Огонь, в котором я сгорю

Тёплый вечер стекал по крышам, будто мёд, — густой, липкий, пахнущий морем и выхлопами. Алтын мчалась по набережной, держась за край руля так, что костяшки побелели. Фары вырезали из сумерек полосы света, гудки такси рвали воздух, а в голове катил-ся один непрекращающийся ревущий поток: «Предатель… ложь… Махинур…» Ни радио, ни открытое окно не могли заглушить стук сердца. Она петляла по проспектам, пока скорость и рывки коробки передач хоть чуть-чуть не уняли злость. Когда взгляд зацепился за выцветшую вывеску «Kordela», Алтын на мгновение забыла дышать. Когда-то она и брат Сефа приезжали сюда после университетских пар, чтобы улизнуть от суровости дома: тогда был только смех и мечты размером с небо. Резкий поворот руля — и машина скользнула на парковку перед низким кирпичным зданием. Свет фонаря рисовал на капоте желтоватые блики. Алтын заглушила двигатель, взяла сумку, выдохнула так, будто сбросила с плеч мешок с камнями, и направилась к стеклянной двери. Полумрак, пахнущий корицей и терпким виноградом. Тонкая линия джаза проскальзывала между столиков, разбавляя гул разговоров. Администратор в безупречно выглаженной рубашке сразу же улыбнулся знакомо-уважительной улыбкой: — Добрый вечер, госпожа Алтын. К привычному столику? — Да, к окну, пожалуйста. Мягкое кресло приняло её усталое тело. Она перекинула пальто через спинку, позволила себе стянуть туфли — лодыжки ныли после сумасшедшей езды. Официант положил кожаное меню, но она сказала, даже не открывая его: — Бутылку «Öküzgözü» и… закуски на ваше усмотрение. «Усмотрение» быстро материализовалось в виде тарелки оливок, сыров, пастырмы и мисочки с горячими лепёшками. Алтын давно не прикасалась к алкоголю: Синан не переносил на дух аромат вина. Сделав первый глоток, женщина чуть закашлялась — кровь мгновенно отозвалась горячей волной. Едва она наполнила второй бокал, мобильный на столе заплясал, экран вспыхнул именем «Синан». И снова. И снова. Она перевернула устройство экраном вниз. Где-то по другую сторону города Синан метался по кабинету, нервно оправдываясь перед Тахиром. Но Алтын лишь смотрела, как вино стекает по бокалу рубиновыми дорожками, и думала: «Пускай продрогнет в своём страхе хоть час». Через два часа опустела вторая бутылка. Пальцы онемели, мир качнулся, но злость не уходила — она становилась вязкой, почти сладкой. Телефон снова вспыхнул. Алтын сорвала вызов: — Чего тебе? Некому слёзы вытереть, Господин Синан? — Не выводи меня. Где ты? — Не переживай, я сама объяснюсь с отцом Тахиром. Не бойся так, Синан. – Трубка клацнула, отрубив его тяжёлое дыхание. В это время Бехрам сидел в пустом офисе, лишь настольная лампа окутывала его лицо янтарным ореолом. На экране планшета одна-единственная точка уже пару часов оставалась недвижимой у названия Kordela. «Пьёт… одна», — сердце сжалось нехорошим предчувствием. Он стянул галстук, встал, но заставил себя отсчитать десять неторопливых вдохов. Всё равно ноги сами вывели к лифту. В особняке, обдав себя горьким одеколоном, Синан вскочил в свой «Ауди» и проехал полгорода на одном дыхании. Озлобленный, униженный, больше всего — потому что придётся объясняться не перед Алтын, а перед отцом. Он въехал боком, припарковался так, что шины взвизгнули, вломился в бар, разрезая музыку шагами. Каждый столик отслеживал его: чёткая линия плаща, глаза, налитые опасным блеском. — Что это такое? — Синан схватил бокал, понюхал запах вина, будто проверяя яд. — Что за вид, Алтын? Она подняла голову. Алый от вина рот расплывался в насмешке: — С каких пор тебя тревожит, что я делаю? Он прижал пальцы к её локтю: хватка была жёстче, чем обычно позволяло общественное место: — Поехали домой. Не позорь нас. — Я позорю? — она издала тихий смешок, тяжелый, как плач. — Браво, муженёк. А ты поведай, где сам был весь вечер. Честь семьи блюдёшь в объятиях Махинур? На миг его зрачки дёрнулись. И он решился применить силу. Второй раз Луна отразилась на лезвии его голоса: — Хватит. Мы уходим. Он рывком поднял её со стула. Официант замер с подносом, музыка продолжала играть, но зал будто покрылся тонким льдом. Ночной Стамбул блистал гирляндами мостов. Ветер с Босфора тянул солёные нити по улице, пьяные компании смеялись у киоска с мидиями в шафране. Синан отпустил руку жены лишь за порогом, громко выдохнув: — Мой отец пожалел вас с Сефой! Ты стала моей женой. Кем бы вы были без нас, а? Алтын вздрогнула, словно её хлестнули кнутом. Боль вскипела мгновенно, расплавив остатки опьянения. Она подняла руку для пощёчины, но Синан перехватил запястье, сильно, до хруста. — Хватит. Голос раздался позади, тёмный, как грозовое небо. Оба обернулись. Под жёлтым фонарём стоял Бехрам: широкие плечи, кулаки стянуты, взгляд — чёрная сталь. Одного шага ему хватило, чтобы сократить дистанцию; второго — чтобы подпрыгнуть и нанести короткий удар лбом в переносицу противнику. Хруст, глухой стон — и Синан рухнул коленями в пыль тротуара, как обесточенная кукла. Дыхание Бехрама выбивалось из груди паром. Он оглянулся на Алтын, глаза смягчились, тревога проступила через ярость: — Ты в порядке? Она отступила на шаг, волосы разметались по щеке. Опьянение сгорело, словно спирт под спичкой: — Что ты здесь делаешь? Зачем ударил его? Собрались вдвоём свести меня с ума? Бехрам бросил взгляд на беспомощного Синана, смахнул с костяшек невидимую пыль: — Не мог стоять и смотреть. За такие слова бьют. Не беспокойся, мои ребята отвезут его домой. Алтын горько усмехнулась, усталость навалилась плитой: — Устала я от вас обоих. Оставьте же меня хоть ненадолго. Он достал телефон, набрал Фырата: — Подгони машину к «Корделе» прямо сейчас. Не одна, две. Цель — доставить Господина Синана в особняк, но только тихо. Пока он отдавал распоряжения, Алтын подошла к парапету. Волны били в бетон ниже улицы, их шёпот смешивался с дальними подзуживаниями клаксонов. Ветер путал пряди волос, сушил слёзы, так и не успевшие родиться. Когда Бехрам завершил звонок, он приблизился на такую дистанцию, чтобы едва уловить аромат её духов. Ночь становилась гуще; влажный ветер с Босфора бросал в лицо солёные брызги, как будто старался смыть слаженный вино-и-ярость вкус недавней ссоры. На мостовой, в жёлтом круге фонаря, Алтын и Бехрам оставались единственными живыми силуэтами: люди из ближайших кафе уже перестали бросать любопытные взгляды, улица растворялась в шелесте волн и далёких клаксонов. Бехрам первым нарушил эту зыбкую тишину. Он протянул руку, мягко коснулся её плеча, словно спрашивая разрешения прикоснуться к чужой боли: — Я отвезу тебя домой… ну, или куда ты захочешь, — голос у него хрипел, как после долгого бега. Алтын медленно повернулась. Фонарь прорезал её глаза янтарным бликом — слёзы блестели, будто только что родились, но упорно держались в орбитах. Её губы дрогнули, будто она упражнялась в улыбке, однако мысли были где-то между иронией и обессиленным плачем. — В какой дом ты меня отвезёшь? — на вдохе вышел краткий смешок — тёплый, но безрадостный. — Я всю жизнь жила в клетке, Бехрам. Он вздрогнул: эти слова ударили куда больнее, чем его собственный кулак. Не дожидаясь ответа, Алтын шагнула ближе — ровно на ширину дыхания. Из-за вина походка была чуть нетвёрдой, но взгляд оставался чистым, предельно трезвым. — Отвези меня в свою клетку, Бехрам. Его ресницы дрогнули. Он слышал шум крови в ушах и чувствовал, как под ладонью на её плече колотится чужое сердце: быстро-быстро, словно пойманная птица. Мимоходом, большим пальцем он стёр свежую слезинку с тёплой щёки. — Тебе там не место, — тихо признался он. — Моя клетка — это холостяцкая берлога. Она тебя недостойна. Слова упали между ними, как тяжёлые камешки в воду, и волны боли пошли большими кругами. Алтын слегка задрожала; то ли от вечерней прохлады, то ли от тоски, что прорвалась сквозь хрупкую браваду. Пальцы её сами потянулись к его плечам, легли неловко, по-детски. — Тогда уходи, — прошептала она. — Оставь меня одну. Она уже разворачивалась к морю, собираясь слиться с мраком и ревом волн, но ладонь Бехрама накрыла её руку решительно, твёрдо, будто он перехватывал падающее стекло. — Нет, — сказал он, голоса едва хватило до шёпота, но за шёпотом блестела сталь. — Пойдём к машине. — Уголок рта дёрнулся в почти мальчишеской, виноватой полуулыбке. — Ты умеешь уговаривать, Госпожа Алтын. Слова «Госпожа» прозвучали без привычной иронии — скорее как трепетное уважение. Алтын, чувствуя, как от прикосновения к ладоням медленно теплеет весь отяжелевший мир, тоже позволила себе уголок улыбки. — Надеюсь, у тебя хотя бы есть еда, — пробормотала она, всхлипывая и смеясь одновременно. — Я проголодалась. — Еда найдётся, — расхохотался он с облегчением, лёгким, почти мальчишеским. — По твоему состоянию вижу: пару бутылок точно ушли в бо‌й, организм требует компенсации. Она хмыкнула, чуть выпрямив спину, и на секунду снова стала той стойкой, неприступной Алтын, которую привыкли видеть в особняке. — Не думай обо мне плохо, — серьёзно проговорила она, бережливо прошла пальцами по собственным запястьям, словно закрывая на них невидимые манжеты. — Я давно не пила алкоголь. Правда. — Ни секунды не подумал, — честно ответил он; взгляд оставался ровным, ни тени осуждения, только беспокойство и тихая нежность, которая вываливалась наружу, как бы он её ни прятал. Они двинулись к машине: шаг за шагом, будто учились ходить заново. Алтын несколько раз споткнулась о выбоины тротуара — Бехрам едва заметно подставлял локоть, не навязывая опеки, позволяя ей самой решать, когда принять помощь. За их спиной босфорский ветер шуршал рекламными плакатами и выдавливал из дальнего минора саксофона рваные, блуждающие ноты. Когда до «Мерседеса» Бехрама оставалось всего несколько метров, он обогнул машину и открыл перед нею пассажирскую дверь, склоняя голову чуть ниже положенного — старый восточный ритуал. И в этот момент фонарь отразился на русых прядях Алтын; бессознательным движением она поправила волосы, и жест тонких пальцев отчего-то так подействовал на него, что Бехрам буквально задохнулся от мысли: «Её боль стала и моей клеткой тоже». Она разместилась на сиденье, притянув к себе ремень безопасности, и, прежде чем дверь захлопнулась, тихо сказала: — Спасибо… за то, что выбрал не отпускать. Он ничего не ответил: лишь закрыл дверь и скользнул к рулю с торжественным ощущением, что отныне отвечает за самое хрупкое сокровище в этой ночи. Когда двигатель зарокотал, в салоне запахло кожей, и едва уловимой нотой её духов — мягкой, как обещание рассвета. Машина тронулась, плавно вливаясь в нескончаемую реку огней. Снаружи Стамбул ещё гудел, смех и реклама лились через стекло, но между двумя людьми внутри автомобиля стало удивительно тихо. И эта тишина была не пустотой, а обещанием: возможно, грядущее утро для Алтын начнётся не в клетке, а в первом за многие годы убежище, которое можно будет назвать хотя бы временным, но своим. Узкая лента ночного шоссе скользила под колёсами, и каждый прожектор словно фотографировал их — два силуэта, запертые в стальном коконе. Алтын сидела, полуобернувшись к окну: огни мостов вытягивались в длинные оранжевые стрелы, сталкивались, дробились, исчезали. Но за песней асфальта она прислушивалась к другому ритму — к тому, как дышит мужчина рядом. Иногда, почти украдкой, бросала взгляд в его профиль: чёткая линия скулы, тень щетины, брови, чуть сдвинутые, когда он менял полосу. Как только Бехрам чувствовал её взгляд, он поворачивал голову — и Алтын тотчас возвращала глаза к окну, будто пойманная школьница. Радио шёпотом выводило старую мелодию Sezen Aksu; клавиши фортепиано били точно в солнечное сплетение. — Всё в порядке? — негромко спросил он, не отрывая взгляда от дороги. — Угу, — губы дрогнули; голос получился сдавленным, но тёплым. Через пару кварталов он плавно притормозил у обочины. Приборная панель осветила салон мягким бирюзовым свечением. Алтын чуть двинулась, но пальцы будто приросли к коленям. Тогда Бехрам наклонился со своей стороны. Его ладонь скользнула мимо её ключицы к защёлке ремня. Запах мужского парфюма — терпкая древесина, перец — мгновенно заполнил всё вокруг. Лямка щёлкнула, и именно в этот миг их взгляды сцепились. Глаза к глазам, дыхание к дыханию. Алтын чувствовала жар собственных щёк; он — как еле заметно вздрагивают её ресницы. Ни шаг назад, ни шаг вперёд — будто два канатоходца, зависшие над пропастью. Улыбка Бехрама вышла едва заметной, на пол-тона: — Пристегнута. Безопасность превыше всего, Госпожа. Он вернулся к рулю, двигатель мягко зарычал, словно и не было этой электрической паузы. Алтын прижала руку к груди — сердце билось оглушительно. Дальше дорога превратилась в тёплую колыбель. Ритмичный рокот мотора, равномерные повороты, редкие фары встречных авто — всё это подтачивало её напряжение. Пальцы, сцепленные на коленях, разжались, веки утяжелились. Она не заметила, как погрузилась в полудрёму. Бехрам украдкой смотрел на неё всякий раз, когда улица выныривала из темноты. Лицо Алтын в слабом свете фонарей казалось детски беззащитным: длинные ресницы, немного приоткрытые губы. На секунду он позволил себе улыбнуться — с таким же трепетом, с каким касаются талой воды в горах: осторожно, чтобы не спугнуть. Дом показался за массивными воротами. Он припарковался, щёлкнул аварийкой, после чего очень тихо открыл водительскую дверь. Хлопок резонировал в груди, будто мог разбудить её. Обойдя машину, он распахнул переднюю пассажирскую: прохладный ночной воздух ворвался внутрь. Алтын не открыла глаз, но он уловил, как дыхание стало внимательнее — она чувствовала всё. — Прости, придётся разбудить, — прошептал он, скорее себе. Он подхватил её под колени и за спину. Ткань её пальто зашуршала, коснувшись лацканов его пиджака. Алтын осталась недвижимой, только пальцы дрожали, сжимая борт его пиджака. Короткий путь к двери был будто вечность: гравий тихо поскрипывал, в окнах дома отражались огни города, волны Босфора перекатывались вдалеке. Одной рукой поддерживая её, другой он вытащил из кармана ключи, возился замком дольше обычного, чувствуя, как мягкие волосы щекочут ему шею. Внутри пахло сандалом и кофе. Прихожая утопала в полумраке: лишь настенный светильник рисовал янтарные квадраты на паркете. Он прошёл вглубь, бесшумно ступая, и поднялся по ступеням в спальню. Комната встретила их бархатной тишиной. С чайного столика тлело маленькое аромасвеча; пламя подрагивало, рассыпаясь золотыми росчерками по стенам. Бехрам опустил Алтын на широкое, тёмно-серое покрывало. Матрас пружинисто вздохнул. Она не шелохнулась, лишь губы чуть разжались — глоток воздуха, смешанный с ароматом свечи. Он аккуратно стянул пальто с её плеч, отбросил на кресло; затем снял и своё — запах дождя и улицы сразу улетучился, осталась лишь тепловая аура их тел. Одеяло он расправлял медленно, почти благоговейно, словно укрывал редкую реликвию. Кончики его пальцев едва касались её плеч, когда он подоткнул ткань. В этот момент Алтын вдруг подняла руки, ухватила его за ворот пиджака — резко, как тонущий за спасательный круг. Он замер: сердце нырнуло в горло. Она открыла глаза. Карие, раскалённые, будто в них дрожали все невысказанные слова ночи. Без предупреждения, без спрашивания позволения, она потянула его вниз к себе и коснулась губами его губ. Сначала едва-едва, как дыхание, а затем глубже, смелее, с той отчаянной нежностью, которая не нуждается в объяснениях. Вкус её был горьковатым — вино, слёзы, солоноватый ветер. Вкус, от которого сжимаются кулаки и распахивается грудь. Он ответил, медленно, осторожно, будто давал ей шанс одуматься. Но Алтын не отступила, напротив, прижалась сильнее. Под его ладонью на шёлковой наволочке прятались её спутанные пряди; он чувствовал, как дрожит каждый мускул у неё под кожей, и эта дрожь отзывалась током в его собственном теле. Вздох, тихий, прерывистый, вырвался из её горла: — Не уходи… Слова растаяли между губами. За окном зданий Стамбула рассыпались россыпью огней, а в комнате, заполненной их прерывистым дыханием и запахом тёплого воска, мир сузился до двух— до женщиного отчаяния и мужского зарока не отступать.