Огонь, в котором я сгорю

Сентябрьское утро в особняке начиналось обычно с запаха свежего хлеба и лёгкого скрипа ставен. Но сегодня тишину разорвал пронзительный, заливистый визг радости: — Ма-а-а-ма-а-а! Алтын распахнула глаза. Звук был таким ярким, таким настоящим, что на секунду показался мечтой. Она приподнялась на локтях, прислушиваясь: сердце колотилось за рёбрами, как птенец о прутья. Крик повторился, и женщину будто током швырнуло из постели. Накинув лёгкий шёлковый халат, она босиком подбежала к двери и распахнула её; тёплый коридор встретил запахом полированного дерева и далёкими, гулкими шагами. У перил, на верхней площадке, она замерла. Внизу, у входной двери, стояла девочка в лимонном платье — её девочка, её Наз. Кудри прыгали на плечах радугой русых бликов, а щёки розовели от спешки. Рядом — Синан: бледный, чуть уставший, в свободной белой рубашке; одной рукой опирался на костыль. Алтын открыла рот — слова застряли в горле. Только тихий, дрожащий шёпот: — Наз… Девочка вскинула голову, увидела маму и с радостным визгом бросилась к лестнице. Алтын помчалась вниз почти без звука, подол халата летел за ней, ступеньки под босыми ногами казались облаками. На последней ступени они встретились: Наз обвила её шею тонкими ручками и зарылась лицом в мамино плечо. Тёплый детский запах молока и сахара, взъерошенный аромат солнца, прядки, пахнущие шампунем — всё вернулось разом. — Мамочка, я так скучала… — Голос задрожал, будто девочка держала воздух в ладошках и боялась выронить. — Моя единственная, мой ангелочек, — прошептала Алтын, гладя кудри. В горле стоял ком, глаза щипало от солёного тепла. Лишь когда дрожь в руках утихла, Алтын подняла взгляд на мужа. Синан смотрел на них напряжённо — ни улыбки, ни обычной мягкости в глазах. Только усталость и что-то жёсткое, незнакомое. Она сделала шаг, чуть наклонилась и коснулась пальцами его плеча. — Добро пожаловать домой, Синан. — Я поднимусь к себе. Пусть меня никто не беспокоит, — сухо обронил он. Голос был ровный, но каждое слово кололо, как ледяная игла. Он повернулся к лестнице, и Алтын заметила, как трудно ему ставить ногу — мышцы бедра предательски дёргались под тканью брюк. На третьей ступени он оступился; костыль качнулся, пальцы соскользнули с перил. — Осторожно! — Алтын рванулась, подхватила его под локоть, и почувствовала тяжесть собственного мужа, эту знакомую, но сейчас чужую тяжесть. Сердце подпрыгнуло к горлу. — Позволь я помогу, ты ещё слаб, — шепнула она, стараясь придать голосу спокойствие. Синан дёрнул плечом, освободился от её руки — не грубо, но так, словно прикосновение жалило. — Я справлюсь, — бросил тихо и, стискивая зубы, медленно поднялся, оставив после себя запах дезинфицирующего спирта и невысказанного упрёка. Алтын смотрела ему вслед, чувствуя, как в груди вместо тепла распускался холодный цветок растерянности. — Мама… — Наз, всё это время прижавшаяся к перилам, потянула мать за ладонь. — Пойдём куклу найдём? — Конечно, родная, — очнулась Алтын и, перехватив дочкину ладошку, повела её к детской. Комната Наз всё ещё хранила беспорядок из позавчерашних тренировочных «показов мод»: нарядные платья висели на спинках стульев, на полу лежали кукольные туфельки. Девочка сразу уселась перед зеркалом, выудила из кармана резинку и начала демонстрировать, как тётя Махинур плела косички. — Смотри, мама: раз-два, перекрестили… и бантик! — Красиво, — кивнула Алтын, присаживаясь на край кровати. Затем осторожно спросила: — А как было в доме Махинур? — О, было весело! — глаза Наз засветились. — Тётя Махинур заплетала меня каждый день. Мама, она очень красивая! — Девочка доверительно склонилась к уху. — Знаешь, папа целый день сидел с тётей Махинур в саду. Он всё время говорил, а она молчала. Папа улыбается, когда на неё смотрит. Слова вонзились в Алтын, ища слабое место. Она машинально потёрла висок, глотнула воздух. Улыбка не сходила с губ, но стала стеклянной. — Уверена, вам было хорошо, — выдохнула она и поцеловала дочь в макушку. — А теперь переодевайся, прошу. Твои вещи раскиданы по чемоданам, надо разобрать. — Хорошо, мамочка, — согласилась Наз и убежала к шкафу. Алтын тихо закрыла дверь. В коридоре она остановилась, прижала ладонь к горлу, чувствуя, как бешено бьётся пульс. «Разве можно винить его? — прошептала она внутреннему судье. — Ты же сама, всего сутки назад…» Воспоминание о поцелуе Бехрама вспыхнуло, как искра на порохе. Она постаралась унять дрожь, поднялась наверх и вошла в их с Синаном спальню. Муж лежал, укутанный одеялом по самую макушку — только пряди тёмных волос виднелись из-под ткани. Алтын прошла в ванную, включила прохладную воду и долго, почти болезненно растирала лицо ладонями. Карие глаза в зеркале твердили: «Соберись». Но внутри шла другая работа: тёплые воспоминания о Синане смешивались с пряным, обжигающим образом чужих тёмных глаз. В этот момент телефон в кармане халата дрогнул резкой вибрацией. Алтын вздрогнула так, будто её окатило кипятком. На экране: «Бехрам». «Нет…» — Она на секунду прижала телефон к груди, будто так могла заглушить звонок, и нажала «отклонить». Сразу пришёл второй вызов. Третий. Рукам стало жарко и липко. Она шагнула к двери, закрыла щеколду, включила воду, чтобы шум скрывал шёпот, и всё-таки смахнула зелёную трубку: — Чего тебе ещё? — голоса почти не было — только сдавленный шорох. — Нам нужно увидеться. Это важно, — сказал он. Серьёзно, ровно, но в каждой букве ощущался тот же неистовый жар, что и вчера. — Никаких встреч. Говори сейчас, — прошипела она, стиснув зубы. — Не по телефону. Мы должны встретиться, Алтын. Я должен… — — Должен? — горько усмехнулась она. — Ты ничего мне не должен, Бехрам. Вообще. — Ошибаешься. — Его вдох был тяжёлым, словно он боролся с собой. — Пять минут, и я объясню. Щёлк. Она оборвала соединение. Потом, дрожа, отключила телефон совсем. Шум воды продолжал литься, глухой, как в пещере, пока Алтын упиралась ладонями в раковину и ждала, когда сердце хотя бы немного отпустит рёбра. Часов в одиннадцать утро растянулось в туманное безвремя. Алтын вышла на балкон — узкие перила из кованого железа были прохладными под пальцами. Внизу искрилась лужайка, садовник подрезал розы, ветер шевелил белую простыню облаков. «Как размыть вчерашний день? — думала она. — Как стереть из памяти вкус…» Она закрыла глаза, но вместо пустоты пришёл сладкий жар. Щёки запылали, как будто кто-то увидел её тайну. Дверь распахнулась резко, и в комнату ввалилась Наз — вихрь лимонного платья, смеха и ягодных губ. — Мамочка! Поехали на пикник! Папа сказал, что если погода хорошая, то можно. Алтын вскрикнула от неожиданности, но тут же улыбнулась. — Единственная моя, папе тяжело передвигаться… Ему нужен покой. Мы позже сходим, обещаю. — Ну ма-а-ам, — девочка вытянула губки, тень расстройства затмила свет в глазах. — Он же согласился! — Ах ты хитрая лиса, — Алтын игриво ущипнула её за щёчку, стараясь загасить собственную печаль. — Ладно. Беги переодевайся, солнышко, посмотрим, что можно придумать. Наз взвизгнула «Ура!» и убежала. Когда смех стих, Алтын вздохнула и вернулась к кровати. В спальне Синан уже стоял у зеркала: свежая рубашка, тёмный галстук, пиджак. Он выглядел почти таким, как прежде, только бледность под скулами выдавала усталость. Она подошла тихо, сзади, обвила его талию руками, сомкнула пальцы на застёжке ремня. От мужа веяло прохладной одеколонной свежестью. — Долго ты будешь отворачиваться от меня, Синан? — прошептала она, уткнувшись лбом в его лопатку. — Мне страшно, когда ты молчишь. Не поступай так с нами. Он встретился со своим отражением в зеркале — взгляд усталый, выцветший. Уголки рта дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но вместо слов лишь отстранился, шагнул к кровати и взял трость. — Синан… — Алтын преградила дорогу, её пальцы дрожали. — Мы можем поговорить? — Позже, — ответил он коротко и прошёл мимо. Шаги, стук трости — и дверь захлопнулась. В груди женщины словно провалилась пустая шахта. За тридцать километров от особняка, в широком кабинете с окнами на Золотой Рог, Бехрам мерил пространство шагами. На столе мигали два телефона — личный и «чистый». Алтын не отвечала: «Абонент недоступен». Каждая минута без неё превращалась в длинную, гнущуюся иглу. Он прикусил костяшку большого пальца, вспомнив, как она шептала «чего тебе ещё» — злость и страх в одном глотке. — Чёрт. — Он запустил руку в волосы, тёр затылок, как будто мог стёреть желания вместе с болью. Фырат постучал и вошёл, как привидение: аккуратный костюм, планшет под мышкой. — Ты звал, брат? — Фыро, отслеживай телефон Госпожи Алтын. Как только она выйдет из ворот — звони мне. Лично, — добавил он, подняв палец. Фырат кивнул: — Я всё понял, брат. Буду на связи. Когда дверь закрылась, Бехрам опустился в кожаное кресло, запрокинул голову. «Встретиться. Объяснить. Дать ей выбор», — шептали мысли. Но где-то глубже, у самого сердца, стучал другой голос — жёсткий, честный: «Ты просто снова хочешь коснуться её. Тебе мало. Слишком мало». Он сжал кулаки до хруста. Вчера он предупреждал: «Не играй с огнём». Сегодня сам горел — бесшумный, неостановимый пожар мужчины, который впервые за годы терял контроль над собственными желаниями. А над особняком полдень раскладывал жар на карнизах. В доме пахло тимьяном и лимонной выпечкой — кухарка готовила корзину для обещанного пикника. По коридору шёл глухой, мерный стук трости Синана, а в детской мелодично щёлкали замки кукольных домиков. И среди этого мирного шума жил растрескавшийся порыв двух взрослых сердец — тайный, упрямый, запретный. Каждое из них отказывалось признать собственный огонь, но в глубине уже знало: одна искра — и от слов «ничего не будет» может не остаться даже пепла. У ворот особняка осеннее солнце вспыхивало на лакированном кузове «Mercedes». Наз, уже переодетая в своё любимое платье с серебристой нитью по подолу, нетерпеливо переступала с ноги на ногу, сжимая мамину и папину ладонь сразу в обеих руках. Алтын чувствовала, как маленькие пальцы дочери подрагивали от восторга. Рядом – холодная, почти онемевшая ладонь Синана. Он сидел в машине у самого края сиденья, будто боялся опереться о спину кресла, и смотрел только на Наз – на то, как она болтала ножками, как щебетала что-то о птицах, пролетающих над кипарисами. Алтын, устроив дочь между ними, раз за разом пыталась поймать взгляд мужа: тёплый, знакомый, – но всё, что она встречала, был зеркальный отблеск в его очках да короткое «угу» в ответ на детский вопрос. Синан ухмылялся шуткам дочери, наклонялся, поправлял ей воротничок, но возле Алтын будто существовала стеклянная стена – прозрачная, непролазная. Парк, раскинувшийся над Босфором, встретил запахом хвои и далёких киосков с мёдовой пахлавой. Как только шофёр открыл дверь, Наз вынырнула из салона с корзиной, больше похожей на корабль, чем на дорожный ларец. – У нас будет пи-ик-ни-ик! – выкрикнула она во весь голос, так, что навстречу обернулся даже пожилой прохожий с газетой. Алтын первой вышла следом, придержала ручку двери и поклоном поблагодарила водителя. Потом медленно, осторожно помогла Синану переложить вес на костыль и ступать по плитке. Её рука лежала у него на предплечье – лёгкая, но поддерживающая, и всё-таки он не доверялся: мышцы под ладонью оставались жёсткими, как трос. – Осторожно, вот тут корень, – предупредила она, указывая на вздыбленный круг сосен. Он едва кивнул, не глядя. Свободное место нашлось в отдалении, под шатром платанов. Листва играла янтарём, будто сквозь зелень просыпали золотой песок. Алтын вынула из сумки клетчатый плед сливочного цвета, взмахнула им – ткань, как лёгкое крыло, легла на траву. – Садись, – тихо попросила она Синана. Ей удалось опустить его мягко, будто это была не земля, а перина. Рядом укоренился костыль. Наз тем временем выкладывала богатства: сочные оливки в жестяной коробке, рамаданский симит с атласным блеском корочки, брынзу, завернутую в фольгу, ягоды, пахнущие июнем. Девочка сияла изнутри, словно несла в себе миниатюрное солнце. И Синан, глядя на неё, невольно улыбался – той незаметной, редкой улыбкой, что рассеивала тень под его глазами. – Мам, попробуй! – Наз вытянула к Алтын ароматный кусочек симита. – Он хрустит, слышишь? Алтын почти укусила вместе с её пальчиками, намеренно громко похрустела. – Вкуснее, чем у пекаря Мехмета! – похвалила она, и девочка захохотала. Если бы прохожий посмотрел на их троицу с аллеи, увидел бы идеальный портрет: отец прислонился плечом к жене, мать обнимает ребёнка, на пледе – семейная идиллия. Но в самом центре картинки зияла тихая трещина: Синан всё ещё ни разу не встретился с Алтын глазами. – Я хочу мороженое! – заявила Наз, когда обе щёчки уже запорошило сахарной пудрой. Синан сразу дёрнулся подняться. Трость вонзилась в землю. – Я схожу, – сказал он, подаваясь вперёд. – Не вставай, – мягко остановила Алтын, касаясь его плеча. – Я мигом. Какое возьмём, доченька? Фисташковое? Наз радостно кивнула. Алтын поднялась, разгладила мятую складку на юбке и пошла к бело-голубому фургону, от которого сладко тянуло ванилью. На ходу она старалась смахнуть колкую тревогу: «Он всё ещё сердится. Почему он говорил по телефону шёпотом утром? С кем?» Она подняла руку, собираясь окликнуть продавца, и в тот же миг сзади захлопнулась жёсткая, мужская ладонь – запах табака и одеколона, сильный рывок. Тело Алтын рванулось, каблук соскочил с травы. Второй рукой её потянули за талию, и она исчезла за широким стволом платана. – Т-ты… – выдох сорвался комом. – Сумасшедший! Отпусти же! Она вскинула глаза – перед ней Бехрам. В его чёрной, почти бархатной рубашке мерцали металлические пуговицы. Взгляд – острый и голодный, как у сокола. – Я же велела: не появляйся! Что непонятно? – прошипела она, ударив его кулаком в грудь. Он не ушёл, только перехватил её запястье; давление было крепким, но не болезненным – как у человека, который знал, где грань. – Не своди меня с ума, Алтын. Мы поговорим и точка. Голос Бехрама дрожал не яростью – жаром. От этого жара у неё вспотела кожа над ключицей. Они стояли так близко, что дыхание мужчины касалось её губ, как лёгкий, но плотный туман. Сознание предательски выдало вчерашний поцелуй: влажное соприкосновение, вкус граната… Алтын опустила глаза – и тут же поймала себя на том, что смотрит на его рот. Одну короткую секунду. Бехрам всё понял. Поднял два пальца к её подбородку и приподнял его: – Давай вернёмся к началу, – шепнул он. – Мы должны держаться вместе. У нас одна цель. Вместо ответа Алтын подалась ближе к его уху, чтобы слова резанули. – Прочь от меня. – Язык обжёг дыхание. Она вывернулась, но Бехрам перехватил локоть: – Ты не спасёшься, Алтын. Беги сколько хочешь – мы всё равно встретимся. Она вскинула подбородок, ухмыльнулась – так могла бы улыбнуться лиса, уходя в тень леса – и, не сказав больше ни слова, направилась к мороженому. К пледу Алтын подошла с двумя вафельными стаканчиками. Сердце ещё билось в ушах, но на лице жила безоблачная улыбка. Синан заканчивал телефонный разговор, взгляд его был настороженным. – Единственная моя, – обратился он к Наз и убрал телефон, – папе нужно поехать к дедушке. Дела появились. Ты же не обидишься? Девочка чуть приуныла, но кивнула. Алтын, подавая мороженое, спросила: – Всё в порядке, Синан? – Да, – спокойно ответил он. – Не переживай. Он поднялся, кряхтя, опёрся на трость и уже через минуту сел в подъехавшую машину. Алтын и Наз помахали вслед. Отдалившись на шагов двадцать, Бехрам всё ещё наблюдал. В руках он вертел крошечный круглый камешек, будто это был талисман. Он видел, как Алтын поправляла дочке прядь, как целовала её лоб, и внезапно понял: женщину украшает материнство так, будто сама природа вплела сияние в её волосы. «Сын от такой львицы… был бы героем», – мелькнуло у него, и уголки губ непроизвольно изогнулись. Алтын почувствовала взгляд сразу. Плечи напряглись, пальцы впились в ручку корзины. Но тут же… – Мам, можно я? – и Наз, перехватив симит, вихрем сорвалась с места. – Наз! Вернись сейчас же! – Голос Алтын прорезал воздух. Слишком поздно: девочка уже стояла перед незнакомым дядей в чёрном плаще. – Нельзя приходить на пикник без корзинки, – максимально серьёзно сказала она. – Держите хоть это. Бехрам присел на корточки, опустился до уровня детских глаз. Усмешка стала тёплой. – Спасибо, ангел. Ты спасла мой день. Алтын подбежала, почти заслонила дочь собой. – Не сто‌ило беспокоить Господина, – холодно сказала она, подчёркивая «господина». – У тебя восхитительная дочь, сумасшедшая, – ответил Бехрам, смакуя обращение. – Почему вы называете маму сумасшедшей? – удивилась Наз, трогая его пуговицу. – Потому что твоя мама совсем бесстрашная, – рассмеялся он глубоким грудным смехом. Девочка взглядом искала подтверждения у мамы: – А ещё мама очень красивая, правда? Бехрам поднял глаза. Медленно. – Очень, – произнёс он. – Твоя мама очень красивая. Алтын ощутила, как горела кожа щёк. Она быстро взяла дочь за руку: – Нам пора в особняк. Поблагодари Господина и попрощайся. Наз подняла ладошку, осторожно коснулась его плеча: – До свидания, чёрный плащ! Бехрам громко рассмеялся; Алтын невольно тоже. Машина подкатила. Девочка помчалась первой. Алтын задержалась, на шаг приблизилась к мужчине – пахло имбирём и едва уловимыми кожаными нотами его ремня. – Следи за Махинур, Бехрам. Не трать время впустую… – шёпот был короткий, как щелчок хлыста. – Давай, пока. Она повернулась, но он шагнул вслед: – Ты ведь уже отказалась от него… Фраза угодила ей между лопаток, как холодный камень. Алтын обернулась медленно, в глазах дрогнула искорка боли: – А ты не отказывайся. Будь предан тому, что выбрал, Бехрам. Одним движением она отсекла разговор и пошла к машине, где Наз, приплясывая, держала для неё открытой дверь. Бехрам остался один. Над Босфором кипела золотая дымка. Он смотрел то на симит в ладони, то на дорогу, по которой удалялся серебристый «Range Rover». «Какой выбор? – эхом шептала мысль. – Махинур? Или… этот огонь, что она разожгла?» Ветер подкатывал запах хвойных игл, как тонкий намёк. Мужчина поднял голову, ярко-чёрные глаза блеснули. Он уже знал: впереди будет ещё встреча – иначе никакой выбор не имеет смысла. Алтын казалась себе канатом, за который по разные стороны тянут двое — разум и тело. Разум держал сторону — «нельзя», «запрет», «семья», — а тело с каждой встречей поддавалось тому неслышному, настойчивому шёпоту: «ещё секунду рядом с ним… ещё вдох этого запаха кожи и табака…». Как только она вновь почувствовала на губах вкус вчерашнего поцелуя, внутри будто сорвалась скрытая пружина. Никто не видел, как она ночью сидела на подоконнике спальни, гладя стекло пальцами. Синан спал, спрятав лицо в подушку, а Алтын ловила на стекле собственное отражение и шептала: «Ты в себе? Он чужой мужчина. Чужой! Напитанный риском, чужими тайнами…» Но в ответ внутри возникал бесплотный образ — жёсткие ладони Бехрама, когда он обхватил её талию, и тяжёлый удар сердца, будто лошадь рванула в галоп. С первых секунд прикосновения в ней расцвела тихая, сладкая боль, — так болят губы, если слишком долго сдерживать улыбку. Утром, стоя перед зеркалом, она произносила вслух почти как заклинание: — Ты — жена. Ты — мать. Ты клялась нести чужую фамилию так же бережно, как собственную кожу. Каждое слово звучало твёрдо, но зрачки не обманывали: под плёнкой строгости жила дерзкая искорка, рождавшаяся всякий раз, когда память возвращала взгляд Бехрама — эти чернильные, угольные зрачки, в которых таилась ночная буря. Стоило им оказаться в одном пространстве — воздух мгновенно тяжелел. Алтын ощущала: достаточно одного вдоха — и аромат наэлектризованной кожи, пряных духов с нотами можжевельника разливается по венам, как расплавленное серебро. Слова, произнесённые им, упирались ей в диафрагму: она не могла вдохнуть, пока он говорил. А когда он замолкал и смотрел, внутри поднималась тихая волна: «Сделай шаг, всего один. Спрячься в этих руках, успокойся этим хриплым “Алтын”…» И тотчас другая сила дёргала поводья: «Наз. Синан. Ты подарила девочке семью. Не разрушай её только потому, что кто-то зажёг в тебе пожар». Она пыталась «стереть» прикосновения: принимала душ ледяной водой, намыливала кожу щёткой, пока красные полосы не вспыхивали на плечах. Но стоило полотенцу опуститься на пол, тело снова помнило всё: крепость его пальцев, когда он вцепился в её запястье (больно, но в этой боли было обещание защиты); как холод дерева упёрся ей в лопатки, пока он шептал: «Мы должны поговорить…». «Если однажды Наз увидит меня в его объятиях, она возненавидит меня. Но неужели ты готова гнить в пустоте, превращаться в статую ради иллюзии благополучия? Синан уходит к Махинур душой, а ты всё ещё держишь себя на цепи. Разве это честно?» Эти споры не прекращались ни днём, ни ночью. Она могла улыбаться дочери, но внутри два голоса кромсали друг друга лезвиями. Алтын вспомнила как Бехрам сидел спиной к ним, солнце отбивало блики в его волосах. Женщина делала вдох через нос, будто надевала броню в тот момент. Шаг — и снова видела резкую линию скул. Сердце пропускало удар, и она заставляла пальцы сжаться в кулак до белых костяшек, чтобы не потянуться, не положить ладонь на темень его волос. Она медленно выдохнула, заставляя позвоночник стать прямым, говоря «правильные» фразы: — Не тревожь нас. Следи за Махинур… А внутри трещало: «Коснись меня ещё хоть раз, и я сорвусь». Алтын больше пугала не общественная молва, не гнев свёкра, не возможный развод. Её пугало то, как легко одно прикосновение мужчины способно стереть годы самоконтроля. Она всегда считала себя сильной, держала дом в порядке, спасала Наз от ночных страхов, вывозила бизнес Синана, пока тот лежал в больнице. И вдруг оказалось, что сила протекала сквозь пальцы, стоило лишь этим чёрным глазам приблизиться. Иногда помогала дочь: стоило Наз вбежать в комнату с растрёпанными косичками, Алтын прятала пылающие щёки в её волосы, вдыхала запах мёда и говорила себе: «Ради неё». Иногда спасал шёпот молитвы: тихий тёплый поток арабских слов охлаждал кожу, возвращал к реальности. Но как только молитва кончалась, в ушах вновь звучало: «Ты не спасёшься, Алтын…» — и сердце срывалось в спурт. Она ясно понимала: даже если она поддастся, их связь рухнет от первого же взгляда общества. Наз будет растерзана слухами, Синан сокрушится гордыней, а Бехрам, привыкший к полям битв, может уехать, исчезнуть, бросив её среди обломков. Но знание не убивало желание. Оно делало его острее, словно надавить на порез. Алтын жила, будто царапая ногтями закрытую дверь: за ней — жадное, пьянящее пламя; перед ней — обязанность, долг и мягкие руки дочери. Каждый день она уговаривала себя, что сегодня удержится. И каждый раз, заметив тёмный силуэт, ловила себя на том, что уже делает шаг. Её разум выстраивал запреты, но сердце и тело шли наперегонки, кто первым сорвёт печать. И пока печать держалась, в самой середине груди рос тихий, крамольный огонь — страстная, утончённая пытка женщины, которая впервые за много лет вспомнила, что значит хотеть до дрожи и бояться этого желания сильнее, чем смерти. Когда серебристый «Range Rover» подкатывал к кованым воротам особняка, вечернее небо уже наливалось медью. Алтын привычно притихла — всякий раз, переступая порог дома, она словно надевала на лицо маску покоя. В салоне пахло фисташковым мороженым, которое дочка недоела в парке, и эта беззаботная сладость больно контрастировала с бурей, клокотавшей у Алтын в груди. Наз, подпрыгивая, первой прошмыгнула под арку. На широких мраморных ступенях их уже ждал Господин Тахир — высокий, сухой, будто высеченный из грецкого ореха старик. В его строгом костюме помялся лишь воротничок, но по этому изъяну Алтын сразу поняла: свёкр нервничал. — Папочка? — изумлённо выдохнула она, останавливаясь на третьей ступени. — Вы уже закончили с делами? Синан так резко сорвался к вам… Тахир нахмурил лоб; глубокие морщины сомкнулись, словно стянутые шнурком. — Какими делами, дочка? — он поднял седую бровь. — Синан сегодня в компанию не приезжал. Слова звякнули, как обухом по колоколу. Алтын на секунду потеряла опору — будто ступила в пустоту. Чтобы скрыть миг слабости, она по-матерински обняла Наз, поцеловала ребёнка в макушку и почти шёпотом велела: — Солнышко, поднимись к тёте Гюлюшан. Скажи, пускай принесёт тебе какао. Наз послушно зацокала каблучками вверх по лестнице. Дверь в коридор хлопнула, оставив взрослых в затянувшейся тишине. Свёкр подошёл ближе и, как в юности делал её покойный отец, поднял Алтын за подбородок. Голос у него был мягкий, но в шелковой мягкости звенела сталь: — Что между вами происходит, дочка? Скажи только слово — и я мигом приведу этого болвана в чувства. Алтын удержала взгляд старика; в коричневых глазах Тахира дрожало искреннее беспокойство. — Ты сам знаешь, папа, — прошептала она. — Между нами всегда стояла она… Махинур. У старика дёрнулся угол рта. Он тяжело вздохнул, коснулся её локтя — осторожно, как кости фарфора. — Потерпи, дитя. Скоро мы избавимся и от Махинур, и от её сестры Чаглы. Я не позволю им крушить наш дом. Алтын попыталась улыбнуться, но вышла лишь болезненная тень улыбки. Она кивнула, подавила ком в горле и поднялась по лестничному маршу к спальне, чувствуя, как под подошвами дрожат отяжелевшие нервы. В комнате царил полумрак: шторы ещё не раздвинуты, золотая полоска заката резала пол. Алтын прижала телефон к уху, надеясь, что трубку поднимет тот, прежний Синан — заботливый, надёжный. — Чего тебе, Алтын? — резанул вместо приветствия чужой, холодный голос мужа. — Я занят. — Где ты? — она старалась говорить ровно, не дать дрогнуть ни одной ноте. — Нам нужно поговорить. Ответа не последовало, зато в динамике, точно яд, проступил женский голос — лёгкий, певучий. — …Махинур… где твой чай? — звала Чагла. Алтын вся подобралась, палец дрожал, будто стоял над спусковым крючком. Она оборвала связь — одномоментно, будто перекусила ядовитую змею. В ней вспыхнул вулкан. Горячая лава обрушилась на самообладание: «Я еду туда. Сейчас же», — пульсировала мысль. Сорвав пуховик с вешалки, она почти сбежала по лестнице, так быстро, что не заметила встревоженный окрик дворецкого. Во внутреннем дворике пахло влажным плющом. Алтын села за руль сама — водитель едва успел распахнуть ворота. Рёв мотора заглушил собственное биение сердца. В другом конце города на тёмном экране планшета двигалась крошечная точка — Бехрам установил на телефон Алтын приложение-маяк на случай опасности. Когда точка резко сменила курс к району, где жила Махинур, мужчина стиснул руль своего чёрного внедорожника. — Зачем ты туда едешь, сумасшедшая… — прошипел он сквозь зубы и вдавил педаль газа в пол. Шоссе извивалось между прибрежных скал, фонари уже вспыхивали янтарём. Алтын видела в зеркале, как за ней мелькают фары, но не сбавляла скорости — пока внедорожник не выскочил наперерез и не встал поперёк дороги, с хрустом шин по асфальту. Она ударила по тормозам, машина дёрнулась, зарычала, замерла в метре от препятствия. Сердце прыгнуло к горлу. — Проклятье! — сорвалось с губ. — Какого чёрта?! Дверь внедорожника распахнулась. В свете фар появился Бехрам: вся фигура — напряжённая дуга, чёрный плащ, вобрал ночную прохладу. — Бехрам! — крикнула она, хлопнув своей дверью так, что металл звякнул. — Клянусь, я тебя убью! Прочь с дороги! Он шёл к ней спокойно, как охотник, укладывающий горячую кровь после выстрела. — Зачем ты едешь к ним? — голос глубокий, но срывающийся на оборванный шёпот. — Что пытаешься сделать? — Там — мой — муж! — она рубила каждое слово, будто взмахом сабли. — Самое время напомнить ему, что у него есть жена. Бехрам хотел взять её за руку, чтобы притормозить ярость, но Алтын дёрнулась, будто бьющаяся птица. Отчаяние её затопило: глаза блестели, щеки пылали. — Успокойся… — начал он. Словно не услышав, женщина отвернулась, присела прямо на холодный асфальт, скрыв лицо ладонями. Плечи дрогнули; первый всхлип сорвался болезненно. — За что мне всё это? — сорвалось глухим плачем. У Бехрама внутри будто кто-то перерубил цепь. Он опустился рядом, согнул колени, касаясь пальцами её плеча: — Безумная… Эй, посмотри на меня. Алтын смахнула слёзы, но взгляд упорно прятался в землю. Тогда он, без лишних слов, заключил её в объятия. Тёплые, крепкие, пахнущие древесной смолой и кожей рукава закрыли от ветра. Стук её сердца бил ему в грудь, частый, судорожный, и этот стук рожал в нём щемящую ярость на весь мир, что заставляет её страдать. Дорога редкими гудками напоминала, что жизнь идёт, но пара будто выпала из времени: просто сидели, прижавшись, делясь теплом. Алтын первой пошевелилась. Кончиками пальцев коснулась его плеча, подняла на него глаза — лицом к лицу, дыхание в дыхание. — Я дал тебе слово, — негромко повторил он, заглядывая в распахнутые, зарёванные, но такие сильные карие глаза. — Ты обязательно будешь счастлива. Взгляд Бехрама метался между её глазами и тёплыми, чуть приоткрытыми губами. Сердце его опровергало все доводы разума. Медленно, почти нерешительно он склонился… Алтын прижала палец к его губам. Жест был мягче шёлка, но резче клинка. Она поднялась и выпрямилась, словно воинница в латах: — Не затягивай нас в это пламя. Мы оба сгорим и других потянем за собой. У меня есть дочь, Бехрам. Я не смею рисковать ею. Мужчина тоже поднялся, тяжело перевёл дух, сделал шаг ближе: — Разве я не смогу защитить вас? Ты даже не представляешь, какие люди стоят за мной. Никто не посмеет… — Именно из-за «таких» людей, — перебила она жёстко, — я не подставлю свою дочь. Держись подальше. Найди ребёнка Махинур, покончи с этим. И всё — конец нашему союзу. Понял? Он молча кивнул. Он видел — она чувствует к нему то же, что он к ней, но страх за ребёнка мощнее притяжения. Алтын уже открывала дверцу, когда остановилась ещё на миг, повернулась: глаза блестели не слезой, а твёрдой уверенностью. — Но… Спасибо. Ты не дал мне унизиться перед ними. Я чуть не совершила ошибку. Я выше этого. Она села за руль, ловко сдала назад, разворачиваясь. Бехрам стоял, руки сжаты в кулаки, нервно поджимал скулы, пока фары её машины не растворились за поворотом. Алтын вела авто почти машинально. В боковом зеркале она всё ещё ловила силуэт его неподвижной фигуры. Сердце билось больно, но ровнее: она сделала правильный выбор для дочери — убеждала себя. А память подсовывала тепло мужских рук, запах можжевельника и шёпот обещаний. Бехрам, оставшись под одиноким фонарём, сел в машину, уставился в рулевое колесо. «Поверь, я смогу защитить…» — крутилось в голове. «Но если её пугает сама моя тень — как же я докажу обратное?» Они поехали в разные стороны — каждая дорога казалась пустынней, чем до встречи. Общим оставалось одно: тяжесть в груди и невысказанная надежда, что эта ночь не станет последней точкой в строке их истории.