягивается и бросает недокуренную сигарету прямо перед ним, топча её нарочито сильно.              — Приехал ради музыки? Не смеши меня, — язвит он. — Конечно, Блэкаут в сраном Бруклине как раз то самое местечко, куда стекаются мужики с ног до головы одетые в Боттегу.              Ауч. Намджун даже не думал, что он настолько не вписывается в атмосферу, но ему наплевать. Прямо сейчас он смотрит на парня снизу вверх, следит за подёргивающимся округлым подбородком, и это куда более интересно, чем побороться за собственную честь, как инвестора и владельца музыкальных каталогов.              — Спасибо, хоть Ролексы додумался снять. Но я, знаешь ли, сегодня не в настроении потрахаться, — продолжает незнакомец, склонившись над Намджуном, и с едкой улыбкой выплёвывает слова прямо ему в лицо: — Так что, предложение всё то же, без ошибок и твоих лингвистических параллелей. О-тъе-бись.              Он чеканит по слогам, посылает к чёрту, а Намджун пропускает всё мимо, безотрывно наблюдая за движением искусанных губ. Блять. Ему нужно знать имя этого парня; вбить его номер в контакты; пригласить на ужин. Возможно, он перегрелся в душном маленьком клубе.              — Намджун. Намджун Ким, — невпопад лепечет он, как мальчишка, и сбивает с толку.              — Чего?              — Моё имя. — Улыбка лезет на губы, пока Намджун любуется растерянным видом напротив и поднимается на ноги, отвоёвывая себе пространство. Снова возвышается. — И я правда приехал сюда ради музыки, но не услышал того, что хотел. Но и уходить… теперь как-то не хочется.              Парень напротив моргает. И это тоже очаровательно — Намджун продолжает улыбаться.              Сколько он себя помнит, взаимодействия с людьми всегда были его сильной стороной. Лишь одно тёмное пятно прошлого перетягивает ткань на себя, но даже тогда — всё было легко с самого начала. Он знает, как уговорить; знает, как получить желаемое; знает, что дать в ответ. Годы работы с крупными артистами, холдингами, лейблами лишь закаляли его. Он видел сотни талантливейших людей; видел пресных и неинтересных; видел не талантливых. Видел тех, у кого язык подвешен; видел тех, кто интровертен, почти как хикка. И, пусть сегодня он планировал хотя бы издалека посмотреть на Агуста-Ди; узнать, как тот выглядит — текущий разговор ему нравится, несмотря на абсурдно-саркастичный тон. Что-то внутри сворачивается в узел, когда он останавливается на размахе ресниц, обрамляющих тёмные глаза. Намджуну тридцать семь, но он чувствует себя малолетним дураком, впервые говорящим с объектом симпатии. И пусть он практически не говорит — ему не дают возможности построить диалог — но всё же… Намджун обладает достаточно позитивным мышлением, чтобы наслаждаться уже этим. Ему не хочется уходить просто так — это правда. Ему хочется пополнить список деловых контактов одним личным.              «Что бы ты там ни думал, извини, но, чёрт, мне плевать», — проносится в голове, когда парень хмыкает самодовольно, словно рассекретил какой-то план, которого в действительности не существует, и скрещивает руки на груди, шагнув ближе к Намджуну. Это открытая конфронтация, но желания сопротивляться нет. Зрительный контакт настроен отлично, внутри загорается маленький фитилёк.              — Если что, ты можешь не говорить мне своё имя. Пока что, — произносит Намджун. Он наблюдает за тем, как ровная линия чужих губ искривляется. Ему нравится.              — Если что? Пока что? — парень поднимает бровь, глядя на него с явной претензией. Он молчит, Намджун тоже. Секунды не делятся информацией, но, кажется, этому человеку некуда спешить — он смотрит так, словно видит Намджуна насквозь и обладает достаточным количеством времени, чтобы убедить его в том, что он не прав: — Ну и?.. мистер богач, расскажите же вашу увлекательную историю о том, почему вы оказались в Бруклине? Это какой-то проект, где вы находите простушку в толпе и устраиваете ремейк Красотки?              — Почему ты думаешь, что я принял тебя за проститутку? — удивляется Намджун, стараясь контролировать уровень своего взгляда и не осматривать человека перед собой сверху вниз. Возможно, Намджун никогда не подозревал, что у него есть типаж. Его никогда не было.              — А что, нет?              — Это ты сразу полез в тему секса — не я. Я пришёл послушать конкретного музыканта, который выступает только в Бруклине. Как я, в общем-то, и говорил. У меня нет привычки платить за секс, да и ты не похож на такой контингент, — Намджун говорит спокойно, но всё же подмечает, как парень закатывает глаза на его историю. Очевидно, он ему не верит, и отчего-то это отношение задевает. Возможно, Намджуну стоит задуматься о типажах и о том, как это работает. Он отшагивает назад, стремясь создать безопасное расстояние между ними. За сегодня это всё ещё самый не враждебный разговор, самый приятный для него, и ему бы не хотелось разозлить этого незнакомца ещё больше. Он поднимает руки ладонями вперёд, показывает себя безоружным, понижает тон, замедляя речь: — Хэй, я же ничего такого не сделал. Только дал зажигалку. И всё.              В голове не укладывается, почему при всех озвученных фразах парень остаётся в проулке. Намджун чувствует его проникающий взгляд, видит что-то на дне глаз, но никак не может распознать. Возможно, ему стоило бы иметь чуть больше представления о взаимодействиях и взаимных интересах, потому что он всё ещё недостаточно ловок во флирте, но он планирует пройти экспресс курс прямо здесь и сейчас. Он старается, улыбаясь небрежно, и раз парень не уходит, значит всё хорошо. По крайней мере Намджун знает, что достаточно харизматичен. Так ему говорили.              Очаровательный.              — И кто же в этой дыре такой особенный? — вопрос, слетевший с округлых губ, возвращает его на орбиту. Рука снова выпрямляется перед ним, и по зажатой в зубах сигарете, Намджун понимает, что от него требуется.              — Агуст-Ди. Если тебе это о чём-то говорит, — отвечает он и идёт на маленький риск: вместо того, чтобы вложить зажигалку в чужую ладонь, крутит колёсико сам, поднося огонь. Намджун ловит короткий разъярённый взгляд, но тут же отвлекается на тяжёлое причмокивание никотиновыми затяжками. Он должен сказать хоть что-то ещё, и двусмысленность срывается с языка быстрее прочего: — Я крайне заинтересован, если честно.              — И почему же? Говорят, он совсем плох в последнее время. Никакого нового материала, проблемные слухи.              Дым летит Намджуну в лицо, но ему плевать. Он забирается в карман, чтобы добавить немного своего тоже. Ему нужно держаться за что-то, потому что, кажется, Намджуну всё сложнее противостоять идиотскому сердцебиению, которое напоминает о том, каково это быть действительно заинтересованным.              — Слухи. Всего лишь слухи. Это не мешает ему быть гением. — Он переводит разговор в безопасную плоскость, прикуривая сигарету. Смотрит внимательно, но напротив его встречает лишь подозрительный прищур, будто ни одно его слово не стоит веры. — Нет, серьёзно. Почему какие-то слухи вообще должны определять чей-то талант? Талант — это не безупречная репутация и не стабильный график релизов, — продолжает Намджун, уже не отступая. Голос становится ровнее, увереннее. Он погружается в свою стезю, ныряет в профессионализм, заранее зная, что может быть убедительным. — Я слушал его старые записи и не отмастеренные версии. Он работает с паузами так, как не умеют девяносто процентов артистов. Он… он заставляет даже тишину работать на себя. — Намджун делает затяжку, выдыхает медленно, погружаясь в сладкую мысль о том материале, что смог услышать. — У него агрессия в самом ритме, а не только в тексте. Он может читать резко и грязно, а потом внезапно уйти в честную лирику, и это не просто приём. Он звучит как человек, который не хочет врать в музыке. Такие всегда неудобны. — Он пожимает плечами, будто подводя итог: — Индустрия любит удобных. Агуст-Ди — не из таких. Поэтому о нём и говорят. И поэтому он до сих пор важен, даже когда молчит.              — Ва-ау, — тянет парень, прикусывая фильтр сигареты. Насмешка в голосе выходит на первый план. — Ты будто своего бойфренда защищаешь.              — Боюсь, что я не связываюсь с артистами ради таких целей. — Намджун чувствует, как начинают гореть щёки, и, чёрт, это плохой знак. Может, он потерял деловую хватку? На секунду смутившись, он добавляет себе оправдание, отводя взгляд: — Ред флаг, всё такое.              — Боишься фанаток?              Чужая сигарета дошла до половины — Намджун доходит до ручки. Что-то внутри него перестраивается в стеснительность, но он не пускает это ощущение. Что-то внутри подсказывает ему, что парень уйдёт, как только докурит во второй раз. Ему бы не хотелось. Хитрый взгляд сканирует его — Намджуну кинули приманку-испытание, но он знает, как играть в такие игры, и тем не менее, играть ему не хочется.              — Это просто непрофессионально, — отвечает он, слегка пожав плечами.              — А ты у нас?..              — Я уже представился. Намджун Ким. — И вот оно. Дружелюбная улыбка снова вылезает на губы, он её чувствует от и до, и, кажется, он в порядке. Пульс в норме, взгляд больше не жалит. Он снова в своей стезе, за одним исключением: почему-то этот парень всё ещё выглядит потрясающе в его глазах, и он позволяет себе ещё одну слабость, которую может обернуть силой. Хотя бы сегодня, после ужасного вечера в Бруклине. — Кстати, ты часто здесь бываешь?              Намджун мог бы поклясться, что отмеряет секунды по горению табачной бумаги. Десять секунд ему хватило на то, чтобы вызволить из себя полный спектр собственной «привлекательности», ещё десять — и она разбивается вдребезги.              Шум из клуба достигает проулка. Голоса, смех, возня — всё вместе. Где-то среди тех десяти секунд, Намджун ловит надежду за хвост, потому что парень резко делает шаг ему навстречу, втискиваясь в личное пространство. Чужие руки ложатся на его бицепсы, следом рывок, разворот, и незнакомец меняет их местами, вставая к стене вместо него ровно в тот момент, когда кучка каких-то людей влетает в их маленький мир. Парень оттягивает его всего на шаг в сторону, и этого достаточно для спасения. Намджун передёргивается всем телом — за его спиной кого-то тошнит настолько громко, что не заметить невозможно.              Отлично. Просто потрясающе.              Он закатывает глаза, считает почти вслух, перебирая губами воздух, жалея тут же. Если это любовь с первого взгляда — я на такое не подписывался. Намджун старается не дышать, закрыв глаза полностью. Кого-то тошнит снова. Их там что, блять, несколько? Короткие вдохи, лишь бы пустить хоть какой-то кислород. Намджун сжимает веки, старается абстрагироваться от реальности, в которой он вообще попал в такую ситуацию. Нет, к чёрту, я отказываюсь. Он решил. Почти решился, но до слуха долетает что-то ещё…              Приглушённые смешки. Один. Второй. Намджун открывает глаза — он снова в вакууме собственного сердцебиения, потому что парень полностью скрылся за его фигурой, оставив себе доступным вид только на Намджуна, и чёрт побери, смеётся. Всё больше… громче… Прикрывает ладонью рот и нос, но продолжает издавать эти потрясающие звуки, едва не давясь воздухом.              — Уже нет, — хрипит тот, утирая уголки глаз. — Музыка отстой, выпивка тоже. Контингент, думаю, вопросов не вызывает.              На секунду парень снова хватается за бицепсы Намджуна и быстро выглядывает за его спину. Юркий… Он выглядит как нашкодивший кот, который вовсе не собирается раскаиваться, и Намджун готов ему это простить.              — Может выпьем кофе? — спрашивает он, едва улавливая шаги позади. Кажется, их гости покидают крошечный вакуум.              — Фу.              — Пиво?              — Ты думаешь я кто — папаша Стэн на ржавом пикапе? — Бровь снова летит вверх под углом. Парень отшагивает в сторону, выходя из его личного пространства. И Намджун не должен предугадывать, но заранее в голове проиграл тон чужой претензии: — Пиво? Серьёзно?              — Макаллан? — пробует он.              — Фу, богатый дяденька. Ты пытаешься произвести впечатление?              Намджун мог бы сказать «да»‎ и это было бы правдой, но лишь отчасти.              — Просто тут кого-то стошнило минуту назад, — вместо этого говорит он, махая рукой куда-то назад, — и это не кажется лучшей атмосферой для знакомства.              — Я вообще с тобой не знакомлюсь. — Это мягкий отказ, но парень всё ещё стоит на месте. Сверлит Намджуна взглядом, но не уходит. Хотя мог бы. Просто обойти его, показать средний палец и скрыться за поворотом. Намджун почти видит эту сцену, но никто не двигается с места.              — Так что?.. — Это уже почти самоунижение, но азарт настолько въелся под кожу, что остановиться сейчас — преступление. — Может всё-таки я могу тебя угостить ужином?              — Можешь…              — Пойти на хрен, я понял. Но предпочёл бы сначала угостить тебя. — Намджун снова улыбается. Он честен в своих эмоциях, чист перед совестью в грязном проулке. Этот парень ему нравится даже сейчас, когда смотрит почти злобно, но на дне тёмных глаз плещется тот же азарт, что и у него самого. Намджун вдруг готов отложить поиски, юридические проволочки, игру со временем наперегонки. Ему хочется быть здесь и сейчас. Он подумает о своих типажах позже, проанализирует, почему эта встреча повлияла на него так сильно, что он прирос к асфальту, даже несмотря на то, что здесь кого-то вырвало и это, честно, отвратительно. Вставая вровень с парнем, будто они уже собираются куда-то идти бок о бок, Намджун делится своей честностью ещё раз: — Даже если без имён, хотя не понимаю такой конфиденциальности, но я в состоянии её уважать.              — Ты всегда такой настойчивый? — ворчит парень без имени, но это даже звучит мило. Почти согласие.              Правда в том, что нет. Намджун не настойчивый. Его последние отношения завершились год назад и даже их сложно назвать отношениями в полной мере. Он отдан работе безвозвратно. Поглощён, выпотрошен ради её удовольствия, ради удовольствия всего мира. Биллборд, споти, эппл мьюзик — он с ними тремя чаще, чем с единственным выбранным партнёром. Оттого ещё страннее, как искры пролетели вдоль позвоночника, плавя ступни и приклеивая его к земле прямо тут. В Бруклине. Рядом с всё ещё незнакомцем.              Намджун не любит назойливость — не любит себя в данный отрезок времени.       Намджун умеет ухаживать, но от него этого никогда не хотели, а он не старался в ответ.       Намджун умеет уважать тишину, но куда больше ценит голос. Даже внутренний. И что-то подсказывает ему, что под десятками слоёв раздражительности, парень всё же скажет ему имя, потому что получает удовольствие от того, что сбрасывает язвительность на Намджуна, как бомбу.              — Если тебе покажется более безопасным… Что ж. Я однозначно не отвезу тебя в доки, не продам тайцам или кому бы то ни было. У меня есть личная визитка.              Остроугольная улыбка рвётся наружу. Она напротив, перед глазами. Она окутывает теплом, потому что, кажется, его услышали правильно. Намджун лезет за бумажником, копошится, мельком бросая короткие взгляды на парня без имени, пока тот прячет ладони в карманах худи, будто не планирует брать ничего из рук Намджуна. Что ж… Он не будет настаивать. Это лишь официоз и некая гарантия безопасности — Намджун уверен в себе, но его имя не только открывает двери. Оно может сыграть против него, потому он всегда остаётся честным. Чистым.              Проводя пальцами по чёрному плотному картону, Намджун не собирается тянуть время, но отвлекается на то, как парень пытается прочитать содержимое на расстоянии. Вытягивает шею, щурится. Совершенно противоречит отказам в знакомстве.              — Ну конечно у тебя есть визитка, — дразняще произносит тот, нетерпеливо выдёргивая из рук визитку, и даже позволяет себе мелкий смешок, читая выгравированные серебряные буквы: — Намджун К… Ким, — он осекается. — Рекорд Монстр. Чё-ё-ёрт.              — Так что, я мог бы… — Стеснительность вдруг сковывает мышцы. Реакция на визитку не то чтобы необычная, просто он рассчитывал на что-то… более мягкое. Намджун видит, как парень хмурится, снова жуёт губы, и хочет отмотать время назад, но лишь подтягивает руку наверх, неловко почёсывая затылок. — Здесь недалеко есть хорошее место.              — Знаешь что, — шипит парень, возвращая злобный взгляд. — Нет, Мистер Намджун. Иди-ка ты к чёрту.              И это больше не выглядит как игра. Буфер флирта перестаёт работать, потому что это абсолютно точно намеренная грубость. Скомкав визитку в кулаке, парень без имени действительно уходит. Рычит что-то на корейском, удаляется стремительно, подёргивая плечами, а Намджун стоит на месте, не смея сделать и шагу.              — Что?..              Вакуум прорывается — они больше не одни в проулке. Музыка, смех, шум от автомобилей… Всего вокруг слишком много. Гораздо больше, чем понимания. Тепла от улыбки недостаточно, когда она тут же превращается в оружие. Намджун снова пялится на чужую спину и думает. Думает о том, не был ли излишне напорист; думает о том, что мог сказать лишнего; думает о том, где оступился. Он мог бы извиниться — осталось только понять, за что.              — Хэй… — пытается он. — Подожди. Пожалуйста. — Намджун делает пару неуверенных шагов следом, но не пытается догнать и снова войти в личное пространство. На пару метров позади, он выходит из проулка следом за парнем, уже натянувшим капюшон на голову и скользнувшим в толпу. — Я… Нет, серьёзно, я отвратителен во флирте, я понял. Я не хотел тебя чем-то задеть! — кричит он, когда они оба проходят мимо дверей клуба с разницей в несколько секунд. Музыка изнутри атакует мозг, и она даже неплохо звучит, но Намджун не готов тратить на это время. Отвращение к себе кипит под кожей. — Что бы это ни было, я приношу свои извинения!              Кажется, его слова приносят плоды. Парень останавливается — Намджун тоже. Держится поодаль, когда тот разворачивается и быстро шагает ему навстречу, копошась в карманах. Возможно, это опасно. Возможно, в недрах Бруклина стоило быть осторожнее, но Намджун остаётся на месте, позволяя парню самому решить, на каком расстоянии они должны быть, даже если его ждёт что-то ужасное.              Злость на чужом лице становится очевиднее вблизи. Ещё несколько похлопываний по, казалось бы, неглубоким карманам, и парень достаёт очередную сигарету, подойдя вплотную. Он разъярённый, его дыхание тоже.              — Одолжи зажигалку, — требует тот и получает желаемое сразу. Намджун даже не замедляется. Протягивает её послушно, ощущая, как в горле встаёт ком. Чужая сигарета начинает свой путь к смерти и, наверное, не только она, потому что это один из немногих моментов, когда Намджуну нечего сказать. Он ждёт, пока парень пару раз прокручивает зажигалку между пальцами, будто раздумывая — стоит ли возвращать, но быстро хмурится, нарочито грубо протягивая её ударом в грудную клетку. — Вот.              — Прости, — выдыхает Намджун, чувствуя сожаление в своей мимике. Ямочек нет и улыбки тоже. Он ощущает, как рушатся в раскаянии брови; одёргивает собственные ладони, не позволяя им прикоснуться к напряжённым плечам напротив. Он слышит звук затяжки, ловит обломки игривой атмосферы, которая теперь кажется нереальной. — Ещё раз… Прости, если я…              — Да к чёрту, — хмыкает парень, выпуская дым в сторону. Теребит фильтр большим пальцем, глядя Намджуну в глаза и вдруг оскаливается: — Иди ты к чёрту. Ты, твои дружки, ваша сраная компания и ваши бабки. Я почти купился.              И, развернувшись, действительно показывает ему средний палец, оставляя Намджуна в одиночестве среди толпы.

***

             Намджун постукивает ручкой по столу; прокручивает её между пальцами; осматривает грани. Галстук душит шею, но это привычно и правильно — он на своём месте. Перед ним бушует шторм дел и контрактов, но ему всё никак не удаётся найти зону штиля. Стекло в переговорной отсекает всё лишнее, закрытые панели и жалюзи добавляют свой эффект изоляции. Манхэттен где-то там — здесь остаются только приглушённый гул кондиционера и щелчки стилусов о планшеты. Переведя взгляд на тёмно-синий Монблан, Намджун водит им по листу бумаги, оставляя чернильные следы на подготовленных документах.              Понедельник — хороший день. Отчёты о стримингах, органический рост, переговоры с юристами о лицензировании… Даже выплаты роялти приятны. Слушая монотонный голос одного из представителей группы финансистов, Намджун листает несколько страниц в кипе документов перед собой, и ставит засечку на одном из пунктов, до которого они ещё не дошли. Он внимателен даже тогда, когда многие могли бы подумать, что он умирает со скуки. Что ж… он действительно любит свою компанию и то, что делает.              — Мы переплатим, — говорит он спокойно, не повышая голоса.              Слова падают в центр стола многотонным грузом. Намджун обводит взглядом команды: переглядки, ступор, шелест страниц до той, на которой остановился он сам. Будто от этого цифры изменятся, будто Намджун не в состоянии заметить важного и мог что-то упустить. По крайней мере все вылезли из своих планшетов.              — Каталог стабильно растёт последние три квартала, — начинает финансовый директор. — Если повысим ещё на три процента…              — Нет.              Так же спокойно: без выпада, без агрессии и раздражения. Намджун подводит черту, меняясь местами со всеми присутствующими в комнате. Подтянув ближе брошенный планшет, он листает более детальный график, и на секунду видит в отражении экрана собственное лицо. Почти скучающий вид…              — Артист стареет быстрее, чем его аудитория, — объясняет он без тени нравоучений в голосе. — В этом случае мы покупаем прошлое, а не будущее. Цена должна учитывать это. — Заблокировав экран, Намджун смотрит прямо на финансового директора, смягчая свой собственный взгляд напротив его бегающего. — Снизьте предложение на восемь процентов. И добавьте процент с синков вместо фиксированной выплаты. Им будет казаться, что они выиграли.              Его встречают быстрые кивки; записи уже ручками по бумаге. Намджун ухмыляется самому себе — так происходит каждый раз. Сложно сказать, когда у него выработалась привычка к простым записям, к чирканью по бумаге. Но люди внимательны, поэтому в его кабинете уже целая коллекция Монблан, полученных в подарок — он не против.              Разговор продолжается без его участия. Он наблюдает, впитывает, погружается в привычный шум. Маркетинг цепляется с финансистами, юристы встают на сторону вторых — механизм запущен, шестерёнки крутятся сами. Откинувшись на спинку кресла, Намджун устраивает руку на подлокотнике и подпирает подбородок сжатым кулаком. Хочется посмотреть на время, но часов нет — привычка после выходных не возвращается сразу, и запястье ощущается неожиданно лёгким.              Он смотрит перед собой и почему-то хочет поднять жалюзи, впустить солнце в переговорную. Сегодня могло бы быть шумно. Сегодня, как и в любой другой день, могли бы звучать спорные доводы и попытки манипуляции, но их нет. Никогда не было в стенах Рекорд Монстр. Они умеют договариваться.              Никаких криков.       Никаких «отьебись».       Никакого дыма в лицо.              Он расплывается в противоречивой улыбке, пытаясь скрыть её в кулаке. Совещание незаметно подходит к завершению, Намджун не следит. Секретарь собирает материалы, кто-то переговаривается в дверях; если он правильно помнит своё расписание — у него есть порядка семи минут до следующей встречи. Потом ещё и ещё, ещё…              Размышления приводят его в «раздел»‎ памяти о контрактах. Всё от и до, по полочкам. Он знает об этом достаточно, чтобы понимать, как это работает, но не может взять в толк — почему один конкретный никак не поддаётся ему. IDM готов идти ему навстречу, IDM радостно пляшет вокруг, обещая подписать передачу прав для каталогов. IDM ни черта не пахнет честностью, оттого юристы его собственной компании не хотят иметь с ними ничего общего, но Намджун уверен в том, что делает своими руками. В этом вопросе нет заинтересованных лиц, кроме него самого, однако, хотелось бы верить, что вторая сторона всё же хоть немного обрадуется.              «Освободи меня, ты же знаешь, что это не то, чего хочет моё сердце»‎.              В голове звенит одна из строчек прослушанных треков, но мысли об Агусте-Ди уже переносят Намджуна дальше — в проулок Бруклина. Снова. Худые колени, скрытые плотной джинсой; полоска обнажённой на секунду кожи… Намджун потирает глаза, стараясь вернуть себе фокус. Перед ним уже другие лица, другое совещание. За ним ещё одно. Контракты, проценты, территории, сроки лицензирования.              К середине дня разговоры перестают требовать его решений — только присутствия, и именно тогда в его кабинете появляется маркетинг. В отличие от переговорной, замкнутой в жалюзи и стекле — тут спокойнее. Для него. Для остальных, кажется, это место нагнетает куда больше. Кабинет большого босса, да?‎ — язвительно звучит в голове, и Намджун дёргается на секунду, не понимая, с чего вдруг слышит едва знакомые ноты. Он сам их придумывает, сам провоцирует, но ничего не может поделать с тем, сколько раз за воскресенье и понедельник проматывал в своей голове диалог, состоявшийся в Бруклине.              Он потирает виски, выгоняя назойливый образ, который сейчас совершенно не к месту, и скользит взглядом вдоль стен. Недалеко от двери — на диване напротив него — бренд-менеджер. Стив Букковски, — мысленно поправляет себя Намджун. Этот парень скорее приятель, чем только сотрудник, но они не договаривались выпить за дружеской перепалкой, так что Намджун старается сфокусироваться на его голосе. На его нотах, на западающей Р. На своём приятеле, если бы они были в квартире в Верхнем Вест-Сайде, но на своём сотруднике, пока они в Южном Мидтауне.              — Нам нужен трек в кампанию, — говорит Стив. — Что-то агрессивное, но безопасное.              Безопасное. Смешок срывается с губ, но никаких мыслей. Им не место в голове сейчас. Чистый разум, свободный рассудок. Из планшета на коленях Стива разносится чужеродный голос, иностранный язык, шепелявость на неаккуратных точках текста. Это чистый звук, несмотря на огрехи; идеальные ударные; идеально обученная злость. Это музыка, которая знает своё место и не стремится «прыгнуть выше»‎. Нахмурившись, Намджун взмахивает рукой, вынуждая поставить трек на паузу едва ли на середине.              — Дальше.              — У нас дедлайн по тизеру в пятницу. Клиент хочет готовый мастер, — осторожно напоминает Стив.              Излишне осторожно. Словно, он не рассчитывал на отказ, но у Намджуна нет желания с ним спорить.              — Если не этот, придётся заказывать оригинал. Мы не успеем свести и согласовать. Бюджет поползёт, — Букковски продолжает, и вдруг хочется закрыть уши и не слушать. Ни черта не слушать.              — Я понял. Дальше.              Он не объясняет. Ни Стиву, ни себе. Просто «нет»‎ — этого должно быть достаточно, потому что Намджун знает, когда оно обосновано. В его случае всегда. Статистика, анализ, схемы… Это всё исчезает, потому что в этом треке, как и следующих двух, пусто. Они хороши: качественные, обласканные, даже неплохие. Стив жуёт губы, и Намджун в курсе, что тот нервничает. Сроки, финансирование, вклады в кино… Намджун в курсе. Но не может самостоятельно разгладить ощутимую морщинку между бровей, потому что тишина в нотах мёртвая. Вычищенная и безопасная… Если тебе покажется более безопасным…              Ха! Безопасность? О чём ты, папаша. В этом всём ничего общего с правдой.              В чужой иллюзии появляется та, что не изучена до конца. Та, что пролегает на чёткой границе здравости и безумия. Намджун на секунду закрывает глаза, берёт передышку, и в голову мгновенно пролезает хриплый речитатив. Пауза. Выдох. Невыровненный ритм. Строка, звучащая почти как оскорбление.              «Восхитительно, как ты тратишь время впустую»‎.              Он открывает глаза.              — Прервёмся на десять минут, — произносит Намджун, поднимаясь с кресла.              Стив молча кивает, не препятствует, да и было бы странно. Мягко прикрыв за собой дверь, Намджун идёт слишком быстро: шаги сбивают ритм дыхания, в шее суетливо бьётся жилка. Он заставляет себя замедлиться в недрах коридора, притормаживая возле книжных полок с коллекцией музыки и новомодного винилового проигрывателя. Желания скачут от кофейника на кухонном острове, где наверняка есть пара сотрудников, до улицы, но, похлопав себя по карманам пиджака, Намджун понимает, что забыл сигареты в кабинете.              Значит, кофейник.              Он проходит мимо огромных окон — вдалеке раскинулся Манхэттен — но дышать легче не становится. Сейчас «нет»‎ Намджуна отличается от такого же ответа IDM на передачу прав; отличается от нежелания знакомиться с ним же от парня без имени; но даже себе он пока не может объяснить в чём разница с последним.              На периферии слышатся расшаркивающиеся приветствия — в кухне и правда двое сотрудников отделов. Намджун почти не обращает внимания, соблюдает приличия кивком, проскальзывая пальцами по столешнице островка и уже жмёт на кнопку кофемашины, опасаясь, что не будет так же хорош с кофейником, как его секретарь. Жужжание убаюкивает… Зёрна перемалываются в пыль, которую он выпьет через минуту-другую, но Намджун шагает прочь на пару шагов, к окну. Линия горизонта проткнута шпилем, но куда лучше видно отражение. За спиной уже никого.              Так глупо…              Он видел тысячи людей, разговаривал с сотнями артистов — некоторые талантливее, некоторые красивее, некоторые полезнее. И ни о ком из них не думал в понедельник. Хочется думать хотя бы об Агусте-Ди, о том, как найти его, не говоря уже о делах, но он из раза в раз возвращается к совершенно отвлечённой от музыки теме.              Вот мы и выяснили…       Нет, стоп.              Стоит выбросить из головы проулок. Он, безусловно, ещё вернётся в Бруклин, но ему весьма доходчиво объяснили, что стоит отвалить. И, что вдруг нужный ему человек больше не появляется в Блэкауте. По крайней мере не так часто, как, видимо, когда-то. Когда-то. Когда-то, когда-то.              Когда-то Намджун не думал ни о ком настолько прицельно. Даже роясь в самом себе, сложно найти ответы. Ты будто своего бойфренда защищаешь. Что ж… Его пассии приходили в его жизнь, ничего не требуя; уходили также тихо, не устраивая сцен. Почти. Ужины, правильные разговоры, редкие встречи, за время которых тела говорили больше, чем они сами. Не было необходимости что-то обещать: он давал столько, сколько мог, — в ответ получал крохи тепла. Все в плюсе. Ему не лезли под кожу, не оставляли рытвины от когтей. Все прошлые имена он знал и помнил, и ни одно из них не царапало горло изнутри. Все прошлые разы его собственного имени было достаточно, чтобы люди хотели быть рядом, даже если он сам не был слишком заинтересован. Даже год назад.              Милан. Засушливый май. Огромный люкс, венчанный стеклом со всех сторон, кроме одной стены. Марсель, который злился так красиво… Намджун вздыхает. Они пробыли вместе дольше, чем с кем-либо другим, и сейчас он настойчиво пытается найти причины этому. Рационализировать, объяснить самому себе. Возможно, это всё-таки типаж. Люди, которые умеют быть агрессивными. Флиртующе агрессивными.              Марсель получал всё, что хотел: бронь лучших мест, украшения, билеты на мероприятия и перелёты, которые он отменял в последний момент. Намджун помнит, как сидел за столом, просматривая электронную почту, пока тот лежал в их постели, разговаривая с кем-то по телефону и договариваясь о встрече на другой стороне земного шара. Без Намджуна. «Ты всё равно выберешь работу», — сказал тогда Марсель, на секунду отодвинув телефон от уха. Не вопрос, не мольба об обратном. Сухой факт, сквозящий облегчением в голосе. И Намджун действительно выбирал именно это — без скандала, без драмы. Марсель собирал вещи так же аккуратно, как распаковывал когда-то. Ничего не сломалось; никаких когтей под кожей — всё просто закончилось. Последний мягкий поцелуй в щёку, ласковое движение пальцев по щетинистой щеке, и Марсель ушёл, в сущности не зная о Намджуне ничего, кроме того, как он выглядел за работой.              С тех пор больше никого. Даже одноразово.       И желание получить хотя бы один совместный ужин, стакан пива или что угодно другое вдруг выглядит настолько инородным для сознания, что Намджун хмурится.              — Мистер Ким, простите, это ваш кофе? Вы пьёте?              Он вздрагивает. Оборачивается растерянно, но перед ним лишь один из менеджеров, протягивающий ему стакан с полу остывшим кофе.              — Да. — Намджун забирает стаканчик, зная, что уже не будет пить, и пытается вспомнить имя. Молодой парень, он помнит его всего на одном общем мероприятии компании. — Спасибо…              — Майк, — улыбается парень.              И почему он так легко делится своим именем? Почему другие не могут так? Намджун улыбается в ответ и торопится прочь. Внезапно на голову сваливается всё и сразу. Стив ждёт его в кабинете, впереди рабочая неделя, десятки встреч и совещаний, поиск Агуста-Ди. Почему кое-кто не мог просто представиться?..              Вернувшись в кабинет с остывшим кофе в стакане, Намджун просит Стива Букковски оставить планшет. Оставить его самого наедине с музыкой. «Я послушаю и пришлю тебе своё мнение»‎, — говорит он, пока Стив обеспокоенно смотрит в ответ. Всё-таки он больше приятель, волнующийся за Намджуна. «Ты в порядке?»‎, — вопрос, достигающий всех опорных точек одновременно, но он в норме. Просто прошло всего два дня, а реакция на его имя была слишком бурной. Он переживёт.              Оставшись один на один с работой, Намджун погружается в то, что знает гораздо лучше, чем самого себя. Параллельно с прослушиванием материала на планшете, открывает почту, просматривает отчёты за день: цифры двигаются как обычно, рынок предсказуем, люди предсказуемы, даже провалы предсказуемы. Он определённо знает, как будет выглядеть мир музыки через десять лет и что будет иметь вес. Да. Совершенно точно.              Палец зависает над планшетом.              Непредсказуем только один голос.              Он ставит на паузу чей-то трек, перелистывает, ищет — находит. Это шквал и буря, Намджун открывает аудиофайл, который давно знает наизусть. Включает на секунду — только на одну — и тут же понимает, что врёт самому себе. Две минуты сорок одна секунда, и только после этого в кабинете снова становится тихо, но тишина уже другая, наполненная.              Шаря рукой по столу, Намджун нащупывает картонный стаканчик и отпивает давно остывший кофе.              — Работай, — негромко требует он, морщась от привкуса.              Он не забывает, но откладывает, возвращаясь к контрактам на почте. Поиски чего-то смелого могут подождать, хотя в груди клокочет желание поскорее разобраться с этим. Получить нужные подписи, убрать в дальний ящик не настоящие улыбки, спрятать официоз. Но, судя по всему, Агуст-Ди умеет не только прятаться, но и ждать.              Вторничные дела тоже умеют ждать. Они подкарауливают его уже с вечера понедельника, но терпеливо стоят в очереди. Юристы получают от Намджуна правки к формулировкам, он в ответ ловит сомнения, но кивки. Бумаги наполняют стол, Монблан торопится в руку — вторник проверяет его на прочность и упрямство. Будто спрашивает: «Ты действительно можешь поставить подпись на каждой из этих строчек?»‎              Дела среды умеют ждать ещё лучше. Прослушивания, демо, чужие голоса, которые хотят стать нужными. Намджун отвечает на ожидания: да/нет/провести переговоры через месяц/пробный период. Это почти то же самое, что поставить резолюцию, но именно в среду Намджун держит руку на чужом пульсе, забывая о своём собственном. В этот день ожидание стремится к нему не только от дел, но и от людей напрямую.              Четверг один из любимых дней — его ждёт уже сам Намджун. Встречи ради рекламы, подбор из каталогов для кино и сериалов, разговоры о настроениях, которые можно продать. Все говорят о чувствах цифрами, но он слушает паузы между ними. Ждёт теперь уже сам. Что-то должно случиться, взбодрить, перевернуть устой. Тишина должна научить людей общаться между собой — он уверен. Он ждёт.              Пятница пытается договориться с ним. Она точно ждала его больше всех других дней. Звонки, встречные предложения, проценты, отступные. Деньги, которые они обсудят ещё раз уже в понедельник. Всё взаимосвязано. А в голове лишь одна линия связи: Агуст-Ди и будущее индустрии через… хотя бы… через пять лет.              Намджун не думает о проулке в Бруклине. Нет.              В субботу его ждут каталоги. Дома, на его территории. Он разбирает папки, просматривает условия использования, перетаскивает курсором содержимое из одного места в другое, структурируя настоящее и будущее. Никакого прошлого. Никаких встреч. Проигрыватель в кабинете царапает пластинку, пока Намджун стучит по клавиатуре, параллельно чиркая ручкой в блокноте рядом с ноутбуком. Radiohead успокаивает мысли, собирает его сознание воедино, проводя по линейным путям разума. Everything in Its Right Place, и даже если Намджун подумывал о том, чтобы превратить эту субботу в воскресенье в Бруклине — он отказывается.              И его воскресенье притворяется выходным без ожиданий. Почта разобрана, телефон молчит, только пластинка заходит на новый круг, изолируя Намджуна от мира. Сегодня его кабинет только для чтения книг с одной из полок, доходящих до потолка. Кофемашина отлично справилась со своей задачей, а «Невыносимая лёгкость бытия»‎ в его руках добавляет веса размышлениям. Встречи… Судьбоносные встречи… Судьба.              Это ничего не значит.              К вечеру, добравшись до последней трети книги, Намджун пересчитывает паузы. Двигаясь по квартире, он выключает свет в кухне — днём снова звонили представители IDM; выключает подсветку на террасе — «Мы полностью открыты к передаче прав»‎, «рады сотрудничеству»‎, «хотим закрыть вопрос мирно, но…»‎; выключает лампу возле дивана в гостиной — нужна подпись артиста; отключает всё в кабинете — они не знают, где он, и, кажется, даже не пытаются узнать. Намджун пропускает вторую спальню и входит в свою собственную, уже подсчитав, что за прошедшую неделю разговаривал с IDM не меньше восьми раз. Он тоже умеет ждать.              Его ожидания дорого стоят. В них зашито будущее, спрятано настоящее и трепещет прошлое, которое становится точкой отсчёта. Но на эту неделю всё выветрено. Унесено с дымом сигарет, скуренных на одиннадцатом этаже из шестнадцати. На этой неделе Намджун потратил время на то, чтобы окончательно выбить из головы ядовитую ухмылку, которая ускорила ход крови по артериям.              Поздним вечером воскресенья он перестаёт притворяться, что не хотел бы повторить встречу — больше не хочет, полностью сосредоточившись на том, что ему важнее. Как и всегда. Работа. Поиски Агуста-Ди. Контракты.              Слишком много работы оказалось проще, чем один конкретный человек.              Выключив последний источник света возле кровати, Намджун погружается в одеяло. Прощается с отвлечёнными мыслями, посмеиваясь над самим собой. Глупость. Какая же глупость. Закрыв глаза, он проматывает в голове не худые колени, заметные даже сквозь свободные джинсы — Намджун проигрывает в мыслях хриплый голос, паузу перед строкой, ритм, который не пытались исправить.              Перед тем как уснуть, он думает только о том, как найти то, что он уже заклеймил важным на годы вперёд. Он дышит, пропускает в лёгкие воздух. «Если спишь урывками ради своей мечты, отдохни. Забудь о целях хотя бы сегодня». И он следует этому правилу, уплывая в потоках сознания.              Мерное дыхание, далёкие голоса улицы, разноцветные точки в темноте сомкнутых век. С каждой минутой линии смазываются — одна точка ныряет ближе к нему, растягивается в коридор. Ещё одна присоединяется к первой — превращается в переговорную. Последняя приходит судьбоносно: мечется красным пятном перед носом, пока не трансформируется окончательно — это Бруклин, и кто-то стоит за спиной. Намджун чувствует. Звук сквозь вату, кто-то говорит, произносит фразы, но он не слышит. Хмурится ощутимо, вертится на месте… Он должен знать, о чём речь. Должен поймать ноты голоса ещё хотя бы раз. Шум нарастает — это звуки из клуба. Они душат волной громкости, и хочется заткнуть уши, но не получается. Руки не слушаются, остаются безвольно висеть вдоль тела. Потом перемотка: к началу, середине, в конец. Средний палец под самым носом, тёмный затылок, кусочек обнажённой кожи на пояснице, чирканье зажигалки. Смех. Смех. Смех. Намджун почти готов закричать, попросить минутку, чтобы уловить всё точно. Почти, почти, почти…              Резкая вибрация рвёт сон напополам. Первый вздох ощущается, как глоток кислорода после долгих минут под водой.              Приподнявшись на локте, Намджун моргает, вглядываясь в темноту. Пустота наваливается разом; он переводит взгляд на тумбу. Телефон бьётся в припадке… Он не двигается. Смотрит, моргая раз за разом. В ушах до сих пор звенит смех, и, потирая глаза, Намджун, наконец, оживает. Ещё один вздох, чтобы наполнить лёгкие вязким воздухом.              Перед тем как принять вызов незнакомого номера, он бросает взгляд на время в углу экрана — почти полночь. Что ж… Кто бы это ни был, ему предстоит услышать массу «приятных»‎ вещей.              — Намджун, я вас слушаю, — хрипло произносит он и ломается тут же.              — Ты можешь угостить меня бургером на углу двадцать третьей и сорок четвёртой. Лонг-Айленд-Сити, — лениво звучит из динамика под разогнавшееся биение сердца. — Через полчаса. Если ты не успеешь, папаша, — я уйду.              Тишина раскалывает голову. Голос из воспоминаний, голос из сна за ватной завесой. Глупо. Он не выбросил это из головы, и сбившийся пульс тому подтверждение.              — Burgers & Fries, — ворчливое уточнение попадает точным выстрелом в голову. — Полчаса.              Намджун растерянно улыбается, слушая отрывочные гудки. Секунду, две, три… и сохраняет номер без имени, поднимаясь с постели.