Огонь, в котором я сгорю

Фонтан шептал за спиной ленивой прохладой, но внутри Алтын бушевал сухой сицилийский ветер, раскалённый до белизны. Каждая капля крови неслась по венам скачущими искрами. Она слышала собственное дыхание — рваное, как рвущаяся шелковая подкладка дорогого платья, а из-под ребер поднималось тёплое, тяжёлое тяготение, будто внизу живота кто-то лёг ладонью и тянул к центру притяжения, требуя продолжения. Бехрам прижимал её к себе одной рукой за талию, другой ладонью скользил по прядям — сначала гладил, осторожно, будто опасался обжечься, а потом мягко сжал волосы, заставляя её податься к нему ближе, глубже втянуться в поцелуй. Они будто обменивались не только воздухом, а всем — накопленной горечью, злостью и тем электричеством, которое давно стучало между ними, требуя выхода. Глаза на веках дрожали, но оба боялись поднять ресницы: вдруг окажется, что это сон или, ещё хуже, слишком живая реальность. Алтын чуть сильнее стиснула пальцы на лацканах его кожаного плаща, втянула в себя едва уловимый аромат мускуса и табака, смешанный с ночной росой. — Поехали ко мне, — горячий шёпот коснулся её рта, едва не сорвался со смаком с губы. Она отзывалась поцелуем, теряя секунду, будто не расслышала. — Что ты сказал? — всё-таки прошептала, не убирая губ. — Давай ко мне, — повторил он, теперь яснее, твёрже, сопровождая слова лёгким нажимом на поясницу. Алтын резко отпрянула: холодный воздух ударил в кожу, словно вызов. Расправила плечи, пригладила выбившуюся прядь и, подняв на него глаза, бросила с несгибаемым достоинством: — Ты за кого меня принимаешь, а, Господин Бехрам? Внутренне она прокляла себя за минутную слабость, но уже было поздно — раскрывшееся пламя лижет стены, пока сам не зальёшь. Бехрам, заметив перемену, сделал к ней короткий шаг. Она выставила ладонь — тяжёлая, с кольцами, словно печать: «стоп». — Ты не так поняла… Я подумал… — начал он, проводя пальцами по щетине, будто пытаясь стереть неловкость. Алтын, не дав договорить, шагнула почти вплотную, и горячий шёпот резанул, как лезвие: — Махинур… Её бы ты тоже сразу в постель потащил, да? Взгляд мужчины посуровел: мягкий янтарь сменился сталью. — Сейчас здесь только ты и я. Между нами… Слова зависли, но её взгляд уже скользнул на его губы, отмечая их властную линию, блеск тихой влаги. Она подняла глаза к его и тоном безжалостного судьи спросила: — А что между нами, Господин Бехрам? Скажи-ка мне. Он вдохнул, будто собирался выговорить целую проповедь, но не успел: — Нечего ответить? — сама закончила она. — Потому что между нами ничего нет и быть не может! Забей себе это в голову, ясно? Алтын развернулась, шелест коснулся его бедра, и она сделала первый шаг прочь. Рука Бехрама — быстрая, как хлыст, ухватила её за локоть и развернула. Волосы хлестнули его по щеке пряным ударом. — Алтын, не играй с огнём. Сгоришь, девочка… — низко прогудел он. Она ухмыльнулась, в глазах злорадная искорка: — Я не сгораю. Я зажигаю. Смотри, не стань угольком раньше меня. Большим пальцем она легко коснулась его губ — чувствовала, как они ещё пульсировали от недавнего поцелуя, — стирая след своей помады. — Приведи себя в порядок. Ты ведь влиятельный человек, тебе пристало быть безупречным. Он отпустил её, пальцы разжались медленно, будто на силе воли держались от нового рывка. Ключи в его ладони зазвенели нервным металлургическим эхом. — Давай я отвезу тебя, — предложил он глухо, словно признавая оружие, но не битву. — Обойдусь без провожатых. Бояться мне некого, — вскинула она подбородок и коротко, почти весело рассмеялась — смех лопнул стаккато и растворился в ночи. — Безумная, — прошипел он себе под нос, но в голосе звенело восхищение. Они вышли к дороге. Поток огней тёк непрерывной ленточкой. Алтын подняла руку, поймала первое же такси. Прежде чем сесть, повернулась: — Чего ты ждёшь? Езжай. — Увижу, как ты уедешь, — упрямо ответил он. — Я, как-никак, отвечаю сейчас за твою безопасность. Она покачала головой, забралась на заднее сиденье и хлопнула дверцей. Перед тем как стёкла поднялись, проскользнул её тихий голос: — Чао, Господин Бехрам. Он махнул — жест рваный, нетерпеливый; пальцы до боли в суставах желали вернуть её за лацкан, к себе. Фары такси растворились в неоновых коридорах Стамбула — и вместе с ними уехал запах её духов, горький шоколад с дымной ванилью, до которого Бехрам ещё тянулся ноздрями. Он прикусил нижнюю губу, вспомнив, как эта же губа минуту назад была под её бунтарским зубом, как ладонь Алтын, недавняя горячая, стыдливо захлопнулась на его затылке, притягивая. Жар волной подкрутил внутри живота; пальцы сжали связку ключей до хруста металла. Алтын откинулась на спинку такси, прижала ладонь к губам, будто запирая распахнувшуюся в сердце дверцу. Машина катилась, меряя кварталы, но она слышала только торопливый гул крови в ушах. Образ: его глаза — тёмный мёд со вспышкой ревности, то, как пальцы твёрдо и нежно держали её, то, как они оба на секунду решили: мир может подождать. Она сделала глубокий вдох, выпустила его медленно, почти со стоном — в груди бился огонь, но поверх пламени застёгивался холодный корсет рассудка: «Хватит. Ни-че-го. Не может». В телефонном стекле отразилось её лицо — щёки порозовели, волосы растрепались, на нижней губе едва заметный след его зубов. Алтын провела кончиком языка и невольно улыбнулась; с той же скоростью улыбка погасла: — Аллах, что я творю… Такси свернуло в узкую улочку, и город вновь окунулся в свою обычную жизнь, но в сердцах двух людей — в машине, что уезжала, и на тротуаре, где стоял мужчина с дрожащими ключами, — все ещё гремела их личная гроза. Такси ныряло из одной узкой улицы в другую, поднимая за собой тонкие перья пыли. Сквозь щель приоткрытого окна тянуло прохладой Босфора, и Алтын старалась дышать глубже, чтобы утопить в лёгком солёном запахе собственное смятение. «Остановись же, сердце», — мысленно приказывала она самой себе. Но оно не слушалось: дёргалось в груди, будто птица, которую только что вытащили из клетки и тут же попытались запихнуть обратно. Воспоминание о поцелуе вспыхивало раз за разом, как вспышка фотокамеры. Уши ещё помнили его шёпот «Поехали ко мне»; тело помнило, как твёрдо держали его сильные руки. Алтын потерла запястье — там остался едва уловимый след его хватки, будто тонкий браслет из огня. «Мафиозник», — она нарочито бросила про себя слово с презрительной насмешкой, надеясь, что ярлык потушит жар. Но ярлык сгорел, как сухая бумага, оставляя только запах гари и раскалённую крошку углей под кожей. — Госпожа, всё в порядке? — голос таксиста прорезал головокружение. — Да, — ровно, даже чересчур холодно ответила Алтын, собирая волю в кулак. Она закрыла глаза и попыталась вызвать образ Синана: спокойное лицо, мягкие черты, бесконечно деликатная улыбка, которой он встречал её по утрам. Когда-то этот образ дарил тёплую уверенность. Сейчас — как картинка, вырезанная из журнала: ровная, без запаха, без пульса. «Я люблю Синана. Это мой муж. Я обязана любить его», — твердил ум. Но тело, предательски рябью под кожей, помнило чужой запах — смолы, кожи и горькой ванили. Алтын стиснула зубы: «Это миг глупости. Миг. Больше ничего». Она заставила себя вспомнить все, чем Бехрам её раздражал: его властность, самоуверенный тон, то мрачно-мягкое «не играй с огнём». Но вместо возмущения из памяти всплыло, как он слегка дрогнул, когда она стёрла помаду с его губ… В груди сделалось тесно. Алтын опустила стекло ещё ниже, чтобы ночной ветер хлестнул по щекам и остудил кровь. — Здесь сверните, — приказала она, хотя до особняка оставалось ещё три квартала. Хотелось пройтись, подышать, унять дрожь в коленях. Таксист поставил машину к обочине. Она вышла, запахнула пальто и медленно пошла по мостовой. Камни под каблуками отдавались лёгким эхом, и каждое эхо шло в унисон со стуком сердца. «Свести всё к делу… Только ребёнок Махинур, вот и всё. Это граница, через которую ни шагу», — повторяла она, словно мантру. Она даже не поняла, как оказалась у ворот особняка. Фонари заливали сад маслянистым светом, и макушки кипарисов дрожали на ветру. Охранник приветливо склонил голову: — Доброй ночи, Госпожа Алтын. Она ответила кивком, но взгляд задержался на его кобуре: чёрный холодный металл отражал лунный луч. «Оружие. Сила. Власть». Всё то, чем дышит мир Бехрама. И почему-то именно в этот момент по коже пробежал сладкий ток. Алтын резко отвернулась, вошла в дом и закрыла за собой тяжёлую дверь, будто пыталась захлопнуть доступ собственным мыслям. Тем же временем, на набережной, Бехрам всё ещё стоял, сцепив руки на затылке. Фары чужих машин мазнули по мокрым плитам, ветер бил в лицо солёными брызгами. «Какого чёрта ты творишь?» — спросил он себя вслух. Он любил Махинур. Или… любил её образ? Ту хрупкую, невинную девушку, которую город покалечил, а ему хотелось защитить? Любовь к Махинур была как старая клятва: однажды данная, она обязывает. Но от клятвы не трепещут пальцы, не горит кровь так, что хочется швырнуть машину в кювет, добежать до женщины и снова поймать её за талию. Бехрам сорвался с места, пригнул голову — остаточный запах Алтын всё ещё висел в воздухе, будто дразнил. Он сел в «Mercedes», хлопнул дверцей так, что сработала тихая сигнализация соседнего авто. — Она ведь решила, что я хотел её затащить в постель, как трофей… — пробормотал он, упрямо уставившись в чёрный руль. — Чёрт. Перед глазами всплыл миг, когда она тронула его губы пальцем: маленькое электричество, которое пронзило до поясницы. «Не играй с огнём, сгоришь девочка», — пафос, да. Но то, как она бросила ответ, — «Я зажигаю» — это было чистой правдой. Раз и вспыхнула. Он ударил кулаком по приборной панели. Мягкий пластик чуть пружинил, принимал удар. Сердце же нет. Бехрам впервые за долгое время не знал, какой приказ отдать самому себе. «Поехать к Махинур? Проверить…» Нет, он чувствовал, что в её доме сейчас тишина, что она спит, защищённая сестрой и камерами, и не нуждается в его ночных метаниях. «Хочешь убедить себя, что всё ещё любишь её? — ехидный внутренний голос усмехнулся. — А если любовь, которую ты носишь, уже не к той, кто сейчас сладко спит в своей комнате, а к той, что сейчас задыхалась от твоего поцелуя?» — Нет! — первый раз за вечер он крикнул. Пугливый прохожий обернулся, ускорил шаг. Двигатель взревел. Он поехал, но через квартал неожиданно свернул — не к дому, не в офис, а на ночную автомойку. Поток горячей воды ударил по крыше «Mercedes», и он вдруг понял дурное желание: смыть с машины — а заодно и с себя — оставшийся аромат женских духов, тонкий след прикосновений, невидимую помаду на нижней губе. Но сколько бы струи ни лились, память не смоешь. Алтын поднялась к себе, сбросила пальто на кресло и застыла у зеркала. На шее — едва-едва заметное розовое пятно — место, где шершавые подушечки его пальцев сдавили кожу. Она провела кончиком ногтя по отметине — вспышка, будто снова ощутила его ладонь. Губы вздрогнули. «Не вздумай, — приказала она отражению. — Не смей делать из этого слабость». Но глаза, потемневшие, упорно выдавали то, что внутри — далеко не слабость, а тугой, скрученный в спираль импульс, пружина, готовая сорваться. Алтын сняла серёжки, браслет, каждое украшение — маленький ритуал возвращения в привычную роль хозяйки дома. Руки делали всё автоматически, а мысли бежали снова к тому моменту у фонтана. «Мы оба сказали, что любим других. И всё-таки…» Внутри что-то горячо заныло. Она представила: что, если бы тогда не оттолкнула, если бы согласилась сесть к нему в машину? Увидела себя, шагающую по его пентхаусу, тёмные окна Босфора, запах кофе, сильные руки за спиной… Алтын одёрнула воображение. «Довольно! — крикнула сама себе. — Очнись. Это не твоё. Это чужое. И опасное». На тумбочке звякнул телефон: «Сообщение от Бехрам». Она застыла, глядя на экран. Но блок-экран показывал лишь непрочитанный значок и первые слова: «Прости…» Она схватила аппарат, уже почти свайпнула, но вместо этого выключила его. Погасший экран вернул отражение её собственных глаз. У автомойки поток воды стих. Бехрам вышел из машины, стряхнул с волос брызги. В памяти всплыла мягкая линия её лопаток под тонкой тканью тренча, еле уловимый вздрагивающий вдох. Он достал телефон, набрал сообщение — «Прости, я был резок. Обещаю…» — и дальше пальцы замерли. Что он может обещать? Что больше не прикоснётся? Что не будет требовать? Ложь. Через минуту он стёр строку, оставил одно слово: «Доброй ночи». Нажал «отправить», но сеть запищала: «Абонент недоступен». Уголки его рта дёрнулись. «Правильно. Закрылась от меня». Он сел в машину, но не тронулся. Руки лежали на руле, и внутри шёл тихий бой: верность долгу против сырого живого пламени, которое женщина-молния раздразнила одним поцелуем. – Успокойся, Бехрам. Ты контролируешь ситуацию, – сказал он себе вслух. Голос прозвучал глухо, неуверенно. И снова образ упрямой ухмылки Алтын: «Я не сгораю, я зажигаю». Он невольно улыбнулся — и тут же стёр улыбку, будто преступное пятно. Хлопнул ладонью по рулю, включил зажигание и поехал сквозь ночной город, повторяя, как заклинание: — Только Махинур. Только ребёнок… Ночь над Стамбулом тянулась густым бархатом. Где-то в особняке женщина, спрятав телефон в ящик, никак не могла заснуть, перекатываясь в постели, прислушиваясь к каждому удару сердца. Где-то в движущемся «Mercedes» мужчина, прикусив губу, раз за разом заставлял себя сосредоточиться на дороге, а видел перед собой только её отражение в тёмном стекле. Двое упрямых, пылающих, каждый в своей крепости, держали оборону против внезапного чувства, которое нельзя вписать ни в клятвы, ни в сделки. Но чем крепче сцеплены двери их воли, тем громче за ними рычит новый огонь, готовый выдуть всё до тла. А пока город дышал, башенные часы отсчитывали секунды тишины — время перед грозой.