Последствия

Франция. 1983 год. Стук в дверь заставил мальчика быстро спрятать мокрую от крови тряпку под персидский ковёр. — Войдите. Скрежет разбухшей от влаги дубовой двери раздался в комнате, неприятно отзываясь в ушах. — Месье Теофиль, пришло время ужинать. Семья ожидает вас внизу. — Передай maman, что я буду через десять минут. — Как скажете. — Поклонился мажордом. Зайдя в комнату напротив его спальни, мальчик медленно двигался к закрытой балдахином кровати. Зачем он так часто наведывался к младшей сестрёнке, он не понимал, но ноги регулярно приводили его к ней. То, что он испытывал, глядя в её глаза, было не ясно детскому сердцу. — Ma sœur chérie, как ты? Ах… я всё никак не могу свыкнуться с тем, что ты не можешь говорить… Проведя рукой по серому лицу, рука брата скользнула к слишком тонкой шее, тем самым поднимая взор на себя. — Ну почему ты так смотришь? Мне ведь тоже больно… Больно видеть тебя такой… Еле уловимое, хриплое дыхание — единственное, чем удосужила шестилетняя сестра брата. Взгляд, когда-то ярко-синих глаз, сейчас напоминал тусклый блеск разбитого стекла. — Ты же знаешь, что это всё из-за отца… Он соврал, сказав, что ты всегда должен лететь вперёд, потому что, когда ты не летишь — ты падаешь в пропасть. Если бы он раньше показал, что такое падение, во мне бы не зажёгся интерес. Ты же знаешь, какой я любопытный… Если бы не отец, ты бы сейчас смогла познавать мир со мной… На губах мальчика промелькнула бледная улыбка. — Но ничего. Ты встанешь. Я-то знаю, что ты встанешь. Ты ведь не хочешь упасть в пропасть, как та птица? Но его сестра оказалась слабым, безвольным человеком и, к его сожалению, навсегда осталась лежать. Шесть месяцев спустя Тяжелая рука отца, мирно покоилась на плече семилетнего мальчика. — Mon fils, теперь ты единственный наследник. Как бы не была тяжела потеря сестры, ты должен лететь вперёд. Он чуть сильнее сжал плечо сына. — Будь сильным мужчиной. Когда меня не станет, вся ответственность за дела семьи ляжет на твои плечи. Помни о том, что каждое твоё слово или действие, будет нести за собой последствие. — Хорошо отец. Я не подведу тебя. — Блестящие от слёз глаза, смотрели на родителя с безумной любовью. Я не упаду на землю, как ты сестра. Я опережу любые последствия. Я взлечу.

***

Франция, где-то в Пиренеях. 1993 год. Юный Теофиль благодарил Всевышнего и других богов за то, что они подарили ему Катарину. Имя идеально подходило столь непорочной, чистой, цельной девушке. Он обожал её лицо, её шелковые волосы, её запах тела и её язык, который так часто говорил прекрасные вещи. Он никогда не позволял себе пошлостей, которыми давно занимались однокурсники. Он знал, что она достойна высшего проявления чувств. Она зажигала его, продлевая в нём жизнь. Катарина являлась всем. Его жизнью — пульсом в венах, светом в глазах, божественным даром, без которого его существование теряло смысл и равновесие. Наблюдая за улыбающейся темноволосой нимфой, книга, которую ему одолжил знакомый, покоилась на пошарпанном столе. Он почитал книги больше всего в жизни и лишь Катарина имела столь большую власть, чтобы отвлечь его от них. Она была выше всех знаний мира и ценнее даже этого редкого издания о проникновении в разум. И она, медленно повернувшись, поднялась, чтобы прийти к своему любимому. — Тео, что изучаешь? — Шепнув, присела девушка рядом. — Ничего важного, Ma chérie. Скинув со стола редчайшее издание о возможностях разума, молодой человек развернулся и аккуратно дотронулся до персиковой кожи девушки. — Не соизволит ли прекрасная леди прогуляться перед сном? — Почему бы и нет? — Тёплая улыбка, так щедро посланная ему, беспощадно выжигала постоянно появляющуюся чернь в сердце. Вечер радовал двоих влюбленных чистым небом, которое во всей красе показывало разные созвездия. Легкий, весенний запах природы смешивался с влагой от озера, приятно касаясь кожи. — Я так скучаю по родителям… Сдам экзамены и подам бумаги в аврорат. — Кидая маленькие ракушки в озеро, шептала девушка, положив голову на широкое плечо. — Mon trésor, для чего ты хочешь найти убийцу? — Чтобы посмотреть ему в глаза. Посмотреть, а после посадить в Азкабан и успокоиться. Я не хочу, чтобы кто-то испытал то, что я. Никто не заслуживает… подобной смерти. Огонь, горевший в её глазах, разжигал смертоносное пламя в его гнилом сердце. Он так хотел пленить его. Он так хотел присвоить её себе. Он так сильно любил её. Три месяца спустя. — Я не могу! Не могу выйти за тебя сейчас! Как ты этого не понимаешь?! — швырнув алые розы в тело стоящего напротив парня. В её глазах мелькнула смесь ярости и отчаяния, а лепестки, как кровавые капли, разлетелись по полу. — Катарина… Но ведь я… — Теофиль, хватит! Я тоже люблю тебя, и я выйду за тебя, но в начале...В начале я хочу успокоить своё сердце. — Mon amour, это же я… Твой Тео… — Нет. Мой Теофиль всегда понимал меня и принимал любой мой выбор. — Ты можешь это делать со мной. Я помогу найти его! — О, Mon chéri, я не хочу, будучи замужней женщиной гоняться за убийцей родителей, а после приходить домой и отдаваться страсти в кровати с мужем. Мы повторяем разговор, и я вновь говорю тебе, что либо ты подождёшь меня, либо наши дороги расходятся. Он так хотел, чтобы она принадлежала ему. Чтобы его сердце навсегда избавилось от тьмы, в которой купалось до встречи с ней. Он так хотел предвосхитить все те последствия, которые ожидали мир, если у него не будет её… Но она не хотела быть с ним. Она выбрала не его. И он решил, чтобы её мягкий, сладкий голос никто и никогда не смог услышать. До её шелковой кожи никто не смог дотронуться. Он захотел, чтобы её язык, который так упоенно ублажал его, никто и никогда не ощущал на своих губах и члене.

***

— Тео, мой милый Тео… Отпусти меня. Я буду навечно твоя. Глядя на связанную любимую, мужчина со слезами на глазах вытирал кровь с её губ. Он не смог её отпустить, не смог смириться с тем, что хоть день пройдёт без её запаха. — Не-мо-гу… Я так хочу… Но не-е-мооо-гуууу… Тыльной стороной ладони вытерев вновь появившиеся дорожки слёз, парень достал палочку и наложил силенцио на любимую. Он любил её стоны — те, полные экстаза и нежности. Но не эти. Эти разрывали его сердце. В этот момент, глядя на её измученное лицо, он понял, что не может больше терпеть эту пытку. Желание навечно сохранить то, что приносило ему высшее удовольствие, взяло верх. Он сжалился и перекрестил девушку. Он хотел, чтобы она осталась совершенной. Отрезав часть её языка, он мгновенно наложил заживляющее, возвращая в первозданный вид её маленький ротик. Держа в руке кровоточащую часть, молодой человек достал ножик и с хирургической точностью принялся разрезать часть языка, придавая тому вид её волос, а после восстановил его в первозданный вид. Он не мог лишиться её ласк. Срез её длинных волос — в нагрудном кармане. Он не мог попрощаться с её локонами. Днями позже он соскабливал намазанный ранее жир с тела Катарины, собирая его в баночку. Он не мог лишиться её запаха. Он любил её, подвесив к потолку, потому что знал, что она любит грубо. Он так хорошо знал свою любимую ведьму… Её вульва, которой он готов был поклоняться, постоянно кровила от лишившейся части. Её клитор стоял на прикроватной тумбочке, помещённый в рамку. Он не мог лишиться возбуждения.

***

— Мы нашли Катарину в доме родителей. Прискорбно, что такая юная и умная ведьма сошла с ума от горя…Крепитесь, молодой человек. У вас впереди ещё целая жизнь… Стук каблуков выходящего из палаты Теофиля, эхом отзывался в больнице Мунго. Сжатые в линию губы еле сдерживали прорывающуюся улыбку. Аппарировав домой, он поздоровался с родителями и, сославшись на плохое самочувствие, поднялся к себе в комнату. Взяв в руки части Катарины, парень нежно проводил подушечками пальцев по ним. — Вот и всё, любимая. Если бы ты выбрала меня, мне бы не пришлось мучать твой разум, твоё тело… Мне бы не пришлось стирать твою прекрасную личность, оставляя лишь ползающую оболочку… Если бы ты только выбрала правильную сторону, у нас были бы иные последствия…

***

Четвертое убийство Теофиль совершил в двадцать четыре года. Отрицать удовольствие от власти над жизнью человека было бы глупостью — а он не был глупцом. Но он и не был сумасшедшим убийцей. В отличие от них, он действовал исключительно с благими намерениями, и — что уж греха таить — с истинной красотой и изяществом. Его всегда манила эстетическая сторона жизни. Дядя, который явился в его дом после всех событий, с улыбкой на лице, вызывал в нём бурю, которая так и просилась снести всё с лица земли. Теофиль никогда не считал дядю Феликса роднёй, а после убийства родителей и вовсе убедился в этом. Так сильно он никогда и никого не желал убить. Ведь как мог брат не жаждать отмщения после смерти близкого? Как он мог винить того, кто возомнил себя правителем мира? Как он смог винить лишь одного человека в смерти? Как дядя отпустил в свободное плавание мысль об отмщении мальчишке? Том Реддл и то был честнее к самому себе, чем горячо любимый дядюшка. Но парень знал, как это исправить. На протяжении трёх лет Теофиль был личным ментором для амбициозных магов, стремящихся стать директорами частных фирм. Он учил их искусству интриг: как выигрывать аукционы, где ставки поднимались до небес, как захватывать тендеры, где каждый шаг мог обернуться предательством, и как поглощать целые фирмы, оставляя конкурентов в пыли. Его уроки были шедеврами манипуляции — он делился секретами, которые могли бы перевернуть мир бизнеса, но всегда с изящной улыбкой, подчёркивающей, что истинная власть скрыта в тени. В течение этого обучения дядя Феликс, который редко вмешивался в дела их семейного бизнеса, ведь сам вёл дела собственной фирмы, начал мелькать в поле зрения учеников по инициативе Теофиля. После того как самые лёгкие цели — предприятия, которые Теофиль тайно подставлял под удар, — были захвачены, он предлагал своим подопечным выбрать более сложную задачу, но уже самостоятельно, без его помощи. И каждый раз, словно по лёгкому движению палочки, они выбирали именно дядю Феликса. Это вводило старика в состояние постоянной тревоги: ночи без сна, дни в паранойе, когда каждый шорох казался предательством, а каждый взгляд — угрозой. Усталость накапливалась, как яд, медленно разъедая его разум, лишая отдыха и покоя. Теофиль наблюдал за этим с наслаждением, изредка позволяя видеть в дяде отражение своей собственной тени — слабости и падения, которые он сам никогда не допустил бы. Параллельно с этими играми Теофиль позволял остаткам сердца удовлетворить себя. Он аккуратно менял сознание девушек, которые безоговорочно влюблялись в него. Пока они любили, он лепил из них идеал: каждая становилась воплощением его желаний и фетишей — от грации движений до глубины мыслей, от страсти в глазах до покорности в душе. В каждой он старался воплотить частичку Катарины, хоть и не всегда понимал это сам. После игр, когда удовольствие угасало, он просто бросал этих милых, полных надежд ангелочков. Без объяснений, без красивых жестов. Но всегда внушая, что в их жизни появился «тот самый» — пора бы выйти за него замуж и родить ребёнка. Это было искусство разрыва — чистое и элегантное. Теофиль не мог позволить себе породить дитя не от них с Катариной. Поэтому стерилизовал каждую из них, чтобы ни одна не смогла забеременеть от него самого, хоть глубоко в душе он и жаждал этого. Но всё это были не столь важные детали. Когда крыша у дяди начала основательно ехать, Теофиль перешёл к следующему акту. Под оборотным зельем он связывался с киллерами разного уровня — от уличных громил до элитных убийц. Он платил им лишь за покушения, ни в коем случае не за смерть. Они мазали намеренно, попадали на глаза охране дяди, оставляя следы, которые усиливали паранойю, вынуждая того обращаться в аврорат и любые частные службы. Это продолжалось год. С хаотичным расписанием — то днём, то ночью, без всякой логики. Ведь хаос — тоже последовательность. Ритм безумия, которым Теофиль дирижировал мастерски. Каждый инцидент добавлял каплю в бокал, заставляя дядю сомневаться в каждом шаге, в каждом личном вздохе. Когда мозг Феликса окончательно видоизменился, и паранойя расцвела пышным дурманом, он стал убеждён, что все вокруг хотят забрать у него единственного Теофиля — его «наследника», его «сокровище». Старик даже инициировал несколько покушений на свою жизнь, сам себя похищал и разрезал, чтобы выглядело, будто его мучали враги. В один из дней племянник запер его в клетке, где начал истинное мучение. Он наложил Круцио, позволяя боли течь волнами, но параллельно восстанавливал организм дяди, чтобы страдания длились дольше, не приводя к смерти. После этого его гениальный мозг придумал, что нет ничего лучше, чем заставить дядю самостоятельно причинить себе боль. Он убедил того, что собственноручно наложенное заклинание заставит испытать блаженство через боль иллюзий. Под этим влиянием дядя накладывал на себя круциатус в комбинации с сектумсемпрой, которые племянник так умело залечивал, позволяя страданиям тянуться бесконечно. После этого Теофиль скорректировал память дяди легилименцией, убедив его, что на следующее утро, ровно в шесть утра, его сердце не выдержит, и ему стоит сходить на последнюю пробежку, чтобы увидеть небо безумной красоты — рассвет, окрашенный в цвета крови и золота. Цвета его любимой Катарины. Дядя умер на территории поместья. Нашёл его домовик — верный помощник, который всегда был рядом, но никогда не вмешивался. Авроры Франции закрыли дело, прекрасно зная обо всех покушениях на их «несчастную семью» и муках старика. Вопросов о преднамеренном убийстве не возникло — всё выглядело как естественный исход паранойи, которую Теофиль сплёл с такой изысканной красотой, что даже смерть казалась произведением искусства. Он был невиноват в падении других. Его крылья расправились, готовые вознести хозяина к создателю.